В течение длительного времени в Казахской степи, пребывавшей под властью Российской империи, сохранялись национальные институты власти, управления и правосудия. Лишь наиболее серьезные дела ханов, султанов и других представителей правящей элиты казахов передавались на рассмотрение российских властей, сочетавших административные и судебные полномочия. Механизм такой передачи зависел не только от правового регулирования русско-казахских отношений, степени распространения в Казахской степи российского имперского законодательства, но зачастую и от личных отношений представителей имперских властей и казахских правителей. Особую сложность составляли дела, в которых затрагивались интересы различных административно-территориальных единиц казахских и российских пограничных владений. Одно из таких дел и привлекло наше внимание в рамках данного исследования.
Речь пойдет о процессе по делу султана Каипгали Ишимова (1789–1857) – весьма знатного, влиятельного и амбициозного представителя казахской правящей элиты. Его имя не относится к числу наиболее известных казахских правителей первой половины XIX в., и исследователи, как правило, упоминают его либо в связи с движением Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова в Букеевской Орде, либо в связи с борьбой оренбургских властей против экспансии Хивинского ханства в казахском Младшем жузе (см., например: [Мейер, 1865, с. 47, 53; Шахматов, 1946]). Из работ, непосредственно посвященных Каипгали, нам известны, пожалуй, только две: краткий биографический очерк И.В. Ерофеевой и статья Г.Б. Избасаровой [Ерофеева, 2003, с. 141–143; Избасарова, 2020].
Между тем Каипгали, несомненно, заслуживает куда более пристального внимания исследователей, хотя бы в силу своего происхождения. А вышеупомянутые события его жизни, которые в большей степени привлекают внимание исследователей, на наш взгляд, во многом были обусловлены именно тем судебным процессом, который мы намерены проанализировать ниже.
Будучи правнуком Абулхаира, хана Младшего жуза (1710–1748), первым принявшего российское подданство в 1731 г., внуком хана Ирали (1791–1794) и сыном хана Ишима (1795–1797) [Ерофеева, 2003, с. 141], он, таким образом, принадлежал к той ветви казахских Чингисидов, которые пользовались наибольшим покровительством со стороны российских властей. Не случайно в 1824 г. он был приглашен на торжественный обед к оренбургскому военному губернатору П.К. Эссену, а в 1826 г. присутствовал на коронации императора Николая I [Избасарова, 2020, с. 2386].
Кроме того, он имел владения во Внутренней Орде (Букеевском ханстве) – автономном казахском владении в пределах Астраханской губернии, которое представляло особый интерес для имперской администрации и, соответственно, пользовалось с ее стороны поддержкой. Правители Орды обладали разного рода привилегиями, которых не было у других казахских султанов. Достаточно сказать, что ко времени анализируемых событий и в Среднем, и в Младшем жузах имперские власти ликвидировали институт ханской власти, тогда как во Внутренней Орде продолжал править хан Джангир Букеев (1824–1845), приходившийся Каипгали троюродным братом, и вопрос о лишении его ханского титула не поднимался.
Происходя из того же рода, сам Каипгали также имел претензии на ханский титул, и ему совершенно не хотелось подчиняться троюродному брату, который к тому же был намного моложе его. Неудивительно, что Каипгали уже в первые годы правления Джангира вступил в скрытую конфронтацию с ханом, собирая вокруг себя всех недовольных его правлением, пророссийской ориентацией, преобразованиями с урезанием власти султанов Чингисидов и родо-племенной элиты и все увеличивавшимся налоговым бременем. Не видя перспектив для себя во Внутренней Орде, Каипгали намеревался покинуть ее со своими приверженцами и перекочевать в Младший жуз, который находился под российским контролем в гораздо меньшей степени, чем Букеевское ханство.
Однако Джангир знал о позиции своего родственника, имел в его окружении осведомителей и добился того, что в феврале 1828 г. Каипгали был первый раз арестован и предстал перед Оренбургской пограничной комиссией по обвинению в организации беспорядков во Внутренней Орде, что сам арестованный настойчиво отрицал. Следствие длилось около восьми месяцев, после чего сам Джангир обратился к оренбургским властям с ходатайством об освобождении своего троюродного брата, чтобы взять его на поруки и «смотреть за его поведением» [История…, 2002, № 339, с. 453, 454; № 342, с. 458; № 392, с. 510].
