Все полчаса мысли Харта занимала Мёрси Бердсолл. Пока он катился мимо кактусов и акаций по проселочным дорогам, поднимая колесами маленькие пылевые бури, он пытался понять, почему они с Мёрси с самого начала друг друга возненавидели. Их взаимную неприязнь он просто принимал, не задумываясь, но теперь, доведя ее до слез, больше ни о чем думать не мог.

Впервые Харт встретил Мёрси через два месяца после того, как Альма бросила его ради бумажной работы, через две недели после смерти его собаки Грэйси и через два дня после вступления в силу нового закона об удостоверениях в Танрии. До закона он мог везти труп в любое похоронное бюро на свой выбор, и в его случае это означало – к Каннингему. Персонал там был почти невыносим – это их деланое сочувствие и фальшивое почтение перед мертвыми, но они по крайней мере обратили все действо в точную и эффективную науку. Новый закон предписывал, что входящие в Танрию обязаны иметь предоплаченный договор с лицензированным погребальным бюро и соответствующее удостоверение, а это означало, что Харт, как и любой другой танрийский маршал, обязан волочь тело в то завалящее бюро, которое там указано, в каком бы захолустье оно ни располагалось.

В тот день четыре года назад удостоверение гласило: «009758, погребальное бюро „Бердсолл и сын“». До того он ни разу не заезжал в «Бердсолл и сын», преимущественно потому, что табличка у двери всегда его отталкивала. Тем днем он стоял, качая головой, перед поблекшей панибратской надписью от руки.

ПОХОРОННОЕ БЮРО «БЕРДСОЛЛ И СЫН»

Позаботимся обо всех ваших посмертных нуждах

Отправим тело

Куда угодно! Когда угодно! Как захотите!

Именно такие места всегда вызывали отвращение у его наставника, и Харт буквально слышал в голове голос Билла, ясный, как колокол.

«Видишь эту фигню? Все, что тебе нужно знать об этом заведении. Такие вот домашние магазинчики хуже всего – по самую крышу завалены печеньками, улыбками и приветливым обслуживанием, как будто за всем этим можно спрятать их истинную суть: вонючих аферистов, которые наживаются на чьей-то беде. С тем же успехом можно попшикать духами на гниющий труп и прикинуться, что пахнет розами».

Множеством способов Билл формировал представление Харта о мире, желая убедиться, что ученик видит в Танрии смертельную ловушку, которая прячется под чудной, но безобидной картинкой, и замечает, как похоронщики заполонили приграничные городки, желая извлечь выгоду из этого ужаса.

Харт не часто позволял себе вспомнить о Билле, так что в тот день он переступил порог «Бердсолл и сын» и повесил шляпу на вешалку в несколько рассеянном состоянии. Первым делом он увидел Леонарда, развалившегося на зеленом бархатном кресле. Он протянул руку и погладил собаку по теплой голове – так же, как гладил мягкую шерстку между потешных ушей Грэйси до того, как тело ее содрогнулось в последний раз. Без предупреждения грудь стиснуло, и он потерял контроль над самим собой, на глаза стремительно набежали слезы и полились по худым щекам.

Он услышал, как в коридоре за конторой открылась дверь, и очень высокая, очень полногрудая девушка с темными волосами, убранными в опрятный пучок, и в роговых очках на носу вошла в комнату, всматриваясь в стопку бумаг в руках. Желтое как солнышко платье казалось единственным ярким пятном в мире. Харт лихорадочно протер лицо, прежде чем поднять голову.

– Простите. Не заметила, что вы вошли. Вы звонили в звонок?

Харт покачал головой. Он гадал, заметила ли она, что он плакал, и от этого ощущал свою беззащитность. Она оказалась такой красавицей. Сраное Соленое Море, такие конторы, что, нанимают привлекательных девушек, чтобы оттенять бодрый интерьерчик? Неужели она сейчас предложит ему кексик?

Она улыбнулась шире, показав ямочки на щеках, и эти ямочки в сочетании с тем, что она то ли застала его рыдающим над ее собакой, то ли нет, лишили его дара речи. С каждой секундой, пока он стоял и пялился на эту абсурдно красивую девушку в конторе, в нем росло смущение, а вместе с ним и раздражение.

– Сэр?

