Обращение подданных к суду правителя – давняя традиция кочевников Евразии еще с догосударственных времен, когда правители были лишь родо-племенными предводителями. С появлением «степных империй» эта традиция не исчезла, и даже монархи обширных тюрко-монгольских государств соблюдали ее несмотря на то, что число их подданных, равно как и направлений сфер государственной деятельности, заметно возросло[246]. В той или иной степени эта традиция сохранилась вплоть до первой четверти XX в., когда прекратили свое существование последние из наследников Монгольской империи и чингисидских правовых традиций – среднеазиатские ханства.
В среднеазиатской традиции ханский суд на основе прошений подданных получил название «арз» (или «арздод»). Само слово «арз», имевшее персидское происхождение (букв. «прошение» или «жалоба»), по сути означало любое обращение к хану [Абдурасулов, 2015, с. 27]. Известен даже особый род административного документа «арз-наме», посредством которого наместники среднеазиатских ханов в регионах осуществляли свою власть, формально испрашивая у правителя разрешение на совершение тех или иных действий и официально получая таковое из канцелярии (см., например: [Маев, 1879, с. 103]).
В процессуальном же отношении слово «арз» использовалось для обозначения искового заявления, подаваемого на имя монарха, которое тот, в соответствии с древней традицией, должен был рассмотреть. В разных среднеазиатских государствах эта традиция претворялась в различных формах. Например, в Кокандском ханстве на завершающем этапе его существования (в середине 1870-х годов) хан рассматривал дела только в качестве апелляционной инстанции либо если к нему обращались с прошением о помиловании приговоренного преступника [Трионов, 1910, с. 133, 134]. В Бухарском эмирате правитель, формально сохраняя статус высшей судебной инстанции, фактически передал функции по рассмотрению прошений верховному шариатскому судье – кази-каляну [Логофет, 1911, с. 325] (ср.: [Юсупов, 2016, с. 13, 14]).
Дольше всего традиция «арз» поддерживалась в Хивинском ханстве: даже во втором десятилетии XX в. ханы еще осуществляли прием прошений граждан и вершили на их основании суд. Церемония «арздод» уже привлекала ранее внимание исследователей, в частности У.А. Абдурасулова, посвятившего ей обстоятельную статью, основанную на широком круге источников. Автор рассматривает сохранение этого древнего правового и судебного института в Хиве как преемственность традиций и отмечает его значение не только в правовом, но также в политическом и коммуникационном отношении [Абдурасулов, 2015, с. 37]. Однако, как представляется, У.А. Абдурасулов несколько идеализирует роль «арз» в Хиве, считая, что на протяжении всей истории существования эта традиция сохраняла свое значение в полной мере. На наш взгляд, в XIX – начале XX в. «арз» претерпел весьма очевидную трансформацию, превратившись из действительно важного и действенного правового института в некий ритуал, лишенный прежнего практического смысла и свидетельствующий о кризисе такой судебной инстанции, как суд монарха[247].
Чтобы продемонстрировать эту трансформацию, мы намерены рассмотреть практику применения «арз» в Хиве в период правления династии Кунгратов (начало XIX – начало XX в.), уделив особое внимание процессуальной его составляющей – категориям дел, которые представлялись на разбирательство хана, самой судебной процедуре, роли хана в процессе, а в заключение попытаться ответить на вопрос о причинах столь длительного сохранения древней судебно-правовой традиции при ее столь низкой практической эффективности. Основными нашими источниками являются актовые материалы и исторические сочинения хивинского происхождения, записки иностранных (русских и европейских) очевидцев, а также некоторые введенные в научный оборот архивные материалы. В силу специфики рассматриваемого института непосредственно посвященная ему историография достаточно немногочисленна, поэтому к числу ранее проведенных исследований в рамках данной тематики можно добавить лишь несколько работ вышеупомянутого У.А. Абдурасулова и П. Сартори (включая их работы, написанные в соавторстве).
