«Давай, расскажи ей уже», – думал Харт, пока они одевались к ужину, но была еще одна вещь, которую требовалось прояснить, прежде чем она вышвырнет его на обочину. Если решит вышвырнуть. «Пожалуйста, не вышвыривай меня!» – мысленно умолял он ее. А вслух сказал:

– У меня есть предложение.

Мёрси подняла бровь, и хотя он весь трясся от волнения, он рассмеялся.

– Не такое предложение.

– Ладно. Выкладывай. – Она влезла в платье и повернулась, перекинув волосы набок, чтобы он мог застегнуть молнию. Возможно, это был последний раз, когда он делал такие интимные вещи, как застегивание ее платья, и в этой перспективе необходимость рассказать правду привлекала еще меньше.

– Может, я буду тебе помогать? С работой?

– В каком смысле?

Она повернулась к нему, и он взял ее руки в свои.

– Что, если я найму юриста, чтобы помочь отбиться от Каннингема и Эфтон?

– В смысле, ты заплатишь юристу?

Он кивнул.

– Нет.

Отказ был быстрее и решительней, чем он ждал.

– Разреши мне помочь.

– Категорически нет.

– У меня есть деньги.

– Отлично. Откладывай. – Она отняла руки, и ему уже показалось, что он ее теряет.

– На что? Я никогда их не тратил. И я… – «Я люблю тебя», хотел сказать он, но у него не было права на такое до тех пор, пока не расскажет о письмах. – Я беспокоюсь о тебе и о том, что с тобой происходит.

– Я знаю, ты желаешь добра, но это мое дело. Если я сама не удержу его на плаву, в чем смысл?

– Подумай над этим. Только и всего.

Уголки ее рта опустились, но это было недовольство, а не гнев.

– Ладно. Подумаю. Но если отвечу «нет», ты должен это принять. Ладно?

– Ладно.

«Рассказывай. Прямо сейчас», – велел он себе, когда они повели Леонарда поиграть с палочкой в парк за ратушей, чтобы убить время до ужина, но снаружи было так ветрено, что пришлось бы орать, а ему не очень хотелось признаваться криком.

«Дорогие боги, давай!» – молил разум, пока они с Мёрси шли к дому ее отца, а Леонард трусил следом, но она взяла его под руку, и он так и не рискнул потерять ее. А потом они стояли на крыльце, открылась дверь, Рой пригласил их войти, и он потерял возможность сказать то, что должен. Теперь ему предстояло пережить семейный ужин у Бердсоллов, прежде чем сообщить Мёрси о секрете, который засел внутри свинцовым шаром.

Первое, что заметил Харт дома у Бердсоллов – что здесь было громко, все, кажется, одновременно болтали и смеялись, и он никак не мог понять, каким образом всего несколько человек создают столько шума. Когда они зашли, Рой поцеловал дочь в щеку и улыбнулся Харту, пожимая руку.

– Рад, что ты пришел.

– Спасибо. Рад здесь оказаться.

Это была не совсем правда, но Рой хлопнул его по плечу приветливо (и вовсе не угрожающе), и Харт почувствовал, как расслабляется спина. Он пошел вслед за Мёрси к семейному алтарю и посмотрел, как она окунает пальцы в чашку с соленой водой и касается материнского ключа. Потом она прижала пальцы к его груди, туда, где висел ключ его матери, и он понял, что, если она порвет с ним, когда узнает про письма, он сломается и обратно уже не починится.

– Явились! – завопила из-за спины Мёрси ее сестра Лилиан и бросилась обнимать его за пояс – так же, как обнимала на празднике Дня Основателей, как Диана обнимала его с девятнадцати лет, и ему не было неприятно, потому что он не сомневался: она не стала бы так встречать, если бы сочла недостаточно хорошим для Мёрси. Он обнял ее в ответ, но несколько нервно.

– Ты знаком с Дэнни? – спросила Лил, ухватила Харта за запястье и потащила через столовую в кухню, где Зедди над плитой выделывал акробатические номера с луком и большой сковородой, а на стол рядом с ним опирался рыжий мужик.

– Ты, наверное, Харт. Я муж Лил, Дэнни. Рад познакомиться. – Харт пожал протянутую руку, Дэнни склонился к нему и прошептал: – Они кошмарные, но ты привыкнешь.

Лилиан коснулась руки Харта.