О причинах столь противоречивого поведения Джангира можно только догадываться. С одной стороны, логично предположить, что он стремился замять дело, поскольку еще до ареста Каипгали получил предписание от оренбургского военного губернатора П.К. Эссена «принять со своей стороны деятельные меры» в связи с готовящейся перекочевкой его недовольных подданных в Младший жуз, однако не преуспел в этом и был вынужден обратиться за содействием к Оренбургской пограничной комиссии. С другой стороны, вероятно, он мог расссчитывать на то, что Каипгали, проведший столько времени под арестом, будет благодарен ему за освобождение и эта лояльность позволит ему повысить свой авторитет хана.
Как бы то ни было, надежды Джангира не оправдались, к тому же он вновь не выполнил принятых на себя обязанностей по надзору за Каипгали. Ходатайствуя о его освобождении, хан обещал держать его при своем дворе, однако вскоре его родич под предлогом болезни жены отпросился в собственные кочевья, на что хан дал разрешение, поручив присматривать за ним своему дяде Чуке Нуралиеву, который, по-видимому, тоже был склонен манкировать своими обязанностями.
Предоставленный самому себе, Каипгали вновь начал собирать вокруг себя недовольных и заново организовывать перекочевку их за Урал, в пределы Младшего жуза. Он использовал свое вынужденное пребывание в Оренбурге в собственных интересах, заявляя, что узнал там «важную тайну правительства» – намерение властей брать казахов Внутренней Орды в рекруты, чего раньше никогда не было. Вместе с тем султан заявлял, что у него имеется договоренность (причем в письменном виде) с атаманом уральских казаков Д.М. Бородиным о том, что тот беспрепятственно пропустит их через земли казачьего войска, а его подчиненные будут вооружены ружьями «без пуль» и пиками «тупыми или вовсе без железок». Тех, кто колебался и не желал перекочевывать, Каипгали старался склонить на свою сторону с помощью либо убеждений, либо угроз, либо даже откровенного грабежа их имущества и скота.
В начале марта Каипгали, несколько султанов и старшин во главе 674 кибиток двинулись в направлении Младшего жуза. Их, как и ожидалось, встретили казаки под командованием атамана Бородина, который, вызвав к себе Каипгали с двумя старшинами на переговоры, постарался убедить его вернуться в пределы Внутренней Орды, не оказывая сопротивления. Каипгали вернулся к своим приверженцам, однако, по-видимому, что-то пошло не так, и когда он вновь прибыл на встречу с казачьим атаманом, тот решил задержать его. Арест предводителя вызвал растерянность у сторонников султана: большинство их рассеялось и вернулось на прежние места кочевок, не оказывая сопротивления, за исключением небольшой стычки нескольких десятков казахов с одним из казачьих отрядов [Рязанов, 1926, с. 227–233].
Это произошло 5 марта 1829 г., а уже на следующий день Д.М. Бородин представил рапорт начальнику штаба Оренбургского военного корпуса Г.П. Веселицкому, в котором изложил обстоятельства ареста Каипгали Ишимова [История…, 2002, № 356, с. 472]. Еще через два дня, 8 марта, в Горскую крепость (неподалеку от Уральска), где содержался арестованный, прибыл сам председатель Оренбургской пограничной комиссии Г.Ф. Генс, который провел первый допрос задержанного. Собственно, с этого момента мы и начинаем анализ процессуальных действий в отношении султана Каипгали Ишимова, производившихся в условиях весьма неопределенной на тот период подведомственности дел казахских султанов.