К началу XIX в., т. е. до прихода к власти в Хиве династии Кунгратов, ситуация в судебной сфере складывалась там, казалось, так же, как и в других среднеазиатских ханствах: монархи из числа потомков Чингис-хана властью, в том числе и судебной, практически не обладали, и суд в оседлых местностях осуществляли суды казиев во главе с кази-каляном или шейх-ул-исламом (верховным шариатским судьей) либо родо-племенные предводители и старейшины на основании обычного права. Ситуация изменилась с приходом к власти хана Мухаммад-Рахима I (1806–1825), объявившего себя ханом в 1806 г. и сразу же взявшего курс на укрепление центральной власти, что нашло отражение и в расширении судебной компетенции монарха.
По свидетельству российского дипломата Н.Н. Муравьева, побывавшего в Хиве в 1819–1820 гг., хан прежде всего ограничил полномочия шариатских судов, включая и суд кази-каляна, а также практически уничтожил «расправы», т. е. обычно-правовые суды родо-племенных вождей [Муравьев, 1822, с. 64, 65]. Теперь по всем делам, кроме самых малозначительных, подданным следовало обращаться к ханскому суду. Кроме того, Мухамад-Рахим практиковал рассмотрение дел во время частых поездок по своим владениям: любой подданный мог подать ему свое прошение (собственно «арз»), которое хан рассматривал, а затем выносил решение [Munis, Agahi, 1999, p. 456–457]. Можно согласиться с У.А. Абдурасуловым, что подобная деятельность хана, наряду с его военными походами, весьма существенно способствовала повышению авторитета власти и лояльности к хану со стороны его подданных [Абдурасулов, 2015, с. 28]. Преемники Мухаммад-Рахима продолжали следовать его примеру, хотя нередко активность судебной деятельности хана напрямую зависела от его личных качеств и политической ситуации в государстве. Так, некоторые ханы находились под влиянием высших сановников и духовенства и, соответственно, перепоручали им рассмотрение практически всех дел; другие же, стремясь проводить самостоятельную политику, осуществляли судебные разбирательства сами и по собственному усмотрению.
Какие же категории дел подлежали ханскому рассмотрению? Как свидетельствуют источники, к ханскому суду можно было обратиться, по сути, с любым иском или жалобой – от самых тяжких преступлений (убийство, грабеж, «плутовство» и проч.) до мелких гражданских и семейно-правовых споров (взыскание долга, развод и др.) [Абдурасулов, 2013, с. 227; Базинер, 2006, с. 335; Данилевский, 1851, с. 134; Муравьев, 1822, с. 69–73]. В большом количестве до нашего времени дошли ярлыки Кунгратов 1800–1900-х годов, подтверждающие тарханство, т. е. налоговые льготы их обладателей. Как следует из содержания этих документов, претендующие на налоговый иммунитет являлись на ханский суд, представляя ранее выданные ярлыки, и хан выносил решение, подтверждая их действие (см., например: [Каримов, 2007, с. 102, 106, 114; Каталог…, 2001, с. 31; Каталог…, 2007, с. 11–14, 16–18, 20–22; Bregel, 2007, р. 19–30]). Некоторые документы архива хивинских ханов содержат сведения о ханском суде по обращениям подданных, просивших отменить прежние административные решения ханов. Например, туркмены просили отпустить своих родственников, ранее взятых в заложники; жители одного населенного пункта – пересмотреть размер зякета и заменить его сборщика-зякетчи другим чиновником [Иванов, 1940, с. 234].
В ряде случаев хан-судья выступал своего рода посредником между представителями различных народов, населявших ханство, либо между своими подданными и иностранцами. Так, к его суду обращались туркмены из разных родов, чтобы улаживать межплеменные конфликты, последствия аламанов и проч. [Галкин, 1868, с. 277]. Английский разведчик Р. Шекспир, побывавший в Хиве в 1840 г., сообщает о том, что его спутник обратился к ханскому суду с жалобой по делу о покупке рабыни (хан принял решение в его пользу) [Шекспир, 2008, с. 132–133]. Аналогичным образом российский дипломат поручик А. Субханкулов, ездивший в Хиву в 1818 г., сообщает, что к ханскому суду обратились русские и бухарские купцы, караван которых был ограблен хивинскими подданными [Замечания…, 2007, с. 209].