– Волнуешься? Не волнуйся. Выпей винца. Дорогой, налей Харту.

Дэнни послушался, выудив из шкафа бокал.

– Меня понизили от су-шефа до официанта. Этот мне не дает даже чеснок порубить.

Зедди фыркнул у плиты.

– Ты это называешь «порубить»?

– Харт быстро пьянеет, – предупредила Мёрси Дэнни. – Не горячись.

Лилиан взяла у мужа бутылку и наполнила бокал Харта до краев.

– Ух, будет весело! Давай, выпей за меня, а то мне нельзя. Тебе так повезло, что ты не беременный. – Лил театрально охнула и отставила бутылку на стол: – Так ведь?

Харт и без зеркала знал, что зарделся от макушки до пяток.

– Вроде нет.

Лилиан расхохоталась. Она совсем не напоминала сестру, но смеялись они одинаково. Дэнни обнял жену и прижал лицом к себе, чтобы спасти Харта от дальнейшего смущения.

– Прости ее. У нее фильтр барахлит.

– Но ты все равно меня любишь, – невнятно сказала Лил в мужнин свитер.

– Да.

«Соленое Море, – подумал Харт, – они очаровательные. Просто очаровательные».

Вечер с семьей Мёрси очень напоминал ужины у Альмы и Дианы, только шуму куда больше. В этом доме было уютно, он чувствовал это всем телом. Когда они уселись за стол, он уже не ощущал себя чужаком и совсем не испугался, когда Рой заговорил с ним за картошкой в мундире.

– Ты говорил, что из Арвонии, да, сынок? Болеешь за Анемонов?

– Серьезно, пап? – влезла Мёрси. – Он только присел, и ты уже пытаешь его насчет морского поло?

Но Харта одолело нелепое желание обнять этого грузного здоровяка, который назвал его сынком, и если Рой Бердсолл хотел обсудить профессиональное морское поло, Харта это всецело устраивало.

– В детстве болел за Анемонов, но я полжизни работаю в Танрии, так что теперь переметнулся к Гигантским Кальмарам Бушонга.

Глаза Роя затянулись дымкой. Он хлопнул Харта по спине.

– Дельный мужик. Он мне по душе, кексик.

Харта заполнило тепло, и красное вино, которое он едва пригубил, не имело к этому никакого отношения. Сидя на ужине Бердсоллов, слушая, как родные Мёрси перешучиваются, подначивают друг друга, смеются, он понял, что тоже начинает их любить. Если он каким-то чудом не потеряет Мёрси, то сможет стать частью их семьи. У него снова будет семья.

Внутрь просочилась струйка трусливого искушения. Так ли скверно, если он никогда не расскажет Мёрси, что был ее тайным другом по переписке? Чем теперь поможет признание о письмах? Ничем. Признайся он – и может потерять все, а если оставит рот на замке – обретет очень многое. И уж конечно, Дакерса он как-нибудь в этом убедит.

И едва он решил, что связанное с перепиской прошлое должно исчезнуть без следа, как Зедди, не кто иной, а именно Зедди запустил процесс краха его жизни, подняв бокал и возвестив:

– За Харта Ральстона: получил болт в бочину и чуть не помер, а два дня спустя уже сидит на семейном ужине у Бердсоллов!

Стол не отозвался восторженными криками. Рой, Лилиан, Дэнни и – хуже всего – Мёрси уставились на него с разными оттенками ужаса или тревоги. Харт нутром чуял, что дело плохо, хотя разумом и не понимал, почему.

Мёрси набросилась на него:

– Ты сказал «царапина»! Тебя подстрелили?

– Чуток.

– Как можно подстрелить «чуток»? – Голос Мёрси взвился.

– Заживает быстро, так что я не хотел тебя пугать.

– Конечно, я испугалась! Поверить не могу, что ты не сказал! А ты откуда узнал?

Последний вопрос был обращен к Зедди, и тут Харт понял, что он конкретно облажался.

– Утром пришло письмо от Пэна.

– Как это ты получил письмо от Пэна? В Танрии нет ящиков нимкилимов.

– Ага, но они с Хартом дали взятку своему нимкилиму, чтобы тот забирал письма.

Мёрси медленно обернулась к Харту, потрясенная и сердитая.

– Я… – начал он, но дальше не продвинулся. В ушах грохотала кровь.

– Ты сказал мне, что не можешь отправлять письма из Танрии.

