Накинув плед на плечи, Харт вышел в сетчатую дверь дома Альмы и Дианы, чтобы западный ветер Бушонга взъерошил ему волосы, которые снова нуждались в стрижке. Он смотрел, как садится за поля солнце, думал, сколько раз приходил сюда с Грэйси, и впервые вспомнил ее с радостью. Горе никуда не делось, но теперь он мог испытывать и радость в равной мере.

«Может, другую собаку завести?» – искренне подумал он, и тут к нему вышла Альма. Так они и стояли, пока солнце опускалось за горизонт, погружая их лица в тень, скрывая в полумраке.

– Ты как? – спросила она.

Харт подумал придержать мысли, но какой тогда был смысл налаживать отношения с Альмой, если он намеревался и дальше держать все в себе?

– Разваливаюсь, но держусь.

– Разваливаешься, потому что Мёрси тебя выставила?

– Это одна из причин. Все было так хорошо, а я все сломал.

– Извиниться пытался?

– Это такой косяк, когда извинениями уже не поможешь.

– Что бы там ни было, мне кажется, произошедшее между тобой и Мёрси больше помогло, чем навредило.

Харт кивнул. В сумеречном мире было проще говорить с подругой – все казалось смутным, едва заметным. Он чувствовал себя смелее. Заговорил снова.

– В прошлом месяце библиотекарша в Херингтоне помогла мне разыскать жену и дочь Билла. Жена уплыла по Соленому Морю одиннадцать лет назад, но дочь до сих пор живет на юге Хонека. Она стоматолог, вышла замуж, двое детей. Как будто неплохо поживает. Она написала мне вежливое письмо, но было очевидно, что продолжать переписку не намерена. Она не хочет даже думать о Билле. Я уловил.

К его изумлению, Альма мягко обняла его за талию. Впрочем, могла бы не осторожничать. Раны уже почти зажили. От такого проявления чувств в глазах защипало, а в горле пересохло.

– Ты хороший человек, Харт.

– И отвратный полубог. – Он рвано вздохнул. Под ночным небом он казался себе маленьким, голос срывался, когда он заговорил снова. – Как у тебя получается?

– Что получается?

– Жить как нормальный человек, хотя ты не уверена, умрешь ли.

– Какие есть варианты?

– Не все так просто.

– Да просто все. – Она убрала руку с его пояса и встала перед ним. Свет из кухонного окна осветил лицо, и аквамариновые глаза заблестели в сумерках. – Шансы на твоей стороне. Ну то есть сколько полубогов ты знаешь?

– Десять-одиннадцать, все маршалы.

– А про скольких из них ты точно знаешь, что они бессмертны?

– Одна.

– Рози Фокс?

Харт кивнул.

– То же самое. Новые Боги – не Старые. Это поколение, отдалившееся от Неведомого, и честно говоря, я думаю, они мало чем от нас отличаются. Полукровки от Старых Богов оказывались бессмертными куда чаще, и большая их часть смогла пробраться вон туда. – Альма кивнула на звезды. Вдруг Харту на ум пришло одно из писем Мёрси. Он буквально видел, как слова вьются по листу.

Наверное, я смогла посмотреть на вещи со стороны – если говорить точнее, ты помог мне посмотреть со стороны, поднять взгляд на ночное небо и ощутить себя частичкой чего-то большего.

– Я понимаю, почему ты беспокоишься, и, если честно, беспокоюсь за тебя, – продолжала Альма. – Хотелось бы верить, что быстрое исцеление – это и есть дар. Но если… Остается только разбираться со всем, когда придет время, как делают остальные.

Харта подмывало рассказать ей о своих дарах и о том, что случилось с Биллом, но он решил оставить это на другой раз. Вместо этого он потряс их обоих, притянув Альму к себе. Она громко шмыгнула носом, уткнувшись ему в грудь.

– Дубина, – обозвалась она, но обняла еще крепче.