Нередко подданные прибегали к суду хана как к последнему средству, т. е. апелляционной инстанции, после того, как нижестоящие судебные органы в лице казиев или ханских наместников выносили не удовлетворявшие их решения. Но если в других среднеазиатских ханствах с более развитой бюрократической традицией условие принятия монархом дела к рассмотрению было обязательным, то в Хиве для «арза» оно таковым не являлось: хан нередко выступал и в качестве суда первой инстанции [Sartori, Abdurasulov, 2017, p. 32]. У.А. Абдурасулов отмечает еще одну любопытную особенность «арза»: к ханскому суду могли прибегать лица, не столько нуждавшиеся в ханском правосудии, сколько желавшие повысить собственный авторитет в глазах земляков тем, что сумели привлечь к себе внимание самого правителя государства [Абдурасулов, 2015, с. 38]!
Если при Мухаммад-Рахиме I процедура «арз» не была строго установлена, то при его преемниках она уже подверглась институционализации и четкой регламентации, приобретя «рутинные очертания» [Там же, с. 28]. «Арз» начинался после дневного отдыха хана и продолжался несколько часов, иногда до заката [С., 1874, с. 166]. Происходило судебное заседание в специальном здании – «арз-хана» (дом для приема прошений) либо на площади перед ханским дворцом. На заседании, помимо хана, присутствовали и высшие сановники государства: кушбеги, мехтер, накиб, аталык и даже верховный шариатский судья шейх-ул-ислам [Абдурасулов, 2013, с. 228].
Судопроизводство в рамках «арза» носило устный характер, хотя в качестве доказательств нередко применялись не только свидетельские показания, но и письменные документы. Стороны, как правило, должны были присутствовать лично, за исключением тех случаев, когда бедняки-просители не имели возможности прибыть в Хиву, – тогда их своеобразными представителями выступали чиновники ханской канцелярии, которые зачитывали их жалобы и затем отправляли грамоты с ханскими решениями по месту жительства истцов [Абдурасулов, 2015, с. 33–34].
Процедура суда была весьма короткой (как, впрочем, и в суде казия): проситель излагал дело, хан его выслушивал и тут же выносил свое решение, после чего начиналось разбирательство по жалобе следующего истца [Там же, с. 32; Базинер, 2006, с. 355]. Решение чаще всего принималось на основании личного усмотрения хана и нередко зависело от его настроения, степени расположения к истцу или ответчику по конкретному делу и ряда других факторов [Муравьев, 1822, с. 69][248]. Так, при рассмотрении вышеупомянутой жалобы русских и бухарских купцов на ограбивших караван хивинцев хан Мухаммад-Рахим I применил «двойные стандарты»: бухарцам, за которых вступился сам эмир Хайдар, он велел вернуть стоимость товаров тут же, а русским купцам объявил, что дело каждого из них будет рассмотрено отдельно (впоследствии выяснилось, что их товары поделили между собой хан, его брат-инак, сын-наследник, а также высшие сановники – мехтер и кушбеги) [Замечания…, 2007, с. 210]. В других случаях по жалобам на ограбление караванов ханы не ограничивались решением о возмещении их стоимости, а еще и сурово карали преступников, особенно если те не выплачивали полагавшуюся долю в ханскую казну. Так, по сообщению Н.Н. Муравьева, тот же Мухаммад-Рахим I приказал посадить на кол грабителей, которые напали на торговый караван без его ведома [Муравьев, 1822, с. 71, 72][249]. Венгерский востоковед А. Вамбери, побывавший в Хиве в 1863 г., описывает жестокую расправу хана Сейид-Мухаммада (1856–1864) с 300 туркменами из племени човдур, которые также ограбили караван и, вероятно, не поделились с ханом: восемь старейшин подверглись ослеплению, некоторых повесили, нескольким отрубили головы, остальных продали в рабство [Вамбери, 2003, с. 106–107].