– Я маршал, – наконец выговорил он.

– Я заметила. Я Мёрси Бердсолл, управляющая «Бердсолл и сын». – Она протянула ему руку через стойку. Он шагнул вперед, чтобы пожать ее.

– Харт Ральстон.

На лбу выступили бисеринки пота, а рукопожатие выдавило неприятное количество сырости из его ладони. Он отдернул ладонь и едва поборол искушение вытереть ее об штаны.

– Обычно я езжу к Каннингему.

Ее улыбка поблекла.

– Ясно. Ну, надеюсь, у нас вам понравится больше. Мы заботимся о маршалах. Хотите чего-нибудь выпить? Кофе? Чаю?

«По самую крышу завалены печеньками, улыбками и приветливым обслуживанием», – подумал он. А вслух ответил:

– Нет. У меня для вас предоплаченный труп.

Улыбка Мёрси не исчезла, а вот ямочки пропали.

– Разумеется. Причал с другой стороны.

– Хорошо.

Харт проехал на барже по проулку и задом сдал к причалу, кляня себя за то, что разревелся над собакой и выставил себя недорослем перед симпатичной девушкой. Но вновь растерялся, когда оказалось, что ворота подняла сама Мёрси, а не сам мастер или его сын, наличие которого подразумевала вывеска. Теперь, когда Мёрси вышла из-за стойки, Харт смог оценить, как желтое платье обнимает пышную грудь, обтягивает талию и разлетается на округлых бедрах. Он почти злился на эту женщину за то, что чувствовал себя из-за нее каким-то извращенцем.

– Вы вроде сказали, что вы управляющая.

– Так и есть. Мастер – мой отец, но он сегодня утром на кладбище.

– На вывеске написано, что есть еще какой-то сын.

– Сыну шестнадцать, и он, наверное, на уроке биологии, так что придется вам работать со мной.

Может, она и была управляющая, но запах смерти, которым повеяло из грузового отсека, едва Харт открыл его, не отпугнул ее. Она упорно продолжала улыбаться, что само по себе выводило из себя. Да зачем ей – или кому угодно вообще – быть таким солнышком, когда речь про похоронную контору? Какое у нее право быть такой полной жизни в окружении смерти?

«С тем же успехом можно попшикать духами на гниющий труп и прикинуться, что пахнет розами», – сказал в голове Харта Билл.

– Что случилось с этим бедолагой? – спросила Мёрси, забирая непонятное месиво из останков. Бродяга оказался таким свирепым, что Харту пришлось его расчленить, прежде чем проткнуть аппендикс, но замечание звучало как обвинение – от женщины, которая, вероятно, ни разу не выходила за пределы удобного и безопасного дела своего папочки, наживающегося на мертвецах.

– Я сделал, что должен.

– Угу… – с сомнением ответила она, и Харт проклял правительство за новый закон об удостоверениях, который вынудил его вести беседу с этой полной осуждения управляющей.

Определив тело, он последовал за ней и ее желтым платьем в контору, где собака все так же валялась на зеленом бархатном кресле.

– Леонард, кыш! – велела Мёрси, но собака озадаченно посмотрела на нее, будто говорила: «Прости. Понятия не имею, о чем это ты». Пес, помесь боксера, ничем не напоминал собаку Харта, но поведением Леонард был в точности как Грэйси, и грудь пронзила острая боль. Он закопался в бумаги, пытаясь как можно быстрее убраться из «Бердсолл и сын».

– Что-то не так? – спросила Мёрси, да так гнусаво, что он едва не протянул ей свой носовой платок.

– Нет, – рявкнул он, подписал последний документ и шваркнул ручку на стойку.

Ее лицо застыло, улыбка ушла, и заговорила она сквозь зубы:

– Что ж, не утруждайте себя повторным визитом.

Харт почувствовал себя перегретым двигателем баржи, а Мёрси открыла капот. Изо рта у него вырвалось горячее облако слов:

– Леди, словами не передать, как не хочется мне сюда возвращаться, но у правительства свои планы. Так что, если не желаете снова со мной встречаться, будьте любезны, прекратите обдирать простаков, которые лезут в Танрию за богатством, а потом становятся ходячими трупами.

Она уперла кулаки в бедра (не отнять, прекрасные).