* * *

Харт без сна лежал на гостевой кровати, а перспектива бессмертия нависала над ним и казалась скорее фактом, чем вероятностью. Пружины возмущенно крякнули, когда он перевернулся на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Гостевая кровать была лучше, чем раскладушка в палатке, но она бледнела в сравнении с гигантским мягким матрасом Мёрси. Опять же, любая кровать без Мёрси казалась пустой. Он гадал, уйдет ли эта пустота со временем. Частично надеялся, что да, частично – что нет.

Он вспомнил, как Мёрси стояла на тротуаре в своей желтой юбке, а бродяга тянулся к ней разлагающейся рукой. Вспомнил, как Дакерс за спиной отбивался от стаи очень далеко от границ сектора 28. Вспомнил Билла, окровавленного, агонизирующего, умоляющего проколоть ему аппендикс, чтобы не восстать. Вспомнил улыбающихся жен и влюбленных мужей, и все семьи, чьи жизни были разорваны в клочья бедой с бродягами в Танрии, бедой, которая медленно просачивалась и за пределы Мглы, бедой, которая с каждым днем лишь усугублялась. А он лежал тут, на кровати, когда только он один во всем мире мог избавиться от нее раз и навсегда. Он знал, как поступить, и чем больше думал об этом, тем яснее понимал, что должен.

Если получится, Дакерс и другие жители Танрии будут в безопасности, и Мёрси и все остальные в приграничных городках – тоже. Если провалится – по крайней мере, выяснит, смертен он или нет. Тридцать шесть лет он не знал, что его ждет, и это медленно убивало его. Сегодня Харт наконец-то собрался пожить.

Он вытряхнул рюкзак, потому что все необходимое было на базе. Подумал, не взять ли дедушкины часы, но решил оставить. Завел, положил на тумбочку и понадеялся, что они все еще будут тикать, когда – и если – он вернется.

На рассвете он поднялся и прокрался на цыпочках вниз – прижать ладонь к двери спальни Альмы и Дианы, будто пытался передать через дерево все свое тепло и благодарность.

– Спасибо, – прошептал он.

Потом он выбрался из дома, тихонько прикрыв за собой входную дверь.

* * *

Харт остановился в Майетте, чтобы угоститься завтраком в «Птичке». За тем же столом, где они ругались с Мёрси, он провел пару часов, дочитывая «Враги и любовники», которую захватил в библиотеке, когда в последний раз заезжал в Херингтон. Он решил, что раз не может больше любить саму Мёрси, то будет любить ее через страницы ее любимой книги. Он растворился в чтении, видя собственное одиночество и раскаяние в Сэмюэле Данне, и, как Сэмюэль, он немного тянулся к дерзкой Элизе Кэнондейл. Дочитав, он заметил, что официант прожигает его взглядом за то, что слишком долго сидит. Он расплатился, оставив гигантские чаевые, и послушал, как весело звенят колокольчики над закрывшейся за ним дверью.

Прыгнул в баржу и поехал в Херингтон. На улице было непривычно прохладно, и он до десяти простоял у библиотеки, дожидаясь, пока она откроется.

– Доброе утро, маршал Ральстон, – Мэйбел Скотт, любимая библиотекарша Харта, отперла дверь и поздоровалась с ним. – Что найти для вас сегодня?

– Сегодня ничего. Я принес книги, но новых брать не буду.

Она показала на металлическую прорезь в кирпичной кладке здания.

– Знаете, тут можно оставить книги, не дожидаясь открытия.

– Знаю, но хотелось поблагодарить вас за то, что снабжали меня книгами все эти годы, – сказал он, передавая ей стопку принесенных книг.

– На здоровье. Ой, «Враги и любовники»! Обожаю ее.