Крайне негативно относились ханы к жалобам на собственных придворных, включая даже дворцовых рабов. Русский пленник Я. Зиновьев, проведший несколько лет в Хиве и бежавший оттуда в 1838 г., вспоминал: «Нашими ж, крадеными, дровами и самому хану, когда приезжает бывало на дачу, плов варят… Коли хозяева придут жаловаться к хану, что невольники его воруют дрова, ломают заборы, так он отвечает: поймай, так я его на ту же плаху и посажу; а поколе не поймал, не смей и говорить» [Даль, 1839, с. 6, 7].
В некоторых случаях ханы принимали на себя и функции шариатских судов, рассматривая дела, формально относившиеся к компетенции казиев: о супружеской измене, разводе (по обращению подданных), курении табака и других религиозных нарушениях (по заявлениям раисов – надзирателей за соблюдением предписаний шариата). Особенно суровые приговоры по таким делам выносил Мухаммад-Рахим I. Однако его преемники уже не имели столь значительного авторитета в судебной сфере. Например, А. Вамбери сообщает о правосудии хана Сейид-Мухаммада: «Не только супружескую измену, но и другие нарушения религиозных предписаний хан велел карать смертью, так что в первые годы его правления улемам пришлось умерять его религиозный пыл» [Вамбери, 2003, с. 107]. Российский дипломат М.Н. Галкин вспоминает, что, когда одна туркменка, избиваемая супругом и не надеявшаяся на объективное решение собственных старейшин, обратилась к суду хана, вероятно Мухаммад-Рахима II (1864–1910), и тот удовлетворил ее прошение о разводе, туркменские старейшины коллективно выступили против такого решения и заставили хана отменить его [Галкин, 1868, с. 33; Sartori, Abdurasulov, 2017, p. 26, 27].
Вероятно, противодействие влиятельных сановников, родо-племенных вождей и мусульманского духовенства во многом способствовало снижению активности ханов в судебной сфере. Кроме того, как уже отмечалось выше, интенсивность и результативность «арза» часто зависели от личности конкретного хана, степени его самостоятельности в государственных делах, персональных качеств и даже настроения. Весьма ярко этот аспект отражен в описании А. Вамбери: «Впускают по одному; проситель подходит совсем близко к властелину, докладывает безо всякого стеснения, возражает и даже вступает в жаркие пререкания с ханом, с человеком, единственного кивка которого достаточно, чтобы без малейшей причины отдать кого угодно в руки палача. Таков есть и таким был всегда Восток с его величайшими контрастами. Люди несведущие могут рассматривать это как любовь к справедливости, я же не вижу в этом ничего, кроме прихотей и капризов, ибо одному разрешается в грубейших выражениях противиться монаршему авторитету, в то время как другой расплачивается жизнью, если нарушает приличие малейшим движением» [Вамбери, 2003, с. 103]. Таким образом, уже в середине XIX в. «арз» в Хиве из средства укрепления ханской власти и обеспечения связей между государем и его подданными превращается в некое подобие театрального действа, служащего специфическим развлечением для ханов.
Еще более критическое описание ханского суда дал российский военный чиновник Н.С. Лыкошин, который, занимая должность начальника Амударьинского военного отдела, в 1912 г., т. е. уже в правление хана Исфендиара II (1910–1918), побывал в Хиве и поприсутствовал на церемонии «арз»: «Проситель, войдя, останавливается у входа, довольно далеко от хана, поэтому жалоба произносится скороговоркой очень громко. Проситель почти кричит, как будто надеется криком своим доказать тяжесть претерпенной [им] обиды и проникнуть в душу хана. Хан, дав закончить просителю краткую его жалобу, произносит одно только слово, обращаясь к есаул-баши[250]. Вероятно, это приказание разобрать дело. Проситель уходит, входит другой» (цит. по: [Абдурасулов, 2015, с. 32]). Как видим, к началу XX в. давняя (и когда-то эффективная) судебно-правовая традиция превратилась в настоящий фарс: хан даже не давал себе труда лично вынести решение, перепоручая его своему сановнику, а на церемонии присутствовал, явно тяготясь ею. Кроме того, нельзя не обратить внимания на дальность расстояния между ханом-судьей и подданным-истцом: оно составляло не менее 30 м (это подчеркивают современники)! Следовательно, хан не слышал излагаемого просителем дела, которое ему передавал тот же есаул-баши, поскольку по придворному этикету подданный не мог напрямую обращаться к правителю [Там же, с. 32, 33]. Тем самым нарушался принцип прямой коммуникации между монархом и подданным, ранее составлявший одну из основ эффективности «арза».