– Будьте любезны не кромсать эти трупы на куски, а то моему отцу еще отправлять их к скорбящим семьям!

– Ваш отец может в любое время вступить в ряды танрийских маршалов, если считает, что справится с этой работой получше нашего, и вы тоже.

Она собралась ответить, но потом как будто передумала, что бы ни пришло ей на ум.

– Знаете, что? Не собираюсь тратить на вас больше ни секунды своей жизни. Не ударьтесь об дверь, маршал!

Она тратила на него свою жизнь. Не время. Жизнь. Пару секунд назад она просто ему не нравилась. Теперь же он ненавидел ее всей душой. Бросив на нее разъяренный взгляд, он сдернул с вешалки шляпу и направился к выходу. За спиной раздалось тихое:

– Хамский полубог!

Харт крутанулся на месте, пытаясь придумать ответ побольнее и не находясь со словами, а она сердито топала к кабинету. И он ужасно злился на себя за то, что пялился на ее задницу, пока она не исчезла за громко хлопнувшей дверью.

Четыре года спустя, направляясь к дому Альмы и Дианы и не представляя, какой прием его там ждет, Харт пытался придумать, как можно было иначе повернуть ту самую первую встречу.

Ничего не придумал.

* * *

Он стоял на крыльце и мял в руках поля шляпы. Ему было слышно, как внутри играет музыка – что-то такое джазовое, душевное, мелодия, которая вызвала у него приступ ностальгии по минувшим дням, когда он практически жил в этом доме. Харт так давно не бывал здесь, что казалось почти что грубым вот так заявляться без предупреждения. Но он уже приехал и не видел смысла возвращаться обратно в гостиничную комнату, тогда он пальцами пригладил непослушные волосы и постучал в дверь.

Дверь открылась внутрь, и за ней стояла Диана, хрупкая фигурка которой тонула в свободном сарафане, светлые пепельные волосы были, как обычно, коротко подстрижены, а щеки и нос усыпало больше веснушек, чем помнил Харт. Ее лицо осветила улыбка, и морщинки-лапки в уголках глаз хлестнули его виной за то, что так долго не приезжал. Она радостно пискнула и обняла его за пояс, едва доставая головой ему до груди. Харт обнял ее в ответ и выдавил неловкий смешок.

– Тоже рад тебя видеть, Диана.

Она отстранилась, чтобы осмотреть его, сияя голубыми глазами.

– Тебе бы подстричься.

Он вновь хохотнул, уже не так неловко.

– Кто там? – раздался изнутри голос Альмы, вызвав у Харта резкое желание скакнуть в баржу и свалить, пока она не подошла к двери.

– Харт!

– Серьезно? – Альма появилась в дверях и с прищуром посмотрела на него, очевидно, гадая, с чего это он решил заявиться. Тут и Диана задалась тем же вопросом, и на волю вырвалась ее внутренняя мамка:

– Что-то стряслось?

– Обязательно что-то должно случиться, чтобы я приехал в гости?

– Это риторический вопрос? – спросила Альма, и Харт понял, что пора или отбиваться, или готовиться зализывать раны.

– Ты сама меня пригласила.

– Верно. Заходи.

Диана еще раз обняла его и забрала шляпу, когда он вошел в гостиную, полную мягких кресел, цветастых восточных ковров, подушек и кип книг. О ногу потерся незнакомый кот, и Харт прошел вслед за Альмой мимо столовой в кухню, где она достала бутылку пива и баночку газировки из морозилки.

– Спасибо, – сказал он, когда она вручила ему газировку, удивленный тем, что они с Дианой до сих пор держат в доме его любимую марку, хотя ни одна из них такую не пила, насколько он знал.

Сквозь сетчатую дверь они прошли на веранду, с которой открывался вид на участок Альмы и Дианы с аккуратным огородиком, курятником и коровами, которые жевали травку – на этой песчаной почве выживали только растения с мощным стержневым корнем. Харт стряхнул пыль со стула, который считался его стулом, и сел. Длинные ноги горами возвышались перед ним, и он пожалел, что Диана забрала шляпу, а то можно было бы водрузить ее на колено. Он чувствовал себя как ребенок без любимой игрушки.

