Конец XVIII в. стал временем активной интеграции монголов в политико-правовое пространство империи Цин. И если поначалу эта тенденция затронула лишь население Внутренней Монголии, которое уже с 1630-х годов находилось в подданстве маньчжурских императоров, то к рассматриваемому периоду интеграции подверглись и жители Внешней Монголии (Халхи), признавшие власть империи Цин несколькими десятилетиями позже и в течение долгого времени сохранявшие вассальный статус. Эта интеграция коснулась различных сфер публично-правовой жизни монголов, включая и такую специфическую, как суд и процесс, которые с конца XVIII в. все чаще стали осуществляться на основе норм и принципов не традиционного монгольского, а маньчжурского и китайского права. Достаточно интересную и актуальную информацию, отражающую данную тенденцию, содержат записки иностранных путешественников, имевших возможность наблюдать реализацию правовых норм на практике или даже лично участвовавших в ней (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2021а, с. 152–158, 179–181]).

Однако гораздо более объективную и целостную картину по этому вопросу позволяют составить акты правоприменительной практики – административные и судебные документы, благодаря которым становится понятным, в какой мере писаные правовые акты оказывались востребованы на практике и каково было соотношение монгольского национального права и волеизъявления маньчжурских властей, в частности, в отправлении правосудия в Монголии. Примеры эффективных исследований такого рода мы имеем в отношении Внутренней Монголии [Erdenchuluu, 2014]. Тем не менее и во Внешней Монголии цинские правители со временем стали распространять свое влияние на судебную власть, пользуясь тем, что ее осуществляли представители монгольской администрации, которые со временем все больше попадали под контроль цинских властей.

В настоящем исследовании мы намерены проследить эти изменения на примере разбирательства двух дел об убийствах, имевших место в Халхе в 1788 и 1790 гг.

Оба преступления были совершены в хошуне князя Уржинжава, входившем в Тушету-ханский аймак, и их расследование оказалось гораздо более запутанным, чем выглядело на первый взгляд, что, вероятно, и обусловило интерес к ним Ч.Р. Боудена, который осуществил детальный содержательный и историко-филологический анализ документов, посвященных этим делам[236] [Bawden, 1969a; 1969b]. Результаты его исследования позволяют провести подробный историко-правовой (вернее, историко-процессуальный) анализ данных дел.

Первое преступление, дело о котором разбиралось в 1788 г., состояло в том, что мать убила своего несовершеннолетнего сына и попыталась убить дочь, а затем – совершить самоубийство. Убийца, «палаточная рабыня» по имени Дашджид, была обнаружена в бессознательном состоянии вместе с задушенным сыном и полузадушенной дочерью одним из ее земляков, услышавшим шум в юрте, после чего ее хозяин заявил о совершении преступления, что и послужило основанием для расследования, взятого под контроль самим князем Уржинжавом. Следователями были назначены два хошунных чиновника, цзангин Ванчик и бошко Чавга, которые осмотрели место происшествия, а также допросили саму убийцу, обнаружившего ее работника и хозяина рабыни.

В результате выяснилось, что Дашджид выросла в бедной семье, ее неоднократно выдавали замуж, но каждый раз муж возвращал ее домой после нескольких месяцев совместной жизни, что, однако, не помешало ей стать матерью двух дочерей и сына. Однажды она была обвинена в краже овцы и, поскольку не могла выплатить полагающийся штраф, одна из ее дочерей была конфискована и отдана хозяину овцы. После этого, убедившись, что Дашджид не в состоянии прокормить себя и оставшихся детей, власти хошуна решили передать ее на содержание (по сути – в рабство) зажиточному жителю ее же хошуна. Вскоре до женщины дошли слухи, что хозяин ее дочери поставил ей на лоб рабское клеймо, всячески издевается над ней и намерен продать в другой хошун. В отчаянии из-за своей несчастной судьбы Дашджид и попыталась убить сначала двух своих детей, а потом и себя саму путем удушения.

Показания рабыни по делу о краже овцы также были проверены: чиновники, осуществлявшие расследование, допросили хозяина овцы по имени Цэвэн, а кроме того, мейрена Аминду – чиновника, который рассматривал это дело и наложил наказание на Дашджид в виде конфискации ее дочери. Оба допрошенных подтвердили показания подсудимой. Показания были тщательно записаны и переданы князю Уржинжаву, который на их основе подготовил собственный отчет о проведенном расследовании, снабдил его своими комментариями и направил главе чуулгана князю Сундэвдоржу, сообщив также, что Дашджид не может быть доставлена в ямынь (резиденцию) главы чуулгана для суда, поскольку снова беременна и не вынесет дороги.

