В корпусе сказок монгольских народов часто встречаются сюжеты, связанные с судом и процессом.

Так, достаточно широко представлена в сказках стадия собственно судебного разбирательства, которое в монгольской процессуальной традиции происходило в виде вопросов и ответов. Удачные и находчивые ответы перед судом хана или назначенных им сановников становятся в итоге основанием для оправдания подсудимого, а в ряде случаев – даже для его награждения и возвышения (см., например: [Медноволосая девушка, 1964, с. 183–193, 216–222; Носов, 2015; Старый волшебник, 1987, с. 71–75, 113–115]).

В некоторых сказках ханы показаны недостаточно мудрыми для того, чтобы разрешить спор[204], тогда им приходится прибегать к помощи «экспертов» – выходцев из служилого сословия и даже простонародья, которые либо подсказывают правителям, как следует решить дело, либо сами его разбирают и выносят справедливое решение [Медноволосая девушка, 1964, с. 187–192; Сандаловый ларец, 2002, с. 169–170].

Ряд сказок отражает и другие стадии процесса – например, проведение расследования по подозрению в совершении преступления [Волшебный мертвец[205], 2003, с. 275–277] или истребование судьей дополнительных доказательств для справедливого разрешения дела, подтверждения права собственности и т. п. [Сандаловый ларец, 2002, с. 117–122, 197–198].

В большинстве случаев такие сказки (относящиеся, как правило, к бытовым) представляют собой единичные сюжеты. Однако наше внимание привлек цикл сказок, в которых один и тот же персонаж выступает в качестве участника суда неоднократно – как истец или ответчик, адвокат, эксперт и даже судья. Речь идет о сказках ойратов Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР и запада Монголии, объединенных образом главного героя – простолюдина по имени Аргачи[206] (монг. Аргач, старомонг. Arɣači). Предлагаем вниманию читателей несколько сказок (в русском переводе[207]), связанных с участием Аргачи в ханском правосудии[208], а также их анализ с точки зрения суда и процесса в Джунгарском (ойратском) ханстве и отношения к нему со стороны народа.

Волк не ест овец

В прежние времена, говорят, жил один деспотичный хан, который все в стране устраивал по-своему. Однажды этот хан сказал своему тушимелу:

– Я назначу тушимелом по разбирательству тяжб человека, который верно ответит на мои слова. Ты объяви об этом и собери мне мудрых людей!

Тот тушимел, как и приказал хан, дал объявление и собрал несколько мудрецов. Хан, сидя на желто-пестром тигровом троне, спросил у одного [из них]:

– Я считаю, что волк не ест овец. Согласен ли ты с этими словами? Если согласен, то объясни, почему!

Тот человек решил ответить так, чтобы угодить хану:

– Волк не ест овец, потому что жалеет их, – ответил он.

– Ай, я же сказал, что волк не ест овец! Если же следовать твоим словам, то получается, что волк все-таки овец ест!

– Это видимо так! – пролепетал он и попятился назад. Тогда хан без всякого почтения выставил его.

Следом пришел еще один человек и ответил:

– Нет, волк не ест овец, когда он сыт. Мои слова абсолютно верны.

Когда он так сказал, то хан прогнал его с руганью.

Последним пришел Аргачи, и хаган [сказал ему]:

– Ну, Аргачи, ты слышал, я считаю, что волк не ест овец! Объясни мне причину, почему волк не ест овец!

– О, Хан-эзен[209] мой, какой же смельчак посмеет перