На следующее утро после ужасающей ссоры с Мёрси в «Птичке» Харт слизнем лежал на своей беспощадной кровати в гостиничном номере, задернув занавески, и ждал, пока явится Дакерс с баржей. Очень хотелось, не приходя в сознание, проспать все утро. Не получилось, так что он решил почитать последнюю добычу из библиотеки – «Провокатор: федеральное правительство и первый президент», – но мысли постоянно сбивались на Мёрси, на их письма друг другу, на удушливое разочарование. Он отложил книгу на тумбочку и попытался выбросить все из головы, но без мыслей он обратился в сплошные эмоции – пульсирующие, болезненные, бессловесные, хотя меньше всего ему хотелось чувствовать.

Настало время сдавать номер, а Дакерс не явился, так что Харту пришлось вылезти из кровати, которая казалась ему скорее смертным одром, чем местом для отдыха, и подождать Дакерса в «Птичке» – там, где он меньше всего хотел бы оказаться. Единственный свободный столик – тот, за которым Мёрси сидела вчера, дожидаясь друга, который так и не явился. Не в силах сесть на свой стул, Харт занял ее место и стал смотреть, как заходят и выходят люди, и стало почему-то еще хуже. Он заказал чай и заставил себя съесть сандвич с беконом и помидором, и с каждой минутой внутри все росла злость на ученика.

Около часа дня звякнул колокольчик, возвещая прибытие Дакерса. Он профланировал по кафе, не скрывая своего беспардонного счастья. Как он смел так радоваться одному Бердсоллу, когда Харт дико злился на другую?

– Какой-то вы грустный, – прощебетал Дакерс, подсев за столик к Харту, и стянул с его тарелки огурчик.

– Свой обед закажи.

– В качестве позднего завтрака были яйца бенедикт с прошутто и черничным маффином. Есть весомые плюсы в сближении с человеком, который умеет готовить. – Дакерс доел огурчик и вытер уксусные пальцы об скатерть. – Так вот, насчет вчерашнего…

– Я срать хотел на твою личную жизнь, – перебил его Харт и откусил от сандвича, хотя аппетита не было.

– Я не про свою личную жизнь говорю, сэр. Я про вашу.

– Нету ее у меня.

– И чья в том вина?

– И не желаю.

– Серьезно, ни слова не скажете про…

– Боги помогите, Дакерс, только вякни про эту гарпию, я тебе яйца оторву.

Харт заплатил по счету, и они поехали по пустыне на Западную базу. Когда показалось приземистое кирпичное здание, за которым беспокойно колыхалась Танрийская Мгла, Харт ощутил, что плечи расслабляются. Это ему и было нужно: вернуться к работе и выбросить из головы кошмар, который остался в Майетте. Но плечи снова напряглись, когда он проверил расписание на неделю и увидел, что Дакерса назначили караулить портал, а напротив его имени стоит строчка «Зайти в кабинет капитана».

– Проблемы, сэр?

– Сильно сомневаюсь, – ответил он Дакерсу, но что бы там ни случилось, у него не было настроения ни на что, кроме работы. Пять минут спустя он постучал в дверь кабинета, дождался приглашения, вошел и спросил:

– Какого хера, Альма?

– И тебе доброе утро, маршал.

Он сел на стул напротив нее.

– Извините. Какого хера, капитан Магуайр?

Она сложила руки на стопке бумаг на столе, довольная, как ребенок с мороженым.

– Ты знаешь, что такое Указ Б двадцать семь ТЛ пять?

– Нет, а надо?

– Указ Б двадцать семь ТЛ пять вышел на прошлой неделе и немедленно вступил в силу. По нему каждый федеральный служащий, у которого набежало больше двухсот дней отпуска, должен отгулять излишек. Знаешь, сколько дней отпуска набежало у тебя за последние девятнадцать лет, маршал Ральстон, федеральный служащий?

Харт понятия не имел, сколько у него там отпускных, но подозревал подвох.

– Ну, надо посмотреть по бумажкам, но…

Альма подняла листок со стола.

– Двести семь.

– Ну и?

– Ну и отдыхай себе на здоровье.

Харт понимал, что обычно люди ждут отпуска, но он представил себе семь дней, в которые ему некуда будет себя деть, и само слово «отпуск» ужаснуло его.

– Я не хочу в отпуск, – буквально захныкал он.

– Ну ты даешь. Развлекайся!

Внутри кипело отрицание. Харту хотелось лишь раствориться в работе, а теперь у него была куча свободного времени, чтобы предаваться раздумьям о катастрофе по имени Мёрси.

– Слишком уж ты веселишься, жестокая ты женщина, – безнадежно сказал он Альме.

– Отпуск для того и нужен. Целая неделя веселья, ну?

Он поднялся со стула и буркнул:

– Класс. Спасибо.

– Поверь, мне совсем не трудно.

Харт вышел из кабинета Альмы и бесцельно побрел по базе, пока не дошел до своей баржи на парковке. Может, отпуск – не такая уж плохая идея. Может, убраться подальше из знакомых мест, от Танрии, из Итернити, от Мёрси, и проехаться вдоль побережья – отличный способ проветрить голову.

Он заправился в Херингтоне, набрал книг в библиотеке и отправился на запад, пока не добрался до Великого Западного моря, а потом еще час ехал по побережью, пока не выехал на водостраду 95, направляясь к Внутренним островам. Машин не было, вокруг расстилалось Великое Западное море. Он открыл окно, уложил локоть на дверцу, океанские брызги освежали лицо. Еще бы они уняли пожар внутри, то гибельное чувство, которому он не знал названия. Разочарование? Сожаление? Чем бы оно ни было, оно ехало с ним, как незваный гость на пассажирском сиденье.

К вечеру он доехал до острова Лехант. Пляжи здесь скалистые, так что из всех Внутренних островов этот был наименее популярным среди туристов, поэтому Харт и выбрал его в качестве пункта назначения своего вынужденного отпуска. Большая часть острова считалась заповедником водоплавающих птиц, а значит, по крайней мере здесь ему не пришлось бы особо общаться с людьми. Можно было остаться наедине со своими страданиями в палатке, которую он разбил подальше от воды.

Когда солнце зашло, он дошел до берега и стал наблюдать, как катятся волны с ритмичным шелестом, будто сердцебиение Матери Горестей. Бесконечность сизой воды напомнила ему о письме подруги – о том, как она смотрела в ночное небо и чувствовала себя частью чего-то большего.

«Это письмо не подруга написала», – напомнил он сам себе со свежим приливом этого непонятного чувства, от которого он не мог избавиться.

Тем вечером Мёрси зашла к отцу и коснулась материнского ключа пальцами, смоченными в соленой воде. Харт не собирался повторять за ней, но, глядя, как набегают и откатываются волны, и, словно дрейфуя в собственной шкуре, он окунул пальцы в соленую воду и коснулся материнского ключа над саднящим сердцем.

Несколько следующих дней он призраком бродил по острову, слонялся по пляжу, и ветер обдувал его, ерошил волосы, хлопал рубашкой по телу. Ему хотелось почувствовать что-нибудь, кроме отчаяния, которое опутало его и не собиралось отпускать. Пробовал читать, но на книги не хватало ни внимания, ни желания, и чем больше времени он проводил наедине с собой без работы, которая якорила бы его мысли, тем больше всплывало суматошных мыслей из самых темных уголков сознания. Он приехал сюда, чтобы спастись от Мёрси, но неделя шла, он прилагал все усилия к тому, чтобы выбросить ее из головы, и в итоге расковырял воспоминания о Билле и раскаяние, которое прилагалось к ним. Он пытался ухватиться за счастливые воспоминания о времени, проведенном с наставником, но ночь подкрадывалась все ближе, и во тьме его грызла смерть Билла.

К мудродню ему не терпелось попасть… домой? Но дома у него не было. Он подумал про Мглу, которая клубилась у Западной базы, и сказал себе: «Ты же просто поселился в этой жопе мира. Печально». Но он все равно собрал вещи, готовясь с самого утра возвращаться на Бушонг, когда снаружи палатки раздалось покашливание, и какой-то нимкилим сообщил:

– Доставка почты.

«Письмо!» – машинально подумал Харт, вылезая наружу, а потом вспомнил, и бурлящая надежда разбилась: от Мёрси.

Нимкилим – пеликан в накрахмаленной белой рубашке – распахнул клюв, вытащил из мешка под ним конверт и вручил его Харту с эффектным взмахом крыла. Харта подмывало проверить, что будет, если он не возьмет письмо, но магнетическое притяжение слишком искушало. Он выудил из кармана мелочь на чаевые и забрал конверт, на котором, как и всегда, стояли слова «Кому: Другу», написанные тем же изящным почерком, которому он всегда радовался.

Он положил письмо на голую койку, сел с другой стороны и уставился на нераспечатанный символ незаконченных дел с Мёрси. У него вся жизнь была похожа на это письмо: ряд прощаний, которых не случилось, линия из прошлого в настоящее, которую он мог мысленно прочертить толстой ручкой, от матери к Биллу, к Грэйси, к Мёрси.

Отпуск ему был незачем. Ему было нужно наконец-то отпустить прошлое раз и навсегда.

Харт приехал на Бушонг и пробрался в Танрию, что сделал, кстати, через северный пост, а не через Западную базу, чтобы Альма не узнала. Не пришел в восторг, обнаружив, что Солелиз – самый его нелюбимый жеребец – остался на Северной базе и был единственным, кого можно взять.

