Закончив с телами, Мёрси твердо вознамерилась привить Зедди любовь к похоронному делу, и помочь в этом ей должно было восхитительное каштановое дерево, которое она привезла со склада. Как можно устоять перед этой текстурой? И все-таки Зедди не разделял восторгов Мёрси, пока помогал ей резать, клеить, шкурить и пилить, хотя сердце Мёрси пело при виде того, как все выходит.

– Забивать гвозди надо осторожно. Каштан легко раскалывается, – учила она брата из-за плеча, пока тот целился молотком по гвоздю.

Зедди бросил взгляд на часы и отложил молоток и гвоздь на стол рядом с лодкой.

– Лил и Дэнни должны сегодня вернуться. Мне бы домой, ужин готовить.

– Сейчас три часа. Мы не ужинаем так рано.

– На хороший ужин нужно время.

– Как и на хорошую лодку.

– Ты же знаешь, на лодки мне насрать. Как и мертвецам.

От резкого ответа глаза Мёрси защипало от слез обиды.

– Ну, зато живым не насрать, и наши лодки им важны. Как ты не понимаешь?

Он щедрым жестом обвел вокруг, включая не только мастерскую, но и «Бердсолл и сын», и все, что значило семейное дело.

– Как ты не понимаешь, что все это не для меня? Я вижу, чего ты пытаешься добиться, но ничего не выйдет.

– Ты даже не дал делу шанс!

– Это мне никто не дал выбора, как и тебе. Это место тянет из тебя жилы. Сколько часов в неделю ты работаешь?

– Я…

– По прикидкам Лил, семьдесят-восемьдесят. Семьдесят-восемьдесят часов твоей жизни каждую неделю ты проводишь вот за этим занятием. Стоит оно того?

– Да, – твердо ответила Мёрси и не покривила душой. Совсем.

– Ну, а как по мне, это пустая трата времени. В следующем месяце я начинаю стажировку в Арджентине. Учусь у шеф-повара в «Прозерпине». А через два года открою свой ресторан.

С тем же успехом он мог заговорить на иностранном языке – Мёрси ничего не понимала.

– Что?

– Ты все спрашиваешь, чем я собираюсь заниматься. Вот тебе ответ. Я буду шеф-поваром.

– Шеф-поваром?

– Да.

Легкие Мёрси перестали сокращаться, как полагается. Ей почудилось, что она заползла в эту почти законченную лодку и медленно задыхается, а брат заколачивает ее снаружи, вбивая гвозди в ее судьбу.

– Тебе хоть платить будут?

Зедди тяжело вздохнул и сложил руки.

– Нет. Мне повезло, что она вообще меня берет.

– Значит, «Бердсолл и сын» будет содержать «сына», который бежит с корабля? Замечательно! – Мёрси схватила с козел полотенце и швырнула в брата. Зедди бросил его на землю и пошел к двери. – Зедди, мы не договорили!

– Договорили! Не собираюсь спорить со стенкой!

Мёрси сердито бросилась вслед и вышла из мастерской как раз вовремя, чтобы увидеть, что папа встречает Лилиан и Дэнни, которые вылезают из баржи развоза на причале.

– Вон папа, Зедди. Давай. Ему в лицо скажи! – крикнула Мёрси. – Расскажи, как он потратил свои с трудом заработанные деньги, чтобы отправить тебя учиться, а ты там изучал древнемедорскую философию!

У Зедди побелели губы, когда папа переспросил:

– Что?

Дэнни замер на краю причала.

– Я… э-э-э… пойду посмотрю, как там… ну… это… – Он буркнул что-то про масло и оси и слинял в безопасную баржу.

Зедди сверкнул глазами на Мёрси, но та не стала удерживать гневные слова, рвущиеся с языка:

– Расскажи ему, как следующие два года ты собираешься жить на халяву за его счет, пока учишься готовить! Расскажи, что «Бердсолл и сын» теперь просто «Бердсолл»!