Однако результаты следствия не вызвали доверия у князя Сундэвдоржа, который, в свою очередь, направил двух своих чиновников, мейрена Гомбожава и заланга Галсанга, для проведения нового, независимого расследования. Поначалу результаты следствия хошунных чиновников подтвердились, однако когда дело дошло до допроса подследственной Дашджид, она дала совершенно иные показания. Она заявила, что вовсе не крала овцу, а получила ее от супруги хозяина, приказавшей выделать овчину и позволившей в награду за это съесть мясо. Однако хозяин овцы не поверил в это и обвинил Дашджид в краже мяса, после чего и была конфискована одна из ее дочерей. Эти показания заставили чиновников чуулгана еще больше усомниться в объективности следствия князя Уржинжава и провести собственное расследование, вновь допросив всех свидетелей убийства ребенка и попытки самоубийства рабыни, а также дела о предполагаемом похищении овцы. В результате выяснилось, что жена хозяина овцы и в самом деле дала животное Дашджид, после чего и ее муж был вынужден подтвердить это, признав, что запугал рабыню, заставив взять на себя вину. Таким образом, конфискация дочери Дашджид и преследование ее самой вплоть до продажи в рабство были признаны незаконными, и именно эти выводы глава чуулгана представил в вышестоящую инстанцию – Лифаньюань, т. е. маньчжурское ведомство, в компетенции которого находилось управление монгольскими землями [Bawden, 1969a, р. 78–80, 82, 83].

Тщательно изложив показания, полученные в ходе обоих расследований, князь Сундэвдорж дал собственную трактовку случившегося, указав на процессуальные нарушения, допущенные чиновниками при расследовании как дела о краже овцы, так и дела об убийстве, – в частности, поверхностное расследование кражи овцы мейреном Аминду, давление на Дашджид со стороны хозяина овцы Цэвэна и проч. В заключение глава чуулгана сформулировал рекомендацию для решения по делу, в которой он предлагал назначить выплату Дашджид компенсации хозяином овцы в виде трех «девяток» скота и возвращения ей ранее конфискованной дочери (которой, впрочем, как оказалось, никто не ставил рабского клейма и не прижигал ноги), последней также рекомендовалось передать одну «девятку» скота. Предлагалось к тому же наградить скотом из штрафа, наложенного на хозяина скота, туслагчи Дашдондова – заместителя князя Уржинжава, который помог провести новое расследование, а также чиновников Гомбожава и Галсанга, которые его и осуществляли [Ibid., р. 83–85].

Через несколько месяцев, уже в следующем году, в чуулган поступило послание из Лифаньюань, содержащее указ от имени императора по расследуемому делу. Маньчжурские чиновники, ознакомившись с собранными материалами, пришли к выводу, что меры наказания, предложенные главой чуулгана, недостаточны, и предложили собственный вариант привлечения к ответственности виновных: чиновника, наказавшего Дашджид за предполагаемую кражу овцы, – снять с должности и лишить ранга тайджи, покупателя ее конфискованной дочери (который к тому же оказался ламой, т. е. монахом!) – лишить сана за то, что попытался купить рабыню из другого знамени[237], тем самым нарушив законы. Всех участвовавших в продаже Дашджид они постановили оштрафовать, а дзасака Уржинжава, равно как и ряд его подчиненных, – лишить полугодового жалованья. Все штрафы предлагалось пустить на компенсацию для пострадавших и на вознаграждение для тех, кто хорошо проявил себя как во время расследования, так и по службе в целом [Ibid., р. 86–88].

Второе разбирательство, случившееся в 1790 г., было связано с попыткой убийства того же князя Уржинжава и его жены служанкой по предварительному сговору.

Согласно данным первичного расследования, на стене юрты князя Уржинжава, как раз напротив того места, где он спал, дважды были обнаружены прорезы, проделанные ножом, но попытки выяснить, кто их сделал, ни к чему не привели. Однако некоторое время спустя ночной сторож обнаружил около юрты князя девушку по имени Омбон, у которой там не было никаких дел. Когда ее задержали и допросили, выяснилось, что она (как и дочь Дашджид в предыдущем деле) была отдана в рабыни в качестве компенсации за кражу коней, совершенную ее отцом. Не выдержав сурового отношения хозяев, она решила покончить с собой, правда выбрав для этого довольно странный способ – колдовство. Якобы она услышала от родителей, что некий слуга сделал разрез на юрте и вымазал сажей ее вход, после чего умер, и решила сделать точно так же, украв нож у старухи по имени Дулан. На другом допросе она попыталась отрицать свои прежние показания, заявив, что юрту князя разрезали некий скотник Чавга и его жена Баяр. Однако на очной ставке с ними была вынуждена признать, что разрезы – ее рук дело. В результате туслагчи Дашдондов, ведший расследование, оказался в затруднении, поскольку использование девушкой ножа наводило на мысль о покушении, но доказательств для выдвижения такого обвинения не хватало. Поэтому чиновник направил в ямынь чуулгана свой доклад, сам попросив помощи в расследовании у вышестоящего начальства [Bawden, 1969b, р. 573–575].