– Я тоже, – ответил он, а потом пошел к барже, сел и покатил к Северной базе. Не то чтобы дома кто-нибудь стал задавать вопросы, но казалось логичнее войти в Танрию там, где никто не знает, что он не на работе. Мимо магазина решительно прошел и направился к оружейным шкафам, где взял еще один мачете с ножнами и ремнем, два дополнительных мини-арбалета, две коробки болтов и кинжал на руку. Вообще-то Харт всегда считал, что такие кинжалы – это сплошной выпендреж. Сегодня же казалось, будто он точно пригодится. Мимо сигнальных ракет прошел по той же причине, что и мимо магазина: смысла не было.

– Дедушка Кость, ты армию снаряжаешь или что? – заметила женщина, которая отмечала взятое оружие, дымя сигаретой в желтых зубах.

Харт ничего не ответил. Упаковал все и пошел к стойлам. Их с Дакерсом встреча со стаей бродяг была меньше двух недель назад, но Солелиз каким-то образом оказался на Северной базе, будто сама Невеста Удачи привела его сюда.

– Ну и дела, – буркнул Харт, но потом вспомнил, как этот монстр остался и спас Дакерса из поднимающейся воды, как он не испугался бродяг той ночью. Погладил эквимара по мягкому носу, до нелепости нежному под мозолистой ладонью.

– Знаешь, что? Работка для такого мудака, как ты.

Он оседлал эквимара и поехал в Танрию, увешанный оружием и без еды, потому что оставаться надолго не планировал. На полпути остановился, чтобы Солелиз отдохнул, пощипал травку и поплескался в ручье, пока Харт согрел чаю и сгрыз яблоко. Такой себе последний ужин, но он всецело наслаждался чаем. Тихо сидел, прислонившись к стволу дерева, и отхлебывал. Вспоминал одного за другим близких, отбрасывая раскаяния и сожаления, которые обычно шли в комплекте. Теперь ему хотелось оставить лишь любовь.

Мама.

Дедушка.

Тетя Пэтти (немножко).

Билл.

Грэйси.

Альма.

Диана.

Дакерс.

Мёрси.

Хотелось напоследок еще раз перечитать письма Мёрси, но он бросил их у нее в квартире в ту проклятую ночь, когда она прогнала его.

Когда чашка опустела и никаких причин медлить не осталось, он вытянул эквимара из ручья. Солелиз дернул головой, не желая выходить на сухую землю.

– Ты, возможно, последнее живое существо, которое я вижу на этой земле, так что прекращай вести себя как скотина, – велел ему Харт.

Солелизу было все равно, а вот Харт внезапно проникся. До этой секунды он подавлял страх, но теперь, когда оказался на последнем отрезке пути, страх пополз по спине и втянулся в легкие. Он закрыл глаза и вспомнил руки Мёрси у себя в волосах и большие пальцы, стирающие слезы с его щек.

«Не смей туда возвращаться. Даже не думай пытаться снова открыть эту дверь».

Интересно, она снова рассердилась бы на него, узнай, что он собрался сделать? Или когда открылась его ложь, он стал ей безразличен? Мысль о том, чтобы причинить ей еще больше боли, была невыносима, но он соврал бы, скажи, будто не хочет, чтобы она по нему горевала. Каким бы самовлюбленным ублюдком это его ни выставляло, он все равно хотел быть ей важным. А поскольку к Мёрси прижаться он не мог, он обнял за шею Солелиза, зарывшись лицом в скользкую гриву, пока не понял, что готов, а потом влез в седло с четкой и твердой решимостью.

В сектор 28 он приехал на закате и остановился, глядя на дом в поле с той же самой точки, с какой смотрел много лет назад вместе с Биллом. Учитывая, что в тот раз все провалилось, может быть, следовало зайти с другой стороны, но если Харт собирался закончить начатое, нужен был полный круг. Начал он отсюда.

– Если начнется жара, убирайся отсюда. Понял? – велел Харт Солелизу, который затопал и зафыркал. Эквимар уже нервничал, ощущая неправильность этого места. Харт надеялся, вдруг он сможет направлять его коленями, чтобы освободить обе руки для арбалетов, но понял, что этого никак не получится. Левой пришлось взяться за поводья, а для защиты остался лишь шестизарядник в правой.