Папа нахмурился, но скорее с болью, чем со злобой.

– Это правда?

У Зедди задрожала нижняя губа. Он кивнул.

– Мне надо пописать, но я не хочу ничего пропускать, – сказала Лилиан.

– Не время для шуток, милая, – одернул ее отец.

– Я и не шучу!

Папа перевел взгляд на Зедди.

– Почему ты не рассказал мне?

– Я понимал, что ты расстроишься.

– Тут ты угадал.

Зедди повесил голову и шмыгнул носом.

– А ты! – Отец повернулся к Мёрси. – Ты все знала, но ничего не сказала, когда я получил предложение о выкупе от Каннингема?

– Ты на меня злишься, что ли? – возмутилась Мёрси, но Зедди увидел путь к спасению, и Мёрси ничего не оставалось делать, лишь смотреть, как уплывает из рук все положение, как рвется к морю необузданный эквимар.

– Предложение о выкупе? Каком выкупе? – с нажимом спросил Зедди.

Лил втянулась с равным энтузиазмом:

– О какой сумме речь? Можно сделать встречное предложение? Уф, Матерь Горестей! Можете немножко подождать, чтобы я сходила пописать, пожалуйста?

– Не нужны нам деньги Каннингема! – стояла на своем Мёрси.

– Я придерживаюсь другого мнения! – отрезал Зедди. – Поверить не могу, Мёрси. Это предложение – моя свобода. И если уж на то пошло, твоя тоже.

– Но у меня вся жизнь здесь!

– Потому что папа так решил за тебя. И за меня.

– Эй! Это нечестно, – сказал отец.

– Нечестно? А честно было, когда ты решил, что я хочу идти по твоим стопам? Честно было решать за меня, чем я буду заниматься в жизни? А с Мёрси ты что сделал, глянь! Ей тридцатник, а она застряла в том же самом положении, какое ты взвалил на нее в семнадцать! Это честно?

Слова Зедди прозвенели над причалом, и он замер, дрожа, а по щекам текли злые слезы.

– Зедди… – начала Мёрси, но он ее перебил:

– Это правда.

– Он прав, – сказала Лил.

– Неправда! – закричала Мёрси, топая ногой, хоть и понимала, как это по-детски. – И у тебя нет права говорить за меня! Ни у кого из вас нет!

Зедди прищурился так, что глаза превратились в ледяные щелочки, и спросил с неприятной улыбочкой:

– Скажи, Мёрси, ты в последнее время получала еще письма от своего «друга»?

У Мёрси все оборвалось. Она мотнула головой, но было уже слишком поздно.

– Что за письма? – спросила Лилиан. – Что за друг? Что происходит? И пожалуйста, дорогие боги, мне правда нужно пописать!

– Ой, она тебе не рассказывала? У Мёрси завелся парень. Они пишут друг другу письма. Правда, Мёрси?

Мёрси взглядом уничтожала брата.

– Он мне не парень, и у тебя нет никакого права разбалтывать им…

– Какой еще парень? – спросил папа.

– Это друг по переписке. И все. Я его даже не встречала ни разу.

Едва эти слова сорвались с губ, как она пожалела, что не может забрать их обратно. Пропасть ширилась.

– Ты пишешь письма незнакомому человеку? – спросил папа тоном Очень Встревоженного Отца.

– Нет! Ну, то есть, как бы да, наверное, но…

Лилиан поморщилась.

– Ох, Мёрси, милая. Я-то думала, Нэйтан был так себе, но теперь ты встречаешься с парнем, которого даже не видела ни разу?

– Мы не встречаемся!

– Он может оказаться хоть маньяком с топором. Или каким-нибудь хлюпиком, который молится Старым Богам.

– Он не такой!

– Откуда тебе знать? Ты его ни разу не видела.

Теперь папа изобразил Огорченного Отца – это выражение лица каждый раз заставляло Мёрси ощущать себя виноватой.