– Я не совсем так сказал. – Едва договорив, Харт понял, что ошибся, о чем свидетельствовали ледяные кинжалы, летящие из глаз Мёрси и пронзающие его грудь.

Зедди сел и склонился к Лилиан.

– Харт попал.

– Он что, соврал тебе? – пискнула Лил и вонзила в Харта яростный взгляд.

Мёрси хлопнула ладонью по столу.

– Никого из вас это не касается! – Она ткнула пальцем Харту в лицо: – Кроме тебя! Пошли.

Харт чувствовал, как в ней, будто в чайнике, кипят гнев и унижение, когда она встала и чеканно вышла в дверь, которой хлопнула, едва он вышел следом на крыльцо. Он поднял ладони, извиняясь. Руки крупно тряслись. Он терял ее прямо на глазах и уже чувствовал, как радость утекает песком меж пальцев.

– Ни слова. Всю дорогу до дома я буду пытаться успокоиться, чтобы не придушить тебя, – предупредила она.

Харт робко кивнул.

За дверью поскреблись и заскулили, и кто-то приоткрыл ее, чтобы выпустить Леонарда, а потом снова закрыл. Псу не было дела до неизбежного краха жизни Харта, и он щеночком скакал вокруг.

Путь до квартиры Мёрси был трудным, но слишком коротким, и Харт не успел придумать приемлемого объяснения, зачем соврал насчет писем из Танрии. Теперь его могла спасти только правда – да и она вряд ли.

Он проследовал за Мёрси и Леонардом через контору «Бердсолл и сын», поднялся по лестнице, но дальше порога зайти не посмел, так что просто закрыл дверь за собой и навалился на нее спиной в поисках опоры. Мёрси прошла в зону кухни, достала из шкафчика стакан, налила воды и выпила залпом, стоя спиной к Харту. Когда вновь обернулась, в глазах больше не было ярости. Только боль, и это было бесконечно хуже.

– Я не понимаю, зачем скрывать от меня свое ранение или зачем врать насчет почты из Танрии. Все думаю: о чем еще ты не говорил?

– Понимаю.

– Давай начнем с того, что тебя подстрелили. Почему ты мне не рассказал?

– Наверное, показать будет проще.

Он расстегнул рубашку и поднял майку, чтобы размотать бинты и показать розовый шрам под ними. Мёрси подошла осмотреть рану – а скорее, ее отсутствие. Не нужно было быть доктором, чтобы понять: рана от мини-арбалета не может и не должна заживать так быстро. Харт прислонился головой к двери. Он не знал, о чем хотел бы поговорить меньше: об этом или о письмах.

– Доктор не сказала прямо, но я понял, что этот болт должен был стать смертным приговором. Однако же вот он я, – сказал он потолку. Харту казалось, что он взял лом и вскрывает себя перед Мёрси.

Она простила его достаточно, чтобы погладить по животу и коснуться груди над сердцем, под ключами.

– Ты хоть представляешь, как я рада, что это не смертный приговор?

Он задумался, будет ли она рада, что он не умер, на исходе ночи. Взял прядь ее волос, провел пальцами.

– Когда мне было семь, дедушка взял меня в цирк в городе. Я был в восторге, но первым делом мы попали на шоу уродцев. В том шатре почти все были полубогами. Я увидел там одну женщину, бессмертную, которая жила уже триста лет. Дело в том, что тело продолжало стареть. Я помню, что подумал: она ненастоящая, она не похожа на человека, но потом подошел, и она открыла глаза. Ярко-розовые. Я все кричал и кричал, и дедушке пришлось отвезти меня домой, но с тех пор эти глаза преследуют меня всю жизнь, каждый день.

Мёрси уложила голову ему на грудь и обняла. Он приехал в Итернити, чтобы рассказать о письмах, но внезапно понял, что собирается рассказать нечто иное, поважнее. Семнадцать лет он валуном носил вину на душе. Теперь собирался сбросить этот камень, и пусть катится с холма, что бы там дальше ни случилось. Если Мёрси после этого не отправит его собирать чемоданы, то простит что угодно.

– Давай присядем? – предложил он.

– Ладно.