Как и в деле 1788 г., начальство чуулгана решило провести дополнительное расследование, однако его намерениям воспрепятствовала смерть Чавги. В результате дело было свернуто, и глава чуулгана направил подробный отчет со всеми зафиксированными показаниями по делу в Лифаньюань. Однако чиновники цинского ведомства не без оснований усомнились в тщательности проведенного расследования, а потому отказались утвердить его результаты и проигнорировали предложения о наказании. Вместо этого они направили дело амбаням (наместникам) Урги, столицы Халхи, для дополнительного расследования, которое дало совершенно иные результаты.

Прежде всего выяснилось, что, как и в случае с Дашджид, дело о краже коней, имевшее место в 1784 г., было проведено крайне поверхностно, и отец Омбон, обвиняемый в этом преступлении, оказался невиновен, что, соответственно, делало незаконной продажу в рабство самой Омбон. Далее девушка дала новые показания по делу о попытке убийства, продемонстрировав, как отметили следователи, свое простодушие: оказывается, она вступила в интимную связь с Чавгой, который посоветовал ей убить князя, уверив, что после его смерти она вернется домой, а сам Чавга разведется со своей женой и женится на ней. Она несколько раз попыталась убить князя и его жену (о чем свидетельствовали и разрезы на палатке, совершенные в разное время), на которых была обижена за дурное обращение, но упорно заявляла, что делала это только по поручению самого Чавги, за которого хотела замуж. Чиновники признали, что подозреваемая слишком молода и простодушна, чтобы и в самом деле задумать и осуществить подобное преступление самостоятельно.

Баяр, жена (вернее, уже вдова) Чавги, подтвердила, что Омбон имела связь с ее мужем, из-за чего между супругами произошла ссора, дошедшая до драки. Но также она сообщила и об обстоятельствах смерти своего мужа, которые служат яркой иллюстрацией к процессуальным способам получения доказательств в виде признания: согласно ее словам, чиновники, которые допрашивали Чавгу, не давали ему спать, подвешивая на ремнях и ставя на колени с тяжелым грузом на плечах, в результате чего его болезнь обострилась и он умер [Ibid., р. 577–580].

Полученные показания позволили властям Урги представить новое решение по делу, которое, в свою очередь, было отправлено на утверждение в Лифаньюань. Ургинские чиновники установили, что Омбон оказалась наказана уже самим фактом обращения ее в рабство; других женщин, фигурировавших в деле, признали невиновными. Установив личность торговца, купившего лошадей, за которых отвечал отец Омбон (обвиненный поэтому в их краже), следователям удалось вернуть лошадей их законному хозяину и тем самым закрыть дело об их хищении. Примечательно, что в отчете ничего не говорилось об обстоятельствах смерти Чавги: по словам его составителей, тот был подвергнут допросу с пристрастием, но поскольку плохо себя чувствовал, вскоре умер, а находившиеся на его теле потертости в области подмышек (от ремней, к которым его подвешивали) и на коленях сами по себе не являлись причиной смерти, поскольку не привели к повреждению жизненно важных органов. Тем не менее никаких собственных рекомендаций ургинские чиновники своим коллегам из Лифаньюань не предложили, подчеркнув сложность дела, недостаточность доказательств и, самое главное, отсутствие в монгольском праве положений об ответственности за такое преступление, как посягательство на жизнь хошунного князя [Ibid., р. 581–583].