– Ты утаила от меня тайну Зедди. Ты тратишь время впустую на письма боги знают кому. Не похоже на тебя. Кексик, чем ты только думала?

Мёрси посмотрела на лица вокруг – порицание сестры, ярость и обида Зедди, усталая отцовская тревога. Они все думали, будто знают, что для нее лучше, но хоть кто-нибудь спросил, чего хочется ей самой, что ее порадует? Кто-нибудь из них потрудился копнуть вглубь, или они решили, что она будет жить как обычно: поставит на первое место нужды остальных, а о цене даже задумываться не станет?

Мёрси повторила позу трясущегося от ярости Зедди.

– Чем я думала? Головой! Вот она, на шее, и думает она о том, что в мире все-таки существует хоть один человек, которому есть дело до меня и моих желаний. И он сейчас не под этой крышей!

С этими словами она бросилась к лестнице.

– Поверить не могу, – сказала Лилиан, будто имела право на этот страдальческий тон. – Я в туалет.

– Эй! Лил беременна! – крикнула с лестницы Мёрси. – Вот! Все! Никаких больше секретов!

Она прогрохотала наверх, в квартиру, но шум не перекрыл полный негодования ответ сестры:

– Матерь Горестей! Спасибо большое, Мёрси!

* * *

Утром божедня Мёрси отправилась в храм и приехала точно к десяти, когда служители распахнули тяжелые дубовые двери. Она надеялась закончить тут и уехать до прибытия семьи, потому что настроения на дальнейшие ссоры не было. Хватит с нее.

Она прошла по центральному проходу туда, где из отверстия в крыше лился свет. Высокий арочный потолок над головой был раскрашен под ночное небо в память о прежних богах, чьи звезды сияли во тьме. Свет символизировал Неведомого, Пустоту за Небесами, который познал себя и принес этот дар в мир. Мёрси охватило умиротворение, пока она стояла в солнечном сиянии, льющемся сверху.

Когда она была маленькой, мама читала книжку «Детям про Богов, Старых и Новых» – им с Лилиан, а потом и Зедди. Мёрси до сих пор вспоминала мамин голос, пока листала страницу за страницей. Эти слова помогали не забывать маму, а память о маме, в свою очередь, приближала к богам.

Сначала была Пустота. Пустота познала себя и стала первым богом, самым могущественным из всех – Неведомым. Из самого себя он создал остальных, своих детей. Дети захотели стать подобными Неведомому, так что создали своих детей-богов, но они оказались слабее родителей, и так продолжилось.

Сменялись эпохи. Первые боги постепенно устали от существования и исчезли, оставив лишь искорки света в память о том, кем были некогда. Их дети создали небо – алтарь в память о родителях, а когда сами тоже устали и растворились, сами тоже обратились в звезды. Лишь Неведомый вечен, и он помнит каждое поколение своей семьи и скорбит о них, своих детях и детях своих детей, пришедших и ушедших.

Со временем прапрапраправнуки Неведомого так ослабли, что не смогли сотворить новых богов. Вместо этого они повесили солнце на звездном алтаре небес и пустили мир вращаться вокруг. Они создали сушу и моря и всех живых существ, которые населили их. Наконец трое сотворили себе детей из суши и моря. Эти дети выглядели и говорили как боги и во всем напоминали их, но следом за рождением следовал конец. Одна мать одарила своих детей горем, чтобы они познали радость. Другая одарила их удачей, чтобы они познали надежду. А третья одарила их мудростью, чтобы они понимали, что жизнь конечна, и ценили ее.

Восхищаясь своими творениями, братья Трех Матерей одарили людей в свою очередь: ручьями, чтобы ловить рыбу, лесами, чтобы охотиться, полями, чтобы выращивать урожай, очагами, чтобы готовить еду и согреваться. Все это радовало Неведомого, но многие древние боги стали завидовать творениям своих потомков. Им тоже хотелось, чтобы люди поклонялись им, но они одарили смертных проклятыми дарами: властью, войной, голодом, жадностью, завистью, страхом. Так Старые Боги стали наиболее почитаемыми в глазах людей, и чем больше народа молилось им, тем сильнее они становились. Люди позабыли о Матери Горестей, Невесте Удачи и Бабушке Мудрости и приняли как должное ручьи, реки, поля и очаг. Они молились Старым Богам из одного лишь страха – страха войны, страха голода, страха одиночества и отчаяния.