Альма потянулась к нему и стукнула горлышком бутылки о его банку газировки.

– Я рада, что ты заехал.

– И я, – сказал он, хотя сомневался в правдивости этого утверждения. Его охватила нежданная тоска, пока он осматривал знакомое окружение. Это место он считал своим домом больше, чем все другие, в которых ему довелось пожить или поспать со смерти матери, но за последние несколько лет визиты сюда потеряли свое очарование. Он скучал по уюту, который когда-то дарил этот дом. Скучал по уюту, который когда-то дарила Альма.

– Как папа? – спросил он ее – искренний вопрос, который звучал, будто пустая болтовня.

– Ничего. Хотя лучше бы ему оставить на кого-нибудь виноградник. Он слишком стар, чтобы заботиться о нем, как надо, но ты же знаешь его.

Харт кивнул, ощущая вину за то, что не помнил, когда в последний раз справлялся о ее стареющем отце.

– С мамой виделась? – спросил он.

– Несколько месяцев назад. Она передавала привет.

Харт снова кивнул. В отличие от него, Альма знала, кто ее бессмертный родитель: Бендена, чей ручеек вился к северу от виноградников отца Альмы в центральном Винланде. Она даже звала ее мамой. У Харта в голове не укладывалось.

– Как Дакерс поживает?

Харт потер подбородок и отпил газировки, чувствуя, как приторно-сладкие пузырьки почти до боли лопаются на зубах.

– Бесит, сил нет.

– Ой, а он тебе нравится.

– Да, – сдался Харт.

– Так значит, я была…

– Права. Ты была права.

– Ага…

Альма самодовольно поджала губы, и удивительным образом Харт скорее расслабился, чем напрягся от этой мины, потому что это выражение принадлежало Альме-напарнице, а не Альме-начальнице. Он отпил еще газировки и поставил банку на кованый столик рядом.

– Спасибо, что заставила его взять.

– Пожалуйста. Я знала, что ты за ним присмотришь, а ему присмотр не помешает, учитывая, как плохо все стало с бродягами.

– Да, в последнее время как будто хуже, чем обычно.

– Хуже и есть. Я видела статистику. Тел без ключей теперь куда больше.

Диана спиной вперед вышла из кухни с подносом морковки, палочек сельдерея, крекеров и сыра, и Харт вдруг осознал, что умирает от голода – он не замечал этого, пока не стало слишком поздно.

– Останешься на ужин? – спросила она.

Харт и приехал сюда, думая про семейный ужин, но забеспокоился: если примет приглашение, то придется гостить дольше, чем он собирался. Альма впилась в него взглядом горящих зелено-голубых глаз, и он понял, что она видит его насквозь.

– Не хочется вас обременять, – сказал он Диане, но обременить Диану было невозможно.

– Еды гора. – Она поцеловала его в макушку, и он растаял.

Альма приготовила курицу гриль, а Диана сделала зеленый салат и достала остатки картофельного салата из холодильника. Они поели снаружи, на веранде, выходящей на восток, и Диана рассказывала Харту, что они в последнее время подремонтировали. Харт ответил на кучу вопросов, которыми она его засыпала, но в основном смотрел и слушал, окунувшись в беспечную беседу Альмы и Дианы.

После ужина Харт с Альмой остались на веранде в сгустившейся тишине, а Диана убиралась в кухне, подпевая песням из граммофона. В воздухе повисла старая ссора, густая, вьющаяся, как Мгла вокруг Танрии.

– Когда мы начали работать вместе, ты был пацаном, и я всегда думала, что ты перерастешь это, примиришься, да что угодно. Но тебе за тридцать, а стало только хуже, если хочешь знать.

– Давай не будем.

– Мы дружим больше десяти лет. Когда мы это обсудим?

– Никогда.

– О чем я и говорю. Для тебя Билл будто только вчера умер. Это ненормально. Тебе надо разобраться с этим грузом.

– Билл – не груз.

– Ты ведешь себя, как будто он был тебе отцом, которого ты никогда не знал…

– Он и был.

– …и я понимаю, что он сделал для тебя много добра, но ты ни разу не притормозил и не задумался, что он был еще и лицемерным мудаком.

– Ты серьезно? Столько лет меня знаешь, и все эти годы вот так о нем думала?