Она пошла следом. Он сел на диван и порадовался, что она села рядом, а не напротив, в кресло, куда ему было не дотянуться. Он взял ее за руку, пока еще мог, и сказал:

– Я не в первый раз выжил, хотя должен был умереть. Но я забегаю вперед. Надо начать с начала. Я вырос на дедушкиной ферме в Арвонии. Нас было трое: я, мама и дедушка. Бабушка умерла до моего рождения, а тетя Патти уже вышла замуж, когда появился я. Славное место для того, чтобы растить детей. Но речь не о том. Одно из моих первых воспоминаний – огонек, плывущий по свежезасеянному кукурузному полю. Я помню, как спросил у мамы, что там такое, но она будто не поняла, о чем я спрашиваю. Я видел их и дальше, и к шести-семи годам уже понял, что мама их не видит, и дедушка тоже. Он умер, когда мне было девять – удар, упал замертво на поле прямо передо мной. Когда я увидел, что из его тела выходит такой же огонек, я наконец понял, что видел.

Мёрси сжала его руку.

– Ты видишь души?

Он кивнул.

– Как мамина покидает тело, я тоже видел. Такой вот потрясный талант полубога.

Вместо ответа Мёрси погладила его по руке.

– Это не все, – сказал он, и долго сдерживаемые слова полезли в рот, желая вырваться. – Когда я попал в Танрию, меня учил человек по имени Билл Кларк, но он был не просто наставником. Он научил меня основам, но еще он слушал меня, будто я говорил что-то важное, будто я был не просто пацан-несмышленыш. Он не хотел, чтобы я отставал по учебе, так что завел мне читательский билет и высмеивал, когда я начинал бурчать насчет чтива – история, философия, астрономия и всякое такое. В те дни я был словно губка, и он взял на себя ответственность, чтобы я впитывал правильные вещи. У него был прочнейший моральный компас, и он показывал собой пример того, каким следует попытаться стать. Не то чтобы у меня получалось жить по этим правилам.

Мёрси пихнула его:

– Не суди себя строго. Уверена, он гордился бы тобой, если бы увидел сейчас.

Он не стал мешать ей думать о нем лучше, чем следовало. Дальнейший рассказ мог изменить ее мнение.

– Знаю, что где-то есть бог, который меня зачал, но Билл стал мне отцом. Так что когда я приехал в Танрию и заметил там кучку летающих душ – больше, чем когда-либо видел зараз, – я рассказал ему об этом. А потом уложил первого бродягу, и из него вылетела такая вот душа. Так что все те, кто верит, что человеческая душа обитает в аппендиксе и что бродяги – это неприкаянные души, захватившие тело… Они правы.

– Ты знаешь, откуда берутся неприкаянные души?

Харт покачал головой.

– Знаю только, что их полно в Танрии – таких, кто не смог уйти в загробную жизнь по той или иной причине. Не знаю, почему, но они застряли там. Когда находят труп – или убивают кого-то – то занимают его. Вот так они живут, таким вот печальным образом. Так что можно проколоть аппендикс, но душа вылетает наружу и ищет другое тело. Если убить бродягу вне Танрии, душа пролетает сквозь Мглу и снова застревает.

– Я и не догадывалась.

– Это потому, что я никогда никому не рассказывал, кроме Билла.

– Но почему?

Харт пальцем мягко разгладил удивленную морщинку у нее на лбу и провел по чертам лица, такого прекрасного в мягком свете газовых фонарей, льющемся в гостиную.

– Тут никто ничего не сможет поделать. Мне ли не знать: я пытался. Мы оба пытались, мы с Биллом.

– В смысле? – спросила она с густой тревогой за него.

Он обнял ее, и она прижалась к нему. «Пожалуйста, не бросай свой Утыкательный Уголок», – мысленно взмолился он.

– Я не только души вижу. В сердце Танрии, в секторе двадцать восемь, посреди поля стоит дом. Никто больше его не видит, а я вижу. И наверное, эти души тоже. Там обычно толпятся бродяги.

– Потому что хотят войти?

– Потому что не хотят входить. Потому что не хотят, чтобы кто-нибудь открыл ту дверь.

– Это… просто дом или тот самый Дом? – тихонько, потрясенно спросила она.

– Я уверен, что тот самый.

Она замерла в его объятиях. Повисла долгая тишина, и наконец Харт горько рассмеялся.

– Самое безумное, что он выглядит, как мой дом – в смысле дом моего детства, в котором я вырос на ферме. Точно как он.

– Невероятно.