Согласно хивинским архивным документам, уже во второй половине XIX в. большинство прошений подданных вообще не доходили до хана. Упомянутый есаул-баши, предварительно рассматривая их, зачастую предпринимал попытку примирить истцов и ответчиков, в чем нередко преуспевал: просители отказывались от иска, и дело, соответственно, не выносилось на ханское рассмотрение [Абдурасулов, 2013, с. 226, 229].
После установления российского протектората хан Мухаммад-Рахим II фактически превратился в вассала Российской империи, что нашло отражение и в судебной сфере, в которую также стали вмешиваться представители имперской администрации. Некоторые архивные документы содержат, по сути, распоряжения начальника Амударьинского отдела хану о принятии к рассмотрению дел по поводу взыскания долга с хивинца в пользу его российского торгового партнера, по возмещению русскоподданным караванщикам ущерба, причиненного набегом хивинских туркмен, и т. д. [ЦГА РУз, оп. 1, д. 19, л. 36, 203]. Можно предположить, что и присутствие Н.С. Лыкошина на «арзе» в 1912 г. не было случайным, а представляло собой нечто вроде надзора за отправлением ханом правосудия.
Возникает вопрос: почему же хивинские ханы в условиях несомненного кризиса древней судебно-правовой традиции все же упорно держались за «арз», старались сохранять его даже в виде некоего «театрального действа»? П. Сартори полагает, что длительность существования «арза» имела свои политические и даже географические причины: якобы сравнительно небольшой размер ханства позволял любому подданному напрямую обратиться к ханскому суду [Sartori, Abdurasulov, 2017, p. 26]. Однако такое объяснение представляется не вполне убедительным[251]. На наш взгляд, более обоснованно мнение У.А. Абдурасулова о том, что ханы рассматривали «арз» как один из неотъемлемых атрибутов своей власти и стремились подчеркнуть ее сохранение даже в изменившихся политических условиях – под российским протекторатом.
В самом деле, именно в правление Мухаммад-Рахима II возрастает интенсивность «арза». Этот хан даже строит целую сеть «арз-хана» в собственных загородных резиденциях и резиденциях своих сыновей, которые он часто посещал. Роль Мухаммад-Рахима II как судьи стала настолько привычной для сановников и населения, что, когда в начале XX в. он, будучи уже частично разбит параличом, поднял вопрос о передаче судебной функции своему сыну-наследнику Исфендиару, придворные воспротивились этому, опасаясь волнений в народе. В результате Мухаммад-Рахима ввозили на возвышение в «арз-хана», и во время заседания один из сановников поддерживал его под спину, чтобы хан сидел прямо. Естественно, ни о какой эффективности суда правителя в таком состоянии говорить не приходилось, однако налицо было соблюдение древней традиции [Абдурасулов, 2015, с. 30, 36].
Если мы обратимся к другим направлениям политической деятельности Мухаммад-Рахима II, то убедимся, что «арз» действительно рассматривался им именно как один из символов сохранения своей власти в условиях российского протектората.
Как известно, после захвата Хивы российскими войсками под командованием туркестанского генерал-губернатора К.П. фон Кауфмана в 1873 г. и подписания Гандемианского договора в августе того же года хан попал в довольно неопределенное положение. Формально сохраняя статус независимого правителя, фактически он превратился в российского вассала. Публично признавая свое зависимое положение и провозглашая лояльность к Российской империи, Мухаммад-Рахим II был вынужден отказаться от самостоятельной внешней политики, да и внутреннюю ему приходилось соотносить с волей российских властей [Трепавлов, 2015б, с. 5–6; Erkinov, 2011, p. 40][252]. При этом он всячески старался продемонстрировать собственным подданным, что по-прежнему является самостоятельным монархом и наследником былых великих правителей Хивинского ханства.
