Итак, нами были изучены многочисленные разнообразные судебные казусы из истории тюрко-монгольских государств на протяжении нескольких столетий, а также ряд тенденций развития ханского правосудия. Сформировавшись на рубеже XII–XIII вв., оно достигло наивысшего расцвета и распространения в «имперский» период существования тюрко-монгольских государств, т. е. в XIII–XV вв., а затем, после достаточно продолжительной «инерции», стало приходить в упадок под влиянием различных внутренних и внешних факторов как политического, так и правового характера.

Полученная в результате исследования информация дает нам возможность провести формально-юридический анализ суда и процесса в Монгольской империи, ее улусах и последующих государствах-преемниках, выделив основные элементы, которые мы намерены соотнести с современными процессуальными институтами. Естественно, при этом следует принимать во внимание, что многие параллели могут проводиться достаточно условно, тем не менее подобного рода анализ представляется вполне оправданным, поскольку позволит оценить уровень развития процессуальных отношений в тюрко-монгольских государствах Евразии рассматриваемого периода.

Прежде всего систематизируем сведения о структуре органов, осуществлявших правосудие в тюрко-монгольских государствах, сразу обратив внимание на то, что суд в них традиционно вершили те же правители, сановники и органы, которые обладали и административными полномочиями. Упоминание в документах судей – яргучи, судивших на основе имперского права и по воле ханов, и кади, руководствовавшихся принципами шариата, – не должно вводить в заблуждение: мы имели возможность убедиться, что и те, и другие осуществляли в первую очередь именно управление, тогда как судебные функции были для них своего рода дополнительной нагрузкой.

Во главе всей судебной системы в любом тюрко-монгольском государстве стояли сами правители – ханы, эмиры и т. д. Они представляли собой первую инстанцию по делам о самых тяжких государственных преступлениях, таких как измена, заговор, посягательство на жизнь хана или членов его семьи. Ханы же утверждали решения нижестоящих судов, в частности если речь шла о смертном приговоре лицу, занимавшему высокое положение в сановной иерархии и лично известному правителю. Ханы могли выступать также в качестве апелляционной инстанции – в случаях, если участники разбирательства считали приговор нижестоящего суда несправедливым. Кроме того, в соответствии со степной традицией непосредственно к ханскому суду мог обратиться любой подданный; для подобных разбирательств отводились специальные дни. В своей судебной деятельности ханы руководствовались, как правило, собственным усмотрением, однако даже они не должны были нарушать имперское законодательство, известное сегодня под названием Великой Ясы Чингис-хана.

Будучи, таким образом, высшей судебной инстанцией в системе ханского правосудия, базировавшейся на нормах, созданных Чингис-ханом и его преемниками, ханы тем не менее играли определенную роль также в формировании и деятельности судов кади, хотя те формально были независимы от имперского законодательства и осуществляли разбирательства исключительно на основе шариата. Изучение историко-правовых документов Крымского, Казахского, Бухарского, Хивинского ханств позволяет сделать вывод о том, что ханы могли назначать кади, определять круг их полномочий, влиять на количество и размер судебных пошлин и т. д.

Анализ вышеупомянутых судебных казусов, равно как и общих тенденций развития ханского правосудия, не выявил наличия судебных функций у курултая – съезда тюрко-монгольской знати. Упоминание курултаев в связи с конкретными процессами, как правило, означало, что суды на основе имперского права обычно проводились именно во время курултаев, когда могли собраться в одном месте высокопоставленные сановники, которым ханы поручали разбирательство тех или иных серьезных дел. Кроме того, нередко под курултаем исследователи подразумевают собрание потомков Чингис-хана, обладавшее согласно его заповедям монополией на суд над представителями правящего рода Чингисидов.

Основная нагрузка по рассмотрению дел на основе монгольского имперского права ложилась на судей-яргучи, которые назначались на должность ханами, продолжая при этом выполнять свои управленческие гражданские или военные функции. Яргучи разбирали дела в зависимости от их сложности единолично или коллегиально (второй вариант, собственно, и имел место во время курултая). Среди яргучи существовала иерархия: помимо простых судей были также еке-яргучи («великие судьи»), которых иначе именовали эмирами яргу. Однако они не являлись вышестоящей инстанцией по отношению к «рядовым» яргучи, и отличие в статусе лишь означало, что в их ведении находились более важные и сложные дела. Но даже «великие судьи» не могли выносить решений по делам о преступлениях, совершенных потомками Чингис-хана: в таких процессах их задачи ограничивались сбором доказательств вины и реализацией мер пресечения, т. е. они выступали в качестве «следственных судей», а решение в отношении подсудимых принимали ханы или влиятельные члены их рода.