– Да. Вот что я думаю про лицемера, которому нравилось указывать другим, особенно тебе, как надо мыслить, действовать, жить, хотя он сам бросил в Хонеке жену с ребенком.

Она будто взяла кувалду и разнесла все, что, как ему казалось, он знал про Билла Кларка, а попутно – и их дружбу. Годы доверия испарились в один миг. Он полагал, что за свою долю может уже и извиниться, но, как всегда, не нашел храбрости вернуться к этой теме.

В неуютной тишине он предался мыслям о подруге по переписке и о тех бесплодных надеждах, которые он начал питать безо всякой причины. Но она как будто понимала его, а он – ее, и из-за нее ему захотелось…

Пожить немножко.

За этим он сюда и приехал, так ведь?

– Спасибо за ужин, – сказал он Альме, прерывая задумчивое молчание, в которое они оба погрузились.

– Еще бы. Тебе не помешало бы иногда выбираться в люди. Ты слишком много работаешь в последнее время.

– Что мне еще остается?

Она покачала головой.

– Одинокий придурок.

Харт рассмеялся от сочетания очаровательной прямоты Альмы и сахарного возбуждения от газировки.

– Ты можешь выбирать, знаешь ли. Не обязательно жить именно так.

– Я знаю, – ответил он, хотя ему вовсе так не казалось. Казалось, что просто так карты легли.

– Может, другую собаку заведешь?

– Не хочу я другую собаку.

– Может, подружишься с кем-нибудь, кроме меня? Сходи на свидание. Поиграй в настолку.

Харт чувствовал на себе ее взгляд, но не отводил глаз от темнеющего горизонта.

– Интересно, сколько тебе? Тридцать пять? Почти тридцать шесть, да?

– Ага.

– Ну и когда ты вырастешь из девятнадцати?

На этот раз он все-таки встретил ее твердый взгляд. В его девятнадцать умер Билл, и она знала об этом. Темная правда висела над ними призраком, но Альма не пошла дальше.

– Ну хоть собаку другую заведи, – сказала она. – Щеночка. Щенята хорошенькие. С тех пор, как Грэйси не стало, ты сам не свой.

Харт вспомнил свою собаку такой, какой она была в тот день, когда забрела в его лагерь, принюхиваясь к шипящему на костре кролику, – голодная шавка, долговязый вчерашний щенок, ребра торчат под рыжей шкурой с черными полосами. Альма попыталась прогнать ее, но Харт позвал и протянул руку для обнюхивания. Грэйси приковыляла к нему на длинных тощих лапах и лизнула костяшки пальцев, а потом прижалась мордой к груди Харта и воззрилась на него с неподдельной любовью. Чувство немедленно стало взаимным.

Грэйси вытащила его после смерти Билла, стала светом, который вывел его из тьмы и горя. Одиннадцать лет она везде ходила за ним тенью, и в ее полных обожания глазах он видел лучшую версию себя – пока она не исхудала от старости, а Харту все чаще приходилось носить ее на руках. Три дня она боролась за каждый вдох, засыпая и просыпаясь, а потом тело в последний раз содрогнулось и унесло его сердце с собой.

– О чем думаешь? – спросила Альма, к которой он сидел боком.

Харта подмывало рассказать ей о своем чудовищном одиночестве и о подруге, которую он случайно нашел, но все это казалось слишком хрупким, чтобы делиться, будто буквы разлетелись на куски у него в руках и исчезли бы навсегда, признайся он в их существовании.

Вышла Диана, и все трое посидели на веранде, смеясь над старыми случаями из жизни, и кухонное окно бросало квадрат света на ноги Харта. Около полуночи он подумал, что придется возвращаться в пустой гостиничный номер, и его охватило сокрушительное изнеможение. Не в силах сопротивляться гостеприимству Дианы, он обнаружил, что свернулся на слишком короткой кровати в гостевой комнате, а сверху его накрывало не меньше чем полсотни пестрых домашних покрывал. В полусне он почуял, как Альма и Диана мнутся в дверях, как пара мамочек, наблюдающих за спящим ребенком.

– Я за него переживаю, – донесся шепот Дианы из темноты.

– Я тоже, дорогая, – ответила Альма, нежно поглаживая ее по спине. – Я тоже.