По совету ряда сановников Мухаммад-Рахим стал все больше внимания уделять развитию культуры, в первую очередь музыки и литературы. Он регулярно проводил музыкальные и поэтические вечера, сам сочинял стихи (под псевдонимом Фируз) и требовал того же от своих сановников [Эркинов, 2013, с. 88] (см. также: [Диван, 2019, с. 12–15]). Примером, на который ориентировался хан и его приближенные в культурной сфере, была эпоха поздних Тимуридов: вечера проводились по образу и подобию аналогичных мероприятий при дворе гератского правителя Хусайна Байкары (1471–1506), а стихи писались в подражание А. Навои и другим тимуридским поэтам. Как полагает А.С. Эркинов, активная культурная деятельность, которую он именует «тимуридским маньеризмом», стала выражением намерения Мухаммад-Рахима II противостоять российскому влиянию в Хиве хотя бы в культурной сфере, подчеркнуть самобытность и самостоятельное развитие ханства [Эркинов, 2008, с. 58, 59; Erkinov, 2011, p. 49].
Впрочем, даже некоторые хивинские сановники находили такое слепое подражание тимуридским традициям устаревшим и считали, что следует в большей степени ориентироваться на современные культурные (и, в частности, литературные) традиции – турецкие или татарские [Эркинов, 2013, с. 87]. Думается, примерно такая же позиция сформировалась и в отношении «арза», который воспринимался новым поколением хивинского чиновничества и аристократии как устаревшая традиция, некий атавизм, утративший актуальность в новых условиях.
В какой-то мере к продолжению прежних традиций можно отнести и попытки Мухаммад-Рахима II сохранять контакты с Османской империей, султан которой номинально считался духовным главой всех мусульман-суннитов, в том числе и Хивинского ханства. И хотя даже в период независимости ханства при Кунгратах подобные контакты были эпизодическими, хивинские власти старались их поддерживать, пусть даже и на неофициальном уровне, поскольку, как уже отмечалось, внешняя политика Хивы ограничивалась российским сюзереном. Между тем неформальные контакты (например, визит в Стамбул в 1875 г. Сейид-Ахмада, младшего брата и на тот момент наследника Мухаммад-Рахима II) также в какой-то мере создавали иллюзию самостоятельной политики ханства [Васильев, 2014а, с. 215, 225] (см. также: [Трепавлов, 2015б, с. 8]).
Как представляется, сохранение «арза» целиком вписывается в систему действий Мухаммад-Рахима II, который до последних дней старался участвовать в этом традиционном суде. И вполне объяснимым выглядит описанное Н.С. Лыкошиным поведение во время судебного заседания его преемника Исфендиара, который вырос и приобрел политические взгляды уже в изменившихся условиях (даже на престол он был возведен при прямой поддержке российских войск) [Трепавлов, 2018, с. 212]. В отличие от отца, он не держался столь крепко за древние традиции, пытаясь провести в государстве ряд реформ, которые позволили бы модернизировать Хивинское ханство и сблизить его с Россией. Неудивительно, что зачастую он под предлогом отъезда в регионы ханства или за его пределы (в Россию) передавал полномочия по рассмотрению исков от подданных своим сановникам [Абдурасулов, 2015, с. 35].
Таким образом, в начале XIX в. «арз» в Хиве на какое-то время оказался актуальным и эффективным инструментом укрепления ханской власти, повышения роли и авторитета монарха в государственных делах и в глазах подданных. Однако уже к середине XIX в. значение этого традиционного судебного института стало падать, а к началу XX в. он окончательно превратился в формальную церемонию, имевшую чисто символическое значение. И причиной тому стали необратимые политико-правовые и социально-экономические модернизационные процессы, происходившие в ханстве в эпоху российского протектората. По-видимому, это в значительной мере повлияло и на упадок системы «ханского правосудия» в последних тюрко-монгольских государствах традиционного типа в целом.