В отличие от ханов, судьи-яргучи в своей деятельности должны были опираться на более широкий круг источников. Им следовало учитывать при принятии решений Великую Ясу Чингис-хана, его же билики (нравоучительные изречения), обычное право торе, а также предписания, содержавшиеся в ярлыках ханов, которыми яргучи назначались на должность. Кроме того, ряд документов позволяет сделать вывод о том, что яргучи принимали во внимание и судебную практику – правда, больше в качестве образцов для принятия собственных решений по сходным делам, нежели в качестве основания для вынесения нового решения: прецеденты в тюрко-монгольских государствах, насколько нам известно, в качестве источника права не применялись.

Чингисидские государства XIII–XIV вв. имели многочисленное и разнообразное население, представители которого отличались по языку, вероисповеданию, образу жизни и проч. Поэтому потомки Чингис-хана и их преемники не ставили своей целью распространить на них единые принципы имперского права и подсудность имперскому суду: такие подданные судились собственными судьями на основе религиозного или обычного права (адат, юсун), и только если они подозревались в преступлениях против порядка управления, государства и лично хана, они представали перед судом яргу.

Значение ислама и мусульманского права в системе ханского правосудия представляется противоречивым. На первый взгляд ханы государств, в которых ислам был официальной религией, старались всячески демонстрировать приверженность к нему и формально опирались на нормы шариата, в том числе при вынесении судебных решений. Фактически же в их суде доминировала тюрко-монгольская традиция опоры преимущественно на собственное мнение. Во-первых, на это указывает практика издания судебных решений в форме ярлыков, в которых подчеркивалось в первую очередь происхождение от Чингис-хана и опора на волю предшествующих монархов как основной способ легитимации издателей ярлыков. Во-вторых, даже в тех официальных актах, которые регулировали организацию и деятельность судебной системы, от вновь назначавшихся судей нередко требовалось следовать принципам и нормам не только шариата, но и монгольского имперского права.

Многочисленные процессы, проанализированные нами в рамках настоящего исследования, позволяют выделить основные категории участников процесса, которые имеются и в современном процессуальном праве. Достаточно четко фиксируется в источниках статус обвиняемых (реже – истцов и ответчиков). Государственное обвинение реализовывали либо сами судьи-яргучи, либо (реже) инициаторы разбирательства, в том числе доносчики. В ряде случаев интересы участников процесса представляли «ходатаи», которых можно сравнить с современными адвокатами или юрисконсультами. Широко привлекались в рамках процесса свидетели сторон. При этом любопытно заметить, что отвод судьи, обвинителя и т. п. в тюрко-монгольском процессе не практиковался и даже личная заинтересованность яргучи в исходе дела не являлась основанием для его замены. Вероятно, это было связано с тем, что судьи по монгольскому имперскому праву во всех государствах были немногочисленны и найти другого судью, обладавшего такими же знаниями, опытом и положением, представлялось весьма проблематичным.

Обращаясь к системе доказательств, отметим, что основным их видом, несомненно, были устные показания участников процесса (обвиняемого, истца и ответчика) и свидетелей. Круг последних в проанализированных источниках не характеризуется, и свидетельствовать на суде могли в том числе женщины и даже представители зависимого населения. Большое распространение в тюрко-монгольском процессе имела очная ставка. Помимо добровольной дачи показаний, в тюрко-монгольских государствах на протяжении всего исследуемого периода также широко применялись пытки, включавшие в себя битье палками, дыбу, приковывание к стене, морение голодом, оставление без сна и проч. Анализ источников свидетельствует о том, что никакого различия между показаниями, данными добровольно и под пытками, судьи не делали.