– Как обычно, – сказал он эквимару, который недовольно буркнул в знак согласия.

Он поехал на юг, в сектор W-43, тревожась, что не найдет могилу Грэйси через более чем четыре года, но как оказалось, забыть, где похоронил ее, он никогда бы не смог. Каменное надгробие никуда не делось, хотя и не такое аккуратное, как раньше. По крайней мере, беспорядок вызвала осевшая земля, а не падальщики, которые пытались подкопаться.

Он мысленно представил Грэйси – влажные карие глаза, кривые ушки, улыбающаяся пасть среди черного меха. Вспомнил жесткую шерсть под ладонью, как собака храпела во сне, и на глаза набежали слезы, резко и сразу. Здесь, когда никто его не видел, он мог себе позволить.

– Ну, Грэйси, – сказал он, грустно, рвано усмехнувшись, – раньше я был развалиной, но с тех пор, как ты меня покинула, я просто развалил всю жизнь.

Будь она жива, она бы плюхнулась рядышком и уложила голову ему на ногу, а он гладил бы ее между чудесных ушек. Он достал из кармана платок и высморкался, а потом похлопал по камням вокруг могилы. Попрощаться с Грэйси было не так сложно, как ему казалось; вернее, прощание принесло не меньше утешения, чем тяжелая утрата. Для следующего шага он не ждал такого же катарсиса.

Он сел на Солелиза и поехал на гребень, выходящий на сектор 28, и компанию ему составляло лишь шлепанье перепончатых лап эквимара по розовой мшистой земле. Беленый фермерский домик с голубой дверью стоял среди луга из красноватых трав и серых полевых цветов, домик, который не видел никто, кроме Харта. Десятки душ – которых опять же никто другой видеть не мог – дрейфовали вокруг.

Он знал, что видит человеческие души, задолго до того, как попал в Танрию. К восьми, когда он увидел, как душа дедушки покидает тело, он понимал, что отличается – может, это и неплохо. Потом у него осталась одна мама, они вдвоем жили в старом доме с голубой дверью в центральной Арвонии.

В том же самом доме, который необъяснимым образом стоял перед ним в этом поле посреди Танрии.

Когда Харту было восемнадцать и они с Биллом впервые зашли на это поле, он увидел собственный дом здесь, в Танрии – невидимый для Билла дом, – и рассказал наставнику все – и про дом, и про души. Годом позже Билл погиб из-за этого. Поэтому Харт и стоял теперь здесь, глядя на место, где на его глазах душа Билла покинула тело.

Где он не просто стоял и смотрел.

Харт не считал себя отпрыском одного из богов смерти. Большая часть полубогов демонстрировала таланты, которые не имели ничего общего с божественным родителем. И Альма – прекрасный тому пример. Ее мама была духом воды, но ее дар состоял в умении разжигать огонь и гасить его голыми руками. И хотя личность отца Харта оставалась тайной, его дар – нет. Он видел души усопших, а однажды наблюдал, как один из этих огоньков – огонек Билла – открыл дверь в тот дом посреди сектора 28 и вошел.

За время, проведенное с танрийскими маршалами, Харт спас множество жизней, но ни одна из них не уравновешивала случившегося с Биллом. Все, связанное с Биллом, было незавершенным делом, и Харт понятия не имел, как подступиться к его завершению. И сомневался, что у него получится. Он мог лишь стоять здесь и заставлять себя пялиться на место, где его обожаемый наставник расстался с жизнью. Из-за Харта.

Небо на западе стало оранжевым, потом розовым, потом темно-синим, но Харт остался здесь, не желая уходить. Он привязал жеребца, старательно закрепив поводья, чтобы упрямая скотина не бросила его и не свалила искать воду. Потом развел костер, сварил котелок крепкого черного чая, разогрел банку бобов и поел консервированных персиков – тот же самый ужин, какой они с Биллом ели неисчислимое количество раз. Он попрощался с Грэйси и, по крайней мере, попытался унять вину насчет смерти Билла, хоть и безуспешно. Теперь пришла пора сказать еще одно «прощай».

Он сел, поджав ноги, и порылся в рюкзаке в поисках пачки писем, перевязанных бечевкой. «Чем мы лучше бумажных куколок, если наши отношения существуют лишь в письмах?» – написала она как-то и была права. Их дружба – всего лишь бумага, а бумага легко горит. Он поднес письма к костру и чуть не бросил в огонь, но тут вспомнил, что последнее письмо Мёрси так и мнется в кармане, неоткрытое.

«Не читай, – велел он себе. – Сожги, да и покончи с этим».

Но он наплел сам себе, что надо положить его в стопку к остальным, чтобы бросить в огонь все разом. Развязал бечевку, собираясь только это и сделать, но некая сила, никоим образом с головой не связанная, заставила его вместо этого достать первое письмо, которое Мёрси написала ему. Он перечитал его, хотя уже знал наизусть.