Неведомому стало жаль людей, которых сотворили его прапрапраправнуки, и хотя смертные не могли обратиться в богов, Неведомый одарил их частичкой самого себя – душой – и попросил трех Новых Богов придумать способ, как вернуть эти частички обратно ему. Один бог сделал так, чтобы души могли освободиться от тел, когда придет пора возвращаться домой, а плоть и кость уходили бы в землю. Другой бог создал Соленое Море как путь из мира живых в Пустоту за Небесами. А третий занял пост у двери Дома Неведомого, чтобы приветствовать души. Они стали Тремя Отцами: Дедушка Кость, Соленое Море и Привратник.

Наконец Новые Боги восстали против родителей, и началась война столь яростная, что она расколола сушу, и так появились острова Кадмус, какими мы знаем их сегодня. А поскольку Новые Боги не могли покончить со своими родителями, они создали Танрию, тюрьму на Земле. Со временем Старые Боги потеряли волю к жизни и взмолились Неведомому, чтобы он позволил им занять свои места на алтаре небес, как сделали до них их отцы и деды.

Тогда явился Привратник и прорезал дверь во Мгле Танрии, чтобы выпустить их, а потом запечатал проход. Дедушка Кость сделал им лодку и переправил Старых Богов по Соленому Морю, где Неведомый даровал им прощение, поприветствовал дома и отправил на алтарь небес.

Не ушли война и жадность, зависть и страх, и все темное и печальное, что подарили миру Старые Боги. Стоит всему этому коснуться сердец, и им уже не спастись, даже если боги-создатели давно уже ушли. В нашей короткой жизни остается лишь надеяться прожить ее достойно, радуясь дарам, которые оставили нам Матери, Отцы и Новые Боги, и с готовностью вернуться к Неведомому, когда поплывем по Соленому Морю, и Дедушка Кость вернет наше тело земле, а Привратник откроет дверь в наш дом в Пустоте за Небесами.

Мёрси стояла в луче света, осознавая, как необъятен Неведомый и как мелки ее земные горести, а потом выбрала нишу для молитвы.

Она росла ребенком без матери, так что обычно молилась у алтаря Трех Матерей. Но сегодня отправилась к нише Привратника – бога дверей, выходов, прощаний и концов. На иконе было изображено божество с двумя лицами, существо, которое всматривалось и внутрь, и наружу. Ей нравились цветные картинки из «Детям про Богов, Старых и Новых», но изображение Привратника было ее любимым. Ей нравилось, как он открывает дверь в Дом Неведомого, будто за порогом ждал не только конец, но и начало чего-то нового и интересного. Мёрси положила на алтарь суфлешку, которую приготовил Зедди, надеясь, что Привратник понимает, какая это серьезная жертва. Суфлешки были потрясающие. Потом она зажгла свечку и села на скамью.

«Дверь закрывается, и я не знаю, с чего начинать заново, когда она захлопнется, – мысленно сказала она богу. – Если можешь подсказать что-нибудь, буду признательна».

Мёрси почувствовала, что рядом кто-то сел. Она повернулась и увидела Лилиан, которая всматривалась в икону бога смерти.

– Привратник? Занятный выбор.

Мёрси пожала плечами, и сестры посидели молча. Через несколько минут Лилиан спросила:

– Почему ты не рассказала ни мне, ни Зедди про это предложение?

Мёрси снова пожала плечами, не отрывая взгляда от покинутой суфлешки на алтаре.

– Потому что понимала: если папа узнает про меня или про Зедди, он может и принять его?