Задачей оренбургской администрации было установить виновность султана в преступлении, которое подпадало бы под действие российского имперского уголовного законодательства и, как следствие, позволяло бы применить к нему соответствующее наказание. В его деяниях могли быть усмотрены такие составы, как мятеж и оказание сопротивления правительственным войскам. Первоначальный допрос Каипгали не дал оснований для выдвижения против него таких обвинений: султан сразу же заявил, что невиновен, причем напомнил, что и в прошлый раз был арестован, «но за что, мне неизвестно». По его словам, он был оклеветан султанами – родственниками хана Джангира, «которые ко мне недоброжелательствуют». Кроме того, Каипгали категорически отверг обвинения в том, что ездил по аулам, склоняя их жителей к перекочевке; по его утверждению, он рассылал по кочевьям своих гонцов с целью сообщить жителям о необоснованности слухов о том, что его хотят лишить жизни. Что же касается обстоятельств ареста, то и их Каипгали истолковал весьма своеобразно: якобы он явился по вызову атамана Бородина из собственного кочевья для переговоров с казахами, намеревавшимися перебраться в Младший жуз, чтобы убедить их отказаться от своего намерения, и даже преуспел в этом. Но вот когда уже возвращался, чтобы доложить атаману о своем успехе, был «задержан его превосходительством без всякого с моей стороны сопротивления» [История…, 2002, № 357, с. 473–474].
Основную ставку султан, вероятнее всего, делал на то, что не найдется достаточных доказательств его вины и опровержения высказанной им версии событий. Однако, поскольку твердой надежды на это у него не было, он решил подстраховаться и в дополнение к первым показаниям дал некоторые уточняющие. А затем… отказался подписать все протоколы допроса. Как отметил в материалах дела Г.Ф. Генс, поводов для отказа султан привел несколько: сначала сослался на то, что был болен, когда его допрашивали, потом – что не понял написанных слов, и, наконец, на то, «что некоторые слова написаны будто не в том порядке и не в том месте, где следует, но, однако, какие именно слова, о том не объяснил» [История…, 2002, № 357, с. 475]. Нельзя не обратить внимания на то, насколько грамотно выстраивал свою защиту Каипгали. По всей видимости, его предыдущий арест позволил ему набраться опыта в общении с представителями оренбургской администрации, который он и использовал во время данного следствия.
Представители Оренбургской пограничной комиссии, несомненно, и сами осознавали необходимость получения доказательств вины Каипгали Ишимова, для чего провели весьма масштабное следствие, допросив не только самого султана Каипгали и задержанных вместе с ним ближайших сподвижников. В течение нескольких дней Генс предписал явиться к нему ряд старшин, которых подозревали в сговоре с султаном, однако они, как ожидалось, отвергли обвинения, а некоторые и вовсе заявляли, что долгое время не общались с Каипгали, а о планируемой перекочевке вообще не знали [Там же, № 360, с. 477].
Вероятно, безуспешные результаты начала следствия стали известны и самому султану, поэтому 12 марта 1829 г. на очередном допросе он дал совершенно иные показания, чтобы еще больше запутать представителей комиссии: он заявил, что вообще никого не посылал по аулам, никаких бумаг от атамана Бородина не получал, за исключением послания, из которого лишь и узнал о намерении некоторого количества казахов перекочевать за Урал. К Бородину он был вызван одновременно со старшинами Черкесом Якшибаевым и Утарбаем Утясовым (Утешевым), но о чем тот разговаривал с ними, султан не слышал. Никаких трений ни с ханом Джангиром, ни с султанами у него не было, и жалоб на них он не имеет [Там же, № 361, с. 478–479].
Г.Ф. Генс, конечно же, не прекратил на этом следствие – напротив, он стал привлекать к нему все больший круг лиц, среди которых были уже не только представители казахской знати, но и рядовые казахи, и даже туленгуты (слуги-крепостные) самого Каипгали. Дали показания и русские – торговцы, казаки и крестьяне, которые вели дела в кочевьях султана, где видели и слышали обсуждение перекочевок под его предводительством. Они также подтвердили, что Каипгали распространял слухи о том, что казахов собираются забирать в рекруты и что у него есть письменное соглашение с атаманом Бородиным о беспрепятственном проходе через земли уральского казачьего войска [Там же, № 362, с. 479–480; № 363, с. 481; № 367, с. 486, 487; № 368, с. 488; № 381, с. 501, 502]. Более того, казахские старшины на допросах также сообщали, что Бородин, преградив путь перекочевывавшим казахам, призывал их остаться временно в землях казачьего войска и подать официальное прошение о переходе в Малый жуз, «в успехе чего он, г. атаман, вполне их обнадеживает» [Там же, № 371, с. 490].