– Уверен, что каждый видит собственный дом, когда отправляется в Дом Неведомого, но кажется, видеть его при жизни не полагается. Я везучий.

– Думаешь, ты видишь собственную дверь в загробный мир, ждущую тебя в Танрии? Я думала, ты боишься, что не сможешь… – Мёрси не договорила, но Харт понял, как закончить.

– Не уверен, что это такое или почему оно там, зато точно знаю, что большинство людей мне бы не поверили, даже слушать не стали бы пацана. Билл выслушал, он и предположил, что это Дом Неведомого. В те дни мы еще разбирались, что делать с бродягами. Много маршалов лишились жизни на посту, Билл знал этих людей, дружил с ними. Так что он начал размышлять, что будет, если я дойду до того дома и открою дверь. Может, души всосет внутрь. Может, мы избавимся от всех бродяг, разом и навсегда. Может, спасем много жизней.

Мёрси так стиснула его, что нечем было дышать, но он продолжил рассказ:

– Когда мне было девятнадцать, мы решили попробовать. На полпути от деревьев до дома появились бродяги, они навалились со всех сторон. Я в жизни столько не видел. Билл зажег сигнальную ракету и велел мне пробираться к дому, а он будет прикрывать. Ну, я сделал как велено. Бросился бежать. Половина побежала за мной. Боги, они такие шустрые! Бродяги всегда намного быстрее, чем тебе кажется. Пришлось остановиться и отбиваться. Я оглянулся и увидел Билла. Его окружили со всех сторон, он истекал кровью. Голова, рука – отовсюду шла кровь. Он заметил, что я медлю, и когда закричал мне, чтобы не стоял на месте, когда на миг прекратил сражаться, они… Они погребли его. Не знаю, как еще описать. Они навалились на него, и больше я его не видел. Он велел мне бежать, добраться до дома, но я не мог оставить его умирать вот так. Так что побежал к нему. Пытался уложить каждого бродягу, который навалился на него, но они и в меня вцепились.

– Ох, Харт…

– Дай договорю. Дай выговорюсь. – Он прижал ее к себе, так сильно, что боялся причинить ей боль, но будто не мог остановиться. – Я справился. Уложил их всех, но подошли еще, и я не знал, что делать, потому что Билл был все еще жив. Он лежал на земле, и, блин, Мёрси, ему было совсем худо. И он сказал мне – умолял меня – не отдавать его им. Так что я… Так что я…

– Боже мой…

– Так что я сделал так, чтобы из него бродяги не получилось.

Мёрси не откликнулась, да он и не знал, услышит ли ее ответ. Он был далеко, стоял на поле, глядя, как боль кривит лицо Билла, когда Харт протыкает рапирой его аппендикс.

Когда он заговорил вновь, голос был ровный и нездешний.

– Остальные бродяги окружили меня, но я стоял и смотрел, как душа Билла полетела к тому дому, открыла дверь и пропала внутри.

– А ты? Что случилось с тобой?

Мёрси выскользнула из его рук и посмотрела на него со всем возможным сочувствием и добротой, и слеза, которую Харт не хотел бы проливать, покатилась у него по щеке. Сейчас, когда он все рассказал и отправил эту историю в неизвестность, он знал, что, если взглянет на Мёрси, совсем расклеится, так что глядел мимо, в темный дверной проем ее спальни.

– Прибыли маршалы, заметив наш сигнал. Уложили остальных бродяг и отвезли меня в больницу. Я выздоровел, хотя не должен был. То поле могло бы стать моей могилой. Та дверь предназначалась мне, но в нее ушел Билл. – Харт вытер мокрые щеки. – Надо было вернуться и попробовать завершить начатое…

– Нет.

– Но я не вернулся. Не смог. Не смог заставить себя вернуться. Дом все еще там, но я даже теперь не могу смотреть на него.

Мёрси погладила его по волосам, вытерла большими пальцами все еще слезящиеся глаза.

– Не смей туда возвращаться. Даже не думай пытаться снова открыть эту дверь.

– Открой я эту дверь семнадцать лет назад, сделай я, как велел Билл, он мог бы остаться жив.

– Или вы бы оба умерли. Ты не знаешь, бессмертен ли ты, Харт. И понятия не имеешь, что там за той дверью. Как не знал и Билл, если уж на то пошло.

– Ты что, не понимаешь? Я все равно что убил его!