Лифаньюань, тщательно рассмотрев материалы дела, пришел к выводу, что вина Омбон установлена и, значит, она подлежит наказанию. А поскольку подобного рода наказание не предусмотрено Монгольским уложением («Цааджин бичиг»), следует наказать ее по Уголовному уложению империи Цин, согласно которому раб или иное зависимое лицо за покушение подлежит казни. Соответственно, если бы Чавга не умер, его следовало бы обезглавить как инициатора покушения на убийство. Но поскольку Омбон действовала не сама и к тому же не преуспела в попытке убийства, то ее согласно тому же Уголовному уложению надлежит наказать 100 ударами палкой и ссылкой за 2 тыс. ли. Однако, приняв во внимание и ее незаконное обращение в рабство, и то, что она действовала несамостоятельно, маньчжурские чиновники предложили освободить Омбон от наказания палками и сослать в провинцию Гуандун в качестве рабыни солдат местного гарнизона. Кроме того, они наложили наказание на князя Уржинжава, который, не разобравшись в деле о краже лошадей, привлек к ответственности отца Омбон, заставив его отдать дочь в рабство, – в результате было предписано сместить князя с поста правителя хошуна. Несколько его подчиненных, которые участвовали в том же деле и, соответственно, также проявили некомпетентность, были приговорены к штрафу в размере трех «девяток» скота с каждого, а председатель чуулгана князь Сундэвдорж за сворачивание дела – к лишению годового жалованья (хотя по закону можно было лишить его жалованья и на полгода) [Bawden, 1969b, р. 584–588].

Изучение материалов следствия по двум делам позволяет выяснить, в какой мере цинские нормы и принципы уголовно-процессуального права повлияли на суд и процесс во Внешней Монголии.

Главной причиной значительного влияния маньчжурских властей и правовых предписаний на процессуальную сферу Халхи стала неотделимость судебной деятельности от административной. Правосудие осуществляли представители власти – хошунные князья, ханы аймаков, сеймы (чуулганы), контроль маньчжурских властей над которыми все больше расширялся по мере интеграции Внешней Монголии в цинское имперское политико-правовое пространство [Рязановский, 1931, c. 92; Heuschert-Laage, 2017, p. 235–236][238]. Неудивительно, что процедура судебных разбирательств с последующим согласованием принятых решений нашла законодательное закрепление в цинском законодательстве для монголов – сначала в «Цааджин бичиг», а затем, с 1789 г., в «Лифаньюань цзэли». Обратившись к анализируемым судебным делам, мы убеждаемся, что это правило действовало и на практике: первоначальное следствие осуществляла администрация хошуна, в котором было совершено преступление, после чего результаты расследования передавались в ямынь аймачного сейма, руководство которого (председатель (дарга) и его заместитель) оценивало собранные доказательства и принимало мотивированное решение. Оно направлялось для утверждения уже в Лифаньюань – Китайскую палату внешних сношений, которая, в свою очередь, должна была передать судебное решение для утверждения непосредственно императору [Bawden, 1969b, p. 590][239].

Весьма характерно, что вся эта согласительная процедура не была простой формальностью: чиновники Лифаньюань действительно проводили детальный анализ дела и не ограничивались простым утверждением присланного им решения сейма. Так, по итогам рассмотрения первого дела маньчжурские чиновники существенно изменили наказания, определенные сеймом Тушетуханского аймака, и, более того, признали виновными в его совершении также аймачные власти, руководство которых (председатель сейма Сундэвдорж и хошунный князь Уржинжав) было лишено жалованья за определенный период времени [Bawden, 1969a, p. 87–88]. Это соответствовало положениям «Лифаньюань цзэли» о привлечении монгольских правителей к ответственности за сами факты совершения преступлений в их владениях [Legrand, 2018, p. 135], а также свидетельствовало о том, что маньчжурские чиновники не слишком-то церемонились с подчиненными им монгольскими Чингисидами. При рассмотрении второго дела Лифаньюань проявил еще более принципиальную позицию: усмотрев в полученном от сейма решении халатное отношение к разбирательству, маньчжурское ведомство перенаправило дело для рассмотрения маньчжурскому и монголькому амбаням Урги, хотя по закону они не являлись вышестоящей судебной инстанцией по отношению к Тушетуханскому аймаку [Bawden, 1969b, p. 576]. Это говорит о свободе усмотрения цинских властей в отношении организации судебного процесса во Внешней Монголии и, соответственно, об уменьшении самостоятельности местных судов всех инстанций [Constant, 2007, p. 252–253; Heuschert-Laage, 2017, p. 240–245; Legrand, 2018, p. 136].

По сути, мы можем наблюдать в данном случае достаточно редкий для тюрко-монгольской судебной практики пример работы кассационной инстанции, свидетельствующий как раз об усилении в правовых реалиях Монголии (в том числе и Внешней – Халхи) влияния цинского законодательства и, следовательно, инкорпорации ряда элементов судебного процесса, характерных для Китая, но не свойственных кочевым народам Евразии.