Наряду с устными показаниями, в суде рассматривались и письменные – хозяйственные документы (договоры, расписки, ведомости), письма (официальные и личные). Одним из самых существенных доказательств могло стать наличие у участника процесса ханского ярлыка, подтверждающего его полномочия, иммунитеты и проч.: даже если такой документ был выдан предшественником хана, в правление которого осуществлялось разбирательство, он признавался действующим, при вынесении судебного решения его приходилось учитывать и самим правителям.

В ряде случаев суд мог поручить специальным чиновникам осмотр места происшествия, поиск материальных доказательств. Эта практика существенно расширяется в XVIII–XIX вв. под влиянием права соседних оседлых государств, в частности у казахов в составе Российской империи или у монголов в период пребывания под властью империи Цин. Кроме того, в источниках приводятся примеры привлечения к разбирательству лиц, обладавших специальными знаниями, – экспертов, если дело имело специфическую направленность (было связано с вопросами экономического, медицинского характера и т. п.).

Если у участника процесса отсутствовали доказательства в пользу его позиции, либо они являлись недостаточными, либо обе стороны представляли одинаково убедительные доказательства, суд мог прибегнуть к дополнительным способам доказывания. Примеры применения ордалий (характерных для средневековой Европы и Руси) в тюрко-монгольских государствах нам неизвестны, однако источники содержат сведения о многочисленных примерах принесения участником процесса присяги в пользу истинности своей позиции. В ряде случаев практиковалось также поручительство со стороны знатных или богатых лиц.

В зависимости от конкретного дела по отношению к его участникам могли применяться различные меры пресечения. Наиболее распространенным было помещение обвиняемого под стражу на период предварительного следствия и судебного разбирательства. Наиболее статусные участники процесса (потомки Чингис-хана, высшие сановники, правители вассальных государств) до начала разбирательства могли отдаваться под надзор высокопоставленных ханских приближенных, которые несли ответственность за то, что обвиняемый не скроется от суда. Кроме того, представители суда могли принимать меры, чтобы не допустить сговора, досудебного соглашения обвиняемого и обвинителя и проч. В этих случаях за участниками процесса также устанавливался надзор, который, однако, не всегда означал помещение таких лиц под стражу.

Источники не содержат сведений о каких-либо четко установленных процессуальных сроках. В разных исторических памятниках длительность расследования, самого разбирательства или содержания обвиняемого под стражей могла зависеть от разных обстоятельств. К таковым можно отнести и статус участника процесса, и тяжесть предъявленного ему обвинения. Но гораздо больше влияли на продолжительность дела такие условия, как присутствие или отсутствие хана или судьи-яргучи в ставке, где должно было пройти разбирательство, состояние его здоровья и проч. А если речь шла о наиболее тяжких преступлениях, разбирать которые следовало коллегии судей, сроки зависели от того, сколько времени оставалось до начала курултая, в рамках которого и должен был проходить процесс.

Уже на раннем этапе существования Монгольской империи стала практиковаться письменная фиксация судебных решений и занесение их в специальные реестры – дефтеры. Однако протоколирование других процессуальных действий начинается в гораздо более поздние периоды, опять-таки под влиянием соседних оседлых государств с развитой культурой делопроизводства (России, Китая, мусульманского мира). Уже в XVII–XVIII вв., согласно источникам, стали письменно фиксироваться и содержание допросов, и результаты осмотра места происшествия и т. д.

Анализ источникового материала позволяет выделить основные стадии судебного процесса, которые знает и современное процессуальное право.

Возбуждение дела могло происходить в случаях обнаружения факта преступления, получения жалобы или доноса (доносчик в таком случае впоследствии мог выступать в качестве обвинителя или свидетеля) либо по собственной инициативе судьи – хана или яргучи.

Предварительное расследование вели сами судьи, за исключением, конечно же, ханов, поручавших следственные действия уполномоченным чиновникам из числа либо самих яргучи, либо высокопоставленных сановников, которым они могли предоставить дополнительные полномочия своим ярлыком. В итоге этой стадии формировалось обвинительное заключение, которое уже давало основание начинать непосредственно судебное разбирательство.