– Похоже на то.

– Это нечестно по отношению к нему. Или к Зедди. Или к нам с Дэнни. Нельзя принимать такое решение в одиночку. А если поразмыслить, то и по отношению к тебе нечестно. У тебя весь мир вращается вокруг дела, но в жизни есть не только покойники.

– Я знаю, но… – Мёрси всматривалась в двуликого Привратника. Как бог смерти он смотрел в будущее и в посмертие, но как бог самопознания второй парой глаз смотрел внутрь себя. – Для меня все это не так уж плохо.

Лилиан, казалось, было еще что ответить. Вместо этого она сменила тему.

– Хочешь потом сходить присмотреть ключ?

Кажется, Мёрси была прощена, и она улыбнулась.

– Для малыша?

– Раз уж кое-кто все разболтал, можно уже и про ключ задуматься.

Улыбка Мёрси обратилась виноватой миной.

– Прости за это.

– Я все равно собиралась рассказать на выходных. Дальше скрывать не получится. Но ты все равно скотина.

Лил именно так и прощала других. Мёрси поцеловала ее в щеку.

Лилиан поднесла дар Невесте Удачи, и они пошли под ручку по Главной улице к сувенирной лавке Мими.

– Кстати, про эти письма, – сказала Лил, когда они прилепились к стеклянной витрине, где на синем бархате лежали золотые и серебряные ключи.

– Не начинай!

– Поверить не могу, что ты мне не рассказала.

– Нечего рассказывать.

– И не стыдно тебе врать? Давай с самого начала.

Рассказ о тайном друге принес облегчение, будто сам разговор о существовании этого мужчины добавлял ему реальности. Когда Мёрси договорила, Лил уже сузила выбор до трех ключей.

– А он правда тебе нравится, – заявила она, высказав то, о чем сама Мёрси не позволяла себе даже думать. Но отрицать она не могла, особенно учитывая, что Лил видела ее насквозь, что ей ни говори.

– Выглядит тупо, понимаю, – признала она.

– Честно говоря – да. Легко проникнуться симпатией к образу на бумаге, но это потому, что ты можешь додумывать за него, а он – за тебя. Вы оба ничего не знаете друг о друге.

– Но это не так, – возразила Мёрси. А потом подумала обо всех мелочах, которые вымарывала из писем, обо всех скучных повседневных деталях, которые занимали изрядную часть того, что она собой представляет.

– Все это не очень хорошая идея, – продолжала Лилиан, перекладывая один из ключей в стопку отверженных. – Если тебе одиноко, найди кого-нибудь в реальной жизни.

– Ты все верно сказала: я годами заботилась о тебе, о Зедди, о папе, о конторе, и я ни о чем не жалею. Но эти письма… Это единственная по-настоящему моя штука в жизни.

– Я понимаю. Но письма – бумажные, и сдается мне, фундамент для серьезных отношений получается хлипковатым. Так что либо встречайся с этим типом во плоти и выясняй, стоит ли он того, либо бросай это.

Они обе уставились на два ключа, которые остались на стойке: один из них освятят, когда родится малыш.

– Этот, – возвестила Лилиан, хватая победителя. Мёрси выбрала бы другой, но ребенка рожала не она.

– Этот, – согласилась она.

Вернувшись домой, она села за письменный стол, некогда мамин, и достала ручку и лист бумаги. «Дорогой друг», – написала она, но дальше не продвинулась. Вспомнила свою молитву Привратнику, посмотрела на дверь квартиры в поисках вдохновения. Если бы ее жизнь пошла по другому пути – если бы мама осталась жива, если бы Нэйтан не изменил, если бы Зедди захотел работать в конторе, если бы миллион других вещей случились бы или не случились – там, у двери, мог быть бы алтарь, место для новой семьи, новых ключей и новых начал. Она думала, что рука будет трястись от нервов, когда вновь подносила ручку к бумаге, но та была удивительно тверда.

«Думаю, нам надо встретиться».