Последнее обстоятельство давало серьезный повод для беспокойства оренбургских властей, поскольку уже одни слухи о сговоре казачьего атамана с мятежниками могли существенно подорвать авторитет имперской администрации в глазах даже лояльных к России казахских правителей. Естественно, на основании этих непроверенных сообщений сам Д.М. Бородин не оказался под следствием, но давать дополнительные объяснения тому же Г.П. Веселицкому ему снова пришлось [Там же, № 365, с. 483] (см. также: [Рязанов, 1926, с. 237]).
Противоречивость показаний свидетелей заставила Генса решиться на довольно радикальный шаг: со 100 казаками и 120 букеевскими казахами он лично явился в кочевья и начал выявлять среди местных жителей наиболее активных участников мятежа. С 26 по 30 марта им были задержаны 16 человек, которых он приказал доставить в Оренбургскую пограничную комиссию [История…, 2002, № 392, с. 511] (см. также: [Рязанов, 1926, с. 235]). Кроме того, и сам Каипгали 22 марта был отправлен из Горской крепости в Оренбург, причем вместе со своим сподвижником, султаном Рысали Джангировым, он попытался во время этой поездки совершить побег, который не увенчался успехом, однако дал Каипгали повод для дачи новых показаний.
На основе собранных показаний сотрудники Оренбургской пограничной комиссии 3 апреля 1829 г. вновь подвергли Каипгали (уже помещенного в Оренбургский тюремный замок) допросу, однако, видя, что его допрашивает уже не сам Г.Ф. Генс, а лишь его подчиненные, султан решил перехватить инициативу у следствия и вместо дачи показаний по сути дела сосредоточился на событиях своего переезда из Горской крепости. При этом он в свойственной ему манере дал собственную интерпретацию вышеупомянутых обстоятельств побега. Якобы бежать собирался только Рысали, тогда как он, Каипгали, никакого сопротивления сопровождавшим их казакам не оказал, тем не менее его заподозрили в намерении совершить побег и даже прокололи пикой руку, «которая теперь уже зажила»[241]. Как показывал на допросе султан, казаки его так били, что он лишился чувств, и, пока был без сознания, с него сорвали «бархатную тюбетейку вишневого цвета, вышитую золотом», забрали «бумажный носовой платок», а также… сняли шаровары, причем специально оговорил, что «шароварами от казаков не отмахивался» [История…, 2002, № 387, с. 506]. Как видим, побег дал основание Каипгали взять тайм-аут в даче показаний по делу о перекочевке (возможно, в ожидании сведений о том, что же стало известно представителям оренбургской администрации), а себя самого представить полностью законопослушным подданным, павшим жертвой произвола казаков. Примечательно, что свои обвинения Каипгали не ограничил показаниями на допросе: 2 июня 1830 г. он направил письмо начальнику штаба Оренбургского военного корпуса П.А. Чуйкевичу, в котором обвинял хана Джангира и полковника Г.Ф. Генса в том, что они разорили его владения, ограбили его мать и других членов семейства [Избасарова, 2020, с. 2389].
Сбор и систематизация показаний участников перекочевки и других свидетелей заняли довольно много времени, в результате следующий допрос Каипгали состоялся уже 31 августа 1829 г. Вероятно, за время содержания под стражей султан подрастерял свой апломб и уже не заикался о жалобах на действия российских властей. Однако в отрицании своей вины он оставался не менее последовательным, чем раньше. К тому же за прошедшее время у него была возможность спокойно обдумать свое положение и выстроить линию защиты. В итоге на этот раз султан уже напрямую назвал Утарбая Утешева (который, согласно многочисленным свидетельствам, был его ближайшим сподвижником в рамках перекочевки) тем лицом, которое якобы привезло ему вызов от Д.М. Бородина. Каипгали вновь подчеркнул, что атаманом «сделано мне задержание неизвестно по каким причинам» и что слова Бородина о том, что он, Каипгали, якобы был среди мятежников, являются наговором. В процессе ознакомления с показаниями свидетелей обвинения Каипгали последовательно отвергал их: показания русских свидетелей он называл ложными, что же касается некоторых свидетелей-казахов, даже выказывал сомнения в их статусе – например, заявлял, что свидетель Кинзебай Байбараков вовсе не старшина, а «киргиз» (т. е. казах-простолюдин) и что Байбакыл Каражигитов «назвал себя моим теленгутом… ложно». В отношении показаний обвинявших его султанов и старшин он вновь прибег к уже использованному им аргументу – что они ему «недоброжелательствующие» [История…, 2002, № 393, с. 514, 518].