Суд происходил в состязательной форме даже по уголовным делам. Формально судебное разбирательство сводилось к вопросам со стороны суда участникам процесса, на которые полагалось давать убедительные и подкрепленные доказательствами ответы. В случае удовлетворения полученным ответом суд мог переходить к следующему вопросу. Если же участник процесса не мог ответить убедительно, суду позволялось прибегнуть к дополнительным средствам, включая вышеупомянутые очную ставку и пытки.

Судебное решение или приговор оформлялись в письменной форме. Если судьей был сам хан, то он выдавал победителю соответствующий ярлык. Менее высокопоставленные судьи-яргучи оформляли свои решения в форме яргу-наме, которое также выдавалось победителю. Помимо официальной фиксации решения в письменной форме, такой документ имел целью предотвратить повторное обращение участника процесса с тем же делом в этот или другой суд.

Как уже отмечалось выше, в тюрко-монгольских государствах было достаточно широко распространено обращение в вышестоящую инстанцию – вплоть до самого хана – в случае неудовлетворения судебным решением, т. е. апелляция. Что касается пересмотра дела по решению вышестоящего суда, т. е. кассационного производства, такие случаи, насколько нам известно, имели место лишь в Монголии под властью Цин, причем кассационной инстанцией выступали уже не монгольские, а маньчжурские ведомства в Пекине. Однако тот факт, что вновь назначенные на должность административные чиновники (наместники областей и проч.) и в других государствах, в том числе в более ранние эпохи, имели обыкновение проверять результаты деятельности своих предшественников, позволяет предположить, что такие проверки могли приводить и к пересмотрам некоторых судебных решений.

Сроки исполнения судебных решений или приговоров зависели от того, насколько суровыми они были[253]. Телесные наказания осуществлялись непосредственно после разбирательства тут же, в ставке судьи, его подчиненными. Штрафы также взимались сразу после вынесения соответствующего решения или приговора – либо теми, в пользу кого они назначались, либо судебными приставами из числа подчиненных судьи. Если же речь шла о смертной казни, такой приговор, как полагают исследователи, приводился в исполнение в специальном месте вне ставки и, как правило, в заранее определенный день – согласно источникам имперского периода, как можно ближе к новолунию. Именно это обстоятельство позволяет объяснить, почему между приговором и его исполнением могло пройти достаточно длительное время.

Интересен вопрос о том, насколько особенности статуса участников могли повлиять на соблюдение основных принципов и норм процессуального права в тюрко-монгольских государствах. Впрочем, как показывает анализ источников, принципиальных отличий это не влекло. Например, если под судом оказывались женщины, в отношении их могли применяться не только пытки, но и позорящие меры воздействия. Если перед ханским судом представал вассальный правитель, к нему применялись те же процессуальные (равно как и материальные) нормы, что и к подданным ханов, поскольку основанием для привлечения вассалов к суду-яргу были только серьезные государственные преступления и статус преступников никак не влиял на применявшиеся меры пресечения, способы получения доказательств и принципы вынесения решения или приговора. То же касалось и иностранцев, т. е. подданных тех правителей, которые не пребывали в вассальной зависимости от тюрко-монгольских ханов: в их владениях иностранцы обладали теми же правами и обязанностями, что и их собственные подданные, и несли такую же ответственность, вплоть до смертной казни. Лишь в отдельных случаях при осуществлении судебного разбирательства ханы или назначавшиеся ими судьи могли принимать во внимание уровень отношений с государством, чьим подданным являлся иностранец, – правда, только если он был дипломатом и не подозревался в серьезном государственном преступлении.

Мы можем уверенно утверждать, что вышеприведенные принципы организации суда и процесса в тюрко-монгольских государствах в большинстве своем оставались актуальными на протяжении всего периода существования ханского правосудия. Тот факт, что многие из них были характерны и для других государств традиционного типа, позволяет сделать вывод, что процессуальные правоотношения в Монгольской империи и государствах – ее преемниках были достаточно развитыми, несмотря на отсутствие их четкой регламентации. Кроме того, многочисленные сходства в суде и процессе тюрко-монгольских государств и других современных им стран дают основание полагать, что формирование этих процессуальных принципов могло стать результатом тесного взаимодействия евразийских кочевников с соседними оседлыми государствами и народами.

Однако выявление путей такой рецепции, состава заимствованных правовых институтов, принципов и норм – это уже предмет отдельного исследования.