Правовой основой для принятия решений Лифаньюань по данным делам никак не могло выступать собственно монгольское законодательство, ведь, например, в «Халха Джирум» дзасаки – правители хошунов и аймаков – определялись как высшие инстанции, принимавшие судебное решение по делам в своих владениях. Поэтому основными источниками, на которые ссылались в заключениях чиновники палаты, выступали именно «Цааджин бичиг» и «Лифаньюань цзэли». Обратим внимание на то, что содержание таких заключений отчасти и стало причиной принятия последнего акта: первый, созданный еще в XVII в., во-первых, уже не отражал реальной ситуации конца следующего столетия, во-вторых, в большей степени касался уголовных и в меньшей – процессуальных отношений [Рязановский, 1931, c. 84]. Принятие «Лифаньюань цзэли» преследовало цель заполнить этот пробел и законодательно закрепить судебную подчиненность халха монголов маньчжурским властям, поэтому в данный документ было включено значительное число норм процессуального права [Тутаев, 2021а; 2021б; Constant, 2007, p. 250].

К другим проявлениям китайско-маньчжурского влияния в процессуальной сфере, несомненно, нужно отнести формализацию следствия и судебного разбирательства: все действия должностных лиц и полученные доказательства подробно протоколировались, что не было характерно для традиционного монгольского судопроизводства. Ч.Р. Боудэн обратил внимание на то, что в некоторых случаях показания разных участников процесса совпадали дословно, и сделал обоснованный вывод, что чиновники-секретари, стремясь соблюсти формальное требование письменной фиксации расследования и суда, порой просто в точности воспроизводили однажды записанное свидетельство, приписывая его в качестве аналогичных показаний и другим участникам процесса, прежде всего свидетелям [Bawden, 1969a, p. 77]. Таким образом, монгольские судебные чиновники в рассматриваемый период следовали в большей степени букве, нежели духу нормативных требований, предъявляемых маньчжурами к организации судебного процесса в Халхе.

Тем не менее мы не разделяем вывод Ч.Р. Боудэна об отсутствии в Монголии развитых процессуальных отношений [Ibid., p. 90]. Знакомство с материалами анализируемых дел убеждает нас в том, что власти Халхи соблюдали все основные стадии судебного процесса: возбуждение дела, предварительное следствие, оценка доказательств, судебное разбирательство и вынесение приговора. Применялись также разнообразные виды доказательств: показания участников процесса и свидетелей (получаемые порой даже с помощью пыток), осмотр места происшествия и тела потерпевшего и проч. Все эти элементы процессуальных отношений находят отражение в более ранних памятниках монгольского права[240], а значит, не являются следствием исключительного влияния маньчжурских правовых предписаний для монголов. Вместе с тем со временем цинские принципы и нормы права все больше инкорпорировались в монгольское процессуальное право, что обусловило принятие в начале XIX в. нового варианта «Лифаньюань цзэли» (1815 г.) [Heuschert, 1998, p. 317].

Таким образом, можно отметить, что, хотя каждый князь в собственном хошуне, казалось бы, имел возможность полностью распоряжаться своими подданными и в административном, и в судебном отношении, он находился при этом под жестким контролем вышестоящих властей – руководства чуулгана. Оно, в свою очередь, должно было отчитываться уже перед цинским ведомством Лифаньюань, которое от имени императора утверждало решения монгольских вассальных правителей или же пересматривало их, предлагая собственные. Такие решения были окончательными для монголов, даже если они являлись потомками Чингис-хана, наследственными правителями и имели кровное родство с императорской фамилией (как упомянутый глава чуулгана Сундэвдорж). При этом ни в коей мере не учитывались монгольские правовые акты (в том числе уложение «Халха Джирум», бывшее формально основным источником права во Внешней Монголии [Bawden, 1969a, р. 83]), все зависело исключительно от усмотрения столичных маньчжурских чиновников. Нельзя также не обратить внимания на то, что маньчжурские чиновники нередко усматривали составы должностных преступлений там, где монголы их игнорировали или вообще не считали за противоправные деяния. Это касалось, например, нарушения правил перемещения населения (что влияло на число налогоплательщиков) или недобросовестного выполнения представителями монгольской администрации своих служебных (в том числе процессуальных) обязанностей. Соответственно, наказания за такие преступления в монгольском праве отсутствовали. И неудивительно, что в подобных случаях применялось непосредственно маньчжурское законодательство, например при лишении жалованья на определенный срок [Тайцин гурунь, 1783, с. 265, 273, 284 и др.].