«Значит, так», – подумал он. В десятый раз за десять минут он проверил, заряжены ли арбалеты в кобурах. Подергал рапиру в ножнах, коснулся рукояти каждого мачете за спиной. Кинжал на руке мешал с непривычки, но Харт его оставил. Лучше больше, чем меньше. Выдохнул так, будто пытался избавиться от бурлящих в голове мыслей. Потом намотал поводья на левый кулак и пришпорил Солелиза.

Жеребец вылетел из-под деревьев на открытое место и тут же начал рвать поводья, пытаясь повернуть назад, когда первые бродяги вышли навстречу. Харт тянул изо всех сил, удерживая эквимара. Аккуратно прицелился, нажал на спуск и уложил одного. Душа выскользнула из тела, а на поле ковыляли другие бродяги, отрезая его от дома. Харт прицелился в другого, промазал, прицелился снова – и уложил очередной захваченный труп. Еще выстрел. Еще. Еще. Мчась по лугу на паникующем Солелизе и едва удерживая тварюгу, он отшвырнул разряженный арбалет и выхватил следующий. Упало, выпустив души, несколько бродяг, но пришли другие, больше и больше, и стена между Хартом и его целью все ширилась. Он выхватил из кобуры последний арбалет, а когда в этом закончились болты, потянул из-за спины мачете.

Эквимар со всадником врезались в тела. Харт попытался прорубить дорогу, но прежде чем прорвался на ту сторону, Солелиз завизжал, пронзив криком сумерки. Он забился, разбрасывая бродяг, и скинул Харта в самую гущу.

Харт врезался в трупы – и свежие, и гнилые – и выронил мачете. Его окружало море бродяг, тащило вниз. Зубы впились в плечо, в живот, в голень – изысканная симфония боли. Костлявая рука схватила за горло. Он схватил то единственное оружие, до которого мог дотянуться – кинжал – и отрезал руку в запястье. Бродяга заверещал, а Харт пнул его в грудину, отбрасывая в смертоносную орду.

Изо всех сил стиснув кинжал, Харт бил без цели, без мысли, расчищая над собой пространство. Выполз на трупы, отпинался от бродяги, вцепившегося в лодыжку. Его болтало по всему этому дикому сборищу, пока он не встал на ноги. Окровавленный, измученный, он спрыгнул со спины очередного бродяги, приземлился, покатился по земле, вскочил, чтобы не дать снова навалиться на себя.

Дом стоял перед ним в каких-то тридцати шагах. Он еще успел подумать: «Да хоть в миле», прежде чем пришлось опять отбиваться. Он понимал, что от всех не убежит, но все равно рванул вперед, хотя укушенная нога горела огнем.

Его хватали чьи-то руки, и он отрубал их уцелевшим мачете. В горло вгрызались чьи-то зубы, и он бил кинжалом. Его пытались остановить – он вырывался. Вокруг копилось все больше и больше расчлененных тел, пока он пробивал, прорубал, прорезал себе дорогу к дому, а кровь заливала один глаз, хлестала из носа, стекала в глотку и впитывалась в одежду. Он размахивал клинками, рубя тела на куски. Кашлял и плевался кровью и все равно шел вперед, шаг за шагом, фут за футом.

Он упал на ступеньки крыльца с бродягой на спине, успев при этом схватить бродягу и швырнуть на деревянные доски. Проткнул твари аппендикс кинжалом. Душа вырвалась наружу, когда он с мокрым чавканьем вытащил кинжал и поднялся на колени. Потянулся к дверной ручке, и на него бросился другой бродяга, схватил и оторвал окровавленными зубами кусок мяса с предплечья. Харт взвыл от боли, в глазах померкло. Кинжал выпал из бесполезной руки и покатился по крыльцу.