Наконец, 18 сентября на очередном допросе Каипгали дал весьма четкие показания, которые, однако, в очередной раз противоречили тому, что он говорил ранее. Например, подтвердил, что народ был недоволен поборами со стороны хана Джангира, сам же он не возбуждал это недовольство, а слышал о том от многих людей – не преминув тут же поименно перечислить несколько десятков человек от разных родов. Слова о том, что хан был им недоволен и направлял к нему своих представителей «с выговорами», – «ошибка переводившего слова мои толмача». В показаниях, которые он давал Г.Ф. Генсу 8 и 12 марта, якобы было дописано много лишнего – и про то, что его хотели убить (или что он намеревался убить кого-то из своих недоброжелателей), и про его переговоры со старшинами, и про то, что, будучи вызванным к Д.М. Бородину, он по пути видел сотни вооруженных казахов, и, уж конечно, про то, что он знал о намерении казахов перекочевать за Урал [Там же, № 394, с. 519, 520].
В результате следствие оказалось в патовой ситуации: показания ряда свидетелей давали основание считать Каипгали виновным, однако им противоречили другие свидетельства, а его собственные слова достаточно убедительно отвергали обвинения в тех преступлениях, за которые можно было привлечь его к русскому суду и вынести ему приговор на основе имперских законов. В то же время передать его вновь хану Джангиру, после того как тот годом раньше не справился с надзором, тоже не представлялось разумным[242].
Из затруднительного положения оренбургскую администрацию вывел сам Каипгали: 10 марта 1830 г. вместе со своим зятем Кусяпгали Аблаевым при помощи Чингали Урманова, султана-правителя западной части Младшего жуза, он совершил побег из Оренбургского тюремного замка [Генс, 2011, с. 85; Рязанов, 1926, с. 238–240]. Побег султана убедил администрацию в его виновности и дал основание для привлечения к суду его сподвижников, пребывавших в заключении (в том числе и пойманного вскоре султана Кусяпгали), и вынесения приговора на основании российского законодательства: ряд султанов и старшин были сосланы в Финляндию, менее знатные казахи – взяты в солдаты и направлены в архангельский гарнизон [Рязанов, 1926, с. 238]. Как представляется, этот приговор не столько был основан на доказательствах их виновности, сколько являлся карой и предупреждением беглому заключенному и другим представителям казахской элиты, дерзнувшим бросить вызов российской власти во Внутренней Орде.
Между тем нельзя не предположить, что бегство самого Каипгали, якобы «по оплошности дежурного офицера», вполне могло быть подстроено той же оренбургской администрацией, которая таким образом разрешала две ситуации: снимала с себя проблему привлечения к российскому суду столь знатного и влиятельного представителя ханского рода и в то же время обеспечивала его уход из Внутренней Орды, в результате чего он уже не представлял собой оппозицию хану Джангиру.
Каипгали нашел убежище в Младшем жузе, где в том же 1830 г. несколько родо-племенных подразделений избрали его ханом. Естественно, российские власти, упразднившие в этих землях институт ханской власти в 1824 г., не могли признать такого избрания, зато хивинский хан Алла-Кули в 1836 г. направил Каипгали фирман, которым утвердил его в ханском достоинстве – но уже как своего вассала и, следовательно, проводника своих интересов в Младшем жузе. В течение нескольких лет Каипгали вел себя лояльно по отношению к Хиве и предпринимал попытки убедить русскоподданных казахов подчиниться ее хану. Однако уже в начале 1840-х годов хивинские власти стали подозревать его в двойной игре, и, в общем-то, небезосновательно: в 1839-м, а затем и в 1841 г. Каипгали вел переговоры с российским дипломатом М. Аитовым[243] о возможности вернуться в российские владения, а в 1844 г. целый ряд его детей и внуков перебрались в Младший жуз из Хивы [Залесов, 1862б, с. 76–77; Ерофеева, 2003, с. 143]. Сам же Каипгали, номинально сохраняя ханский титул, фактически находился под надзором властей в Хиве, где провел последние годы своей жизни в бедности [Батыршин, 2007; Ерофеева, 2003, с. 141, 143].