Дорогой друг!

Очевидно, я существую, потому что твое письмо меня нашло, хотя я не понимаю, как и почему.

Теперь оно звучало иначе. Теперь он слышал в голове голос Мёрси, ее музыкальную манеру речи, когда слова взлетали и опускались по всему регистру, будто она пела.

Он прочитал следующее письмо, и следующее, и Мёрси заполнила его голову, будто симфония в концертном зале.

Отчасти мне интересно узнать, где ты работаешь, как выглядишь, сколько тебе лет – видишь, не хочу тебе врать – потому что это все тоже часть тебя.

Он не мог остановиться. Он был словно умирающий от жажды у пожарного гидранта. Каждое письмо звучало голосом Мёрси; словами Мёрси. Мёрси в желтом платье; Мёрси с древесной пылью в волосах; Мёрси с кружкой кофе (капельку молока, без сахара); Мёрси, которая тоже лишилась матери; Мёрси, которая улыбалась всем, кроме него.

Я верю, что наша дружба может продолжиться вне писем, несмотря на все минусы и слабости наших настоящих «я», и поэтому я и хочу с тобой встретиться: узнать тебя ближе.

Он вспоминал, как она сидела в одиночестве за столиком и следила за входом в «Птичку», дожидаясь друга, который так и не пришел. Вот только он пришел. Просто она не заметила.

А он-то ее замечал? Он годами убеждал себя, что она вся лживая, что люди, которые зарабатывают благодаря чужой смерти, не могут быть столь жизнелюбивы и довольны, что вообще никто не может нести в мир столько радости и света, но письма в его руках были настоящие, ямочки на щеках были настоящие, и эта женщина, которая смотрела смерти в лицо и все равно находила повод петь в ванне, была настоящая. И ему хотелось узнать ее получше, и неважно, какие там минусы и слабости крылись в ее настоящей «я». Он уже начинал склоняться к тому, что их у нее не так много, как ему казалось раньше, и боги знали, у него-то минусов и слабостей было более чем достаточно на двоих.

Он достал из кармана ее последнее письмо и открыл.

Дорогой друг,

Мне нужно кое-что рассказать тебе: меня зовут Мёрси Бердсолл.

Я очень высокая, при этом не особо хрупкая. У меня темно-каштановые волосы, смуглая кожа и карие глаза, и я ношу красные очки. Мой любимый цвет – желтый. Я часто его ношу.

Я занимаюсь погребением или, по крайней мере, занималась последние несколько месяцев. Солю тела, заворачиваю их в парусину и пою над ними молитвы. Строю лодки для мертвых и отправляю куда надо. Мне нравится моя работа: я помогаю душам упокоиться в Доме Неведомого и утешаю попутно живых.

Моего отца зовут Рой. Сестру зовут Лилиан. Брата – Зедди. Зятя – Дэнни. У Лил скоро будет ребенок, и я просто умираю от восторга. Я люблю их всех больше всего в мире.

Я не знаю, почему ты не пришел в прошлый вратник в «Птичку», так что пытаюсь рассказать тебе о себе единственным способом, который знаю, а ты можешь сам решить, что думаешь обо мне – обо мне настоящей. Потому что я бы хотела узнать тебя настоящего. Пусть даже лично мы не встретимся, я хочу знать, кто ты: как тебя зовут, чем занимаешься, как выглядишь, что тебе важно, кого ты любишь.

Прости, если звучит жестоко, резко или требовательно, но если ты не можешь заставить себя назвать мне свое имя или раскрыть правду о себе, пожалуйста, не отвечай. Потому что это не настоящая дружба.

От всей души,

Мёрси.

P. S. Я скучаю по тебе.

Харт уставился на ее имя, на то, как она открылась, не побоявшись, что ей сделают больно или отвергнут. А у него-то хватит смелости встать перед ней и сказать: «Вот он я»? Эта перспектива выглядела чудовищно. Но потом он перечитал послесловие, и оно звучало внутри, пока он не перестал различать, говорит ли Мёрси эти слова или он сам.

Я скучаю по тебе.

Он скучал по ней.

Он скучал по Мёрси Бердсолл, которая каким-то чудесным образом стала его подругой.

Он достал из рюкзака ручку и бумагу, но сразу убрал. Мёрси заслуживала ответов, и письмом тут уже не помочь.

Харт думал, что будет ворочаться, пока укладывался под звездами с мини-арбалетом под подушкой, но сразу захрапел. На следующее утро, бросив последний взгляд на поле, он пробормотал: «Прости, Билл», собрался и поехал на Солелизе к порталу у Северной базы, а утреннее солнышко и твердое намерение закончить кое-какое неоконченное дело освещали его путь.