По его крыльцу. Харт знать не хотел, Дом Неведомого ли это или просто смерть, которая ждала его в Танрии, прикидываясь местом из его детства. Насколько он видел, это был его дом. На тех старых качелях дедушка укачивал его перед сном. На тех ступеньках он сидел с мамой, и у обоих в руках капало мороженое в рожке. Тут он не мог ошибиться: это был его сраный дом.

Стиснув зубы, Харт взмахнул мачете и отрубил бродяге голову. На одной руке и коленях дополз последние два шага до двери. С криком боли рывком поднялся на ноги, потянулся сквозь огоньки душ, собравшихся у двери, и схватил ручку здоровой рукой.

Дверь была заперта.

Он дернул еще раз.

Заперто.

Он разогнал души, висящие у самого лица, и с рыком врезал клинком по дереву, но дверь не поддалась.

– Сроду эту дверь никто не закрывал! – невнятно заорал он сквозь выбитые зубы.

Тут он вспомнил, что людям не просто так дарили при рождении ключи – и удостоверения на шее тоже имели форму ключа. Трясущейся рукой он стянул с шеи цепочку, перехватил ключ «Бердсолл и сын», пихнул в замок и попробовал повернуть. Тот не поддавался. Штифты не двигались.

– Да пошел ты на хрен! – заорал Харт на Привратника, на бога, который должен был ждать его у двери, когда по ступенькам влезли еще два бродяги. Обнажил рапиру, проткнул одного, следом второго. Души улетели в темное небо.

К нему шли новые. Он понял, что умрет тут. Чувствовал, как утекает жизнь. Голова цеплялась за воспоминания о Дакерсе, и Альме, и Диане, и Мёрси, и Мёрси, и Мёрси, но он испытывал такое облегчение от того, что все-таки оказался смертен.

Он бросил рапиру, зажал немеющими пальцами ключ матери, сунул его в замок и повернул по часовой стрелке. Штифты клацнули в ответ и встали на место. В груди затрепетала надежда, Харт подтянулся и подергал ручку. Дверь оказалась тяжелой, очень тяжелой, будто из свинца, а не из дерева. Он надавил изо всех сил, но она едва шелохнулась. Харт со стоном навалился плечом, затем всем телом, приоткрывая дюйм за дюймом. Он пачкал кровью дерево. Он весь горел от боли. С легкими было что-то не так. Ему оставалось последнее дело – медленно открыть дверь, которую видел только он.

Позади вдруг обрушилась тишина. Он увидел, как одинокий янтарный огонек души затрепетал у него над плечом и втянулся в дом. Следом – еще один. Еще пять. Десяток. Дюжины.

Харт поднажал, втиснулся в проем, подпер ногой и всем телом не давал закрыться двери, которая пыталась раздавить его.

Души хлынули потоком, подняв ветер, который пробирал до самых костей. Одно за одним падали на лугу и дальше тела бродяг – возвращались к земле, когда мертвые наконец отправлялись домой.

Харт закричал – долгим сдавленным звуком – но не отпустил бы ни за что, не сдвинулся бы с места, пока все заблудшие души в Танрии не уплыли в руки Неведомого. На этот раз он не собирался подводить Билла, а уж тем более – Дакерса или Мёрси.

Души все летели, сперва яркими волнами, потом свободнее, как искорки над костром, но ветер все хлестал. Крик Харта истаял во вздох, а вздох замер. В глазах померкло и расплылось. Ветер был такой сильный, что рука соскользнула с косяка, а Харт больше не смог вспомнить, зачем вообще стоял тут. Он слышал тихий, влажный зов эквимара, будто волны моря, шепчущие песку во время отлива, и повернулся посмотреть на Солелиза на краю поля, усеянного трупами, – тот пасся, склонив длинную шею. Больше не в силах держаться, Харт разжал пальцы. Ветер внес его внутрь, и последнее, что он увидел – его собственное тело, упавшее на доски крыльца, а потом дверь захлопнулась за ним.