Несомненно, двойной опыт пребывания в заключении в русской тюрьме сделал Каипгали Ишимова противником российских властей и лояльной к ним казахской элиты, поэтому даже нищенское существование в Хиве он предпочел возвращению в подконтрольную Российской империи Казахскую степь, несмотря на неоднократные заверения в прощении от русских дипломатов.
Однако его дальнейшая жизнь (которую, как уже отмечалось выше, не раз изучали специалисты) не относится к предмету нашего исследования. Гораздо более важно для нас другое: дело Каипгали Ишимова вскрыло проблему неопределенности в отношении подсудности и подведомственности дел казахских султанов в тех случаях, когда не было прямых оснований привлекать их к ответственности по обвинению в преступлениях, предусмотренных имперским законодательством.
Надо полагать, уже разбирательство по итогам первой попытки Каипгали в 1827 г. совершить перекочевку выявило эту проблему. Не случайно уже в августе 1827 г. сенатор Ф.И. Энгель, ревизовавший Астраханскую губернию (в состав которой территориально входила Внутренняя Орда), отмечал, что привлечение казахов к российскому суду производит на них негативное впечатление в силу непонимания специфики деятельности последнего. Соответственно, он предлагал направлять в русские суды, разбиравшие дела с участием казахов, «депутатов от казахского сословия», а также учредить должность чиновника – «защитника посторонних людей в суде ордынском и киргизов – в русских судах». В Букеевском же ханстве Энгель рекомендовал создать при хане особый совет из 12 выборных султанов и старшин, при котором указанный чиновник мог бы стать кем-то вроде прокурора. Рекомендации сенатора были приняты, ханский совет был создан [КРО, 1964, № 238, с. 373], однако назначение чиновника, получившего название «попечителя»[244], сильно обеспокоило казахов, усмотревших в нем покушение на их внутреннюю судебную автономию. В качестве компромисса оренбургские власти предложили вместо постоянного чиновника при хане ежегодное командирование одного из представителей администрации в ставку в качестве наблюдателя [Васильев, 2014б, с. 301–303].
В июле 1829 г., т. е. в разгар следствия по делу Каипгали и его сообщников, чиновник по особым поручениям Оренбургской пограничной комиссии надворный советник А.Т. Ларионов также рекомендовал за уголовные преступления привлекать к ответственности «по строгости законов», тогда как другие дела следовало разбирать хану Внутренней Орды, для чего предлагалось наделить его большими полномочиями, «чтобы он мог держать подвластный ему народ в должном повиновении» [КРО, 1964, № 135, с. 231]. Однако вопрос о разграничении подсудности продолжал оставаться открытым, поскольку судебная компетенция вновь созданного совета при хане так и не была четко регламентирована. Предоставить же более широкие судебные полномочия самому хану российские власти, вероятно, не решались из-за его тяготения к исламу [Frank, 2001, р. 283–289] и опасения, что он распространит на процессуальные отношения нормы шариата, чему старались противостоять руководители имперской пограничной администрации в Казахской степи.
Только в январе 1837 г. специальным указом хану Джангиру были предоставлены судебные полномочия по всем гражданским и административным делам во Внутренней Орде, а также право снимать показания со своих подданных в рамках следствия по уголовным делам, производившегося властями Оренбургской и Астраханской губерний, либо давать им разрешение на поездки в российские суды для дачи показаний [Васильев, 2020, с. 536][245]. Полагаем, дело Каипгали Ишимова могло стать одним из поводов для запуска процесса расширения судебных полномочий хана Внутренней Орды, в то время как судебная власть его родичей-султанов в Среднем и Младшем жузах лишь сокращалась. Таким образом, перед нами – один из весьма редких случаев, когда в результате укрепления российского влияния в Казахской степи полномочия местных правителей в судебной сфере не сузились, а расширились.