– Нет, не убил! – Она схватила его за плечи, но он отшатнулся от ее сочувствия – которое его даже раздражало – и отодвинулся на диване. Она погладила его по руке, но он замер под ее прикосновением. Он не заслуживал утешений. Он не заслуживал ничего хорошего, раз уж Билл всего из-за него лишился.

– Не надо пытаться стереть мою вину, ладно? Не сотрется.

– Я не пытаюсь стереть вину. Я пытаюсь переложить ее на виновного.

Слова просочились внутрь ядом. Потому что, если виноват был не он, оставался только еще один человек, о ком она могла вести речь. Раздражение обратилось холодной враждебностью, стиснуло сердце ледяными пальцами. Он отпрянул от прикосновения Мёрси.

– Не надо, – предупредил он, но Мёрси не уловила. Она полыхала гневом, и гнев предназначался Биллу Кларку.

– Мне все равно, как сильно ты любил этого человека. Ты был ребенком. Он был взрослым. Он отвечал за тебя и за твое благополучие, но попросил рискнуть жизнью. И ради чего?

– Я маршал. Он был маршалом. Вся работа – это риск.

– Маршал или нет, но взрослый человек, который просит девятнадцатилетнего сделать до глупого опасную вещь – определенно не человек с моральным компасом.

– Ты его не знала.

– Может, и нет, но я знаю вот что: Пэну девятнадцать. Попросишь его открыть ту дверь?

– Он ее не видит.

– Не в этом дело!

Харт застыл статуей ледяного гнева, и раз он не стал отвечать на вопрос, Мёрси ответила за него:

– Ответ – нет, ты не попросишь, потому что у тебя-то моральный компас есть.

Она была права. Ни при каких обстоятельствах Харт не попросил бы Дакерса сделать то, что много лет назад попросил Билл, и он ненавидел ее, ведь она поняла нечто, чего он ухватить не смог. Он будто снова спорил с Альмой. Одним вопросом она смела все, что он знал – или думал, что знал – о себе, о Билле, о мире, как он его понимал. Он поднялся на ноги и пошел к двери.

– Что ты творишь?

– Ухожу.

Она побежала следом, встала перед дверью, скрестив руки.

– Харт, поговори со мной.

– Зачем? Чтобы ты рассказала мне, что лучший человек в моей жизни был мудаком, хотя ты вовсе его не знала?

– Я не говорю, что он был плохой.

– Верно, у него просто не было морального компаса.

– Это твои слова! – Мёрси сжала виски и глубоко вздохнула. Когда снова заговорила, голос был спокойный, но под поверхностью дрожал гнев. – Может, не надо было говорить этого, но тебе нужно понять, что ты не виноват в смерти Билла. Он сам оказался в той ситуации. И тебя в нее затащил. Так что нет, я не думаю и не желаю думать о нем хорошо. И неважно, знала я его или нет. Посмотри, что с тобой из-за этого стало.

Ее правда больно ударила его. Он так сжал зубы, что едва протиснул сквозь них едкий ответ, злобно кривя губы:

– Да. Я просто кошмар, правда?

– Прекрати выворачивать мои слова! Я пытаюсь тебе помочь!

– Не нужна мне твоя сраная помощь!

Он ушел в спальню в поисках рюкзака, но Мёрси пошла следом и встала в дверях.

– Конечно. Тебе ничего ни от кого не нужно. Замечательно справляешься сам.

Леонард валялся на кровати, раскинув брыли на рюкзаке Харта; он поднял влажные глаза и заскулил – и этот звук отразился в боли и обиде, копящихся у Харта в душе. Потому что Харт не справлялся. Вот почему он в итоге пришел к письму со словами «я одинок», которое добралось до единственного человека, способного стереть его в порошок, – человека, прямо сейчас стирающего его в порошок надругательством над памятью о Билле.

– Не уходи вот так, – сказала Мёрси, пока он пытался вытянуть из-под Леонарда рюкзак, но пес решил, что это такое перетягивание игрушки. Теперь Харт держался за лямку, а зубы Леонарда сомкнулись на днище. Пес игриво рычал, радостно колотя обрубком хвоста. Харт попытался выдернуть рюкзак, но Леонард не отпускал.

– Отдай! – потребовал он.

– Харт, прошу тебя, успокойся на минутку и поговори со мной.

– Отдай! – Он потянул сильнее, и лямка оторвалась. Леонард отпраздновал победу, тряся рюкзак, как пойманную добычу, и вещи разлетелись по всей комнате. Зубная щетка Харта. Расческа. Дезодорант. Чистая рубашка и белье. Книжка из библиотеки.

Письма Мёрси.

Леонард все еще довольно рычал, но в комнате воцарилась мертвая тишина. Харт в бессильном ужасе наблюдал, как Мёрси уставилась на пачку писем, перевязанных бечевкой, и ее собственный почерк глядел на нее в ответ.

Кому: Другу.

Недавняя злоба Харта испарилась, вся, целиком. Он не мог вздохнуть: ни набрать воздуха, ни выпустить его.

– Мёрси, – позвал он высоким тонким голосом.

Она резко повернулась, распахнула дверь квартиры и полетела вниз по ступенькам.

Харт рванулся за ней.

– Мёрси, постой!

Она забежала в кабинет и зажгла газовый фонарь. Потом пошла к шкафчику с документами и повела пальцами по надписям на ящиках, бормоча:

– Кого ж ты привез недавно?

Харт потянулся к ней, но она отпрянула. Дернула на себя ящик и принялась перебирать папки.

– Клэйтон, Коффиндаффер, Кордова… Кушман!

Она выхватила папку и ткнула Харту, у него внутри все оборвалось, такая ярость читалась на ее лице. Она бросила папку на стол и открыла. Рапорт был написан почерком Харта – угловатые буквы, которые она знала не хуже, чем свои собственные.

Она яростно глядела на него и ждала, что он скажет. Грудная клетка вдруг оказалась слишком тесна для растущего отчаяния, но Харт не мог придумать ни единого слова, которое могло бы починить то, что разрушила скрытая правда.

– Ты знал! – полыхала она. – Ты знал с самой «Птички». И ничего не сказал!

Он не отрывал взгляда от рапорта, всей душой жалея, что никак не может уничтожить эту улику против себя.

– Посмотри на меня, – приказала она.

Он сделал как велено, и ее яростные слезы прожгли дыру у него в груди. От ярости ее всю трясло, и волосы дрожали в ореоле света.

– Ты прикинулся, что… А потом переспал со мной?

– Я могу объяснить.

– Нет, ты мог объяснить – раньше – но не стал. А теперь не можешь, потому что я не намерена выслушивать твои оправдания.

Вокруг все рушилось. Он терял ее, всю ее – и Мёрси, и ее письма.

– Ты должна мне поверить, – умолял он.

Она прервала его горьким яростным смешком.

– Прости, что? Я должна тебе поверить? С чего бы? Чтобы ты придумал еще какой-нибудь способ пробраться ко мне в штаны?

– Я бы ни за что…

– Ты бы ни за что – что? Не солгал бы мне?

Харт спрятал лицо в ладонях. Он был не в силах вынести ненависть, льющуюся из нее.

– Я не хотел лгать, – провыл он в ладони, но она отняла его руки от лица.

– Нет, хотел! Именно что хотел! Нельзя нечаянно солгать. Солгать – это сознательный выбор.

– Мёрси, прошу тебя, мне так жаль…

– Не нужны мне твои извинения. И знаешь, что? Ты мне тоже не нужен.

Эти слова она не выкрикнула: их она произнесла равнодушно и четко, и это его убило. Он больше не плакал. Он больше не чувствовал ничего. Он больше не жил. Он существовал, вот и все.

– Чтобы ноги твоей здесь больше не было, – велела она голосом ледяным, как Соленое Море. – Если надо завезти тело, посылай Пэна. Понял?

Он не мог ни думать, ни говорить. Смог лишь кивнуть.

– А теперь убирайся.

* * *

Он не помнил, ни как ушел, ни как закрыл за собой дверь, ни как сел в баржу. Несколько часов ехал и не знал ни где он, ни куда направляется. Доехал до двухполосной водострады, когда нахлынула мучительная боль. Он свернул на обочину и дрейфовал в море. Его тошнило слезами, он не мог сдержаться: хлюпал, как ребенок, кашлял и хватал воздух. Он даже не знал, что взрослые умеют так плакать.

Наконец он окончательно вымотался, свернулся в кабине и уставился сквозь лобовое стекло на холодные звезды, на богов, которые пришли, и ушли, и были забыты. Смотрел, как над головой вращается небо, и мог думать только об одном: сердце разбито.

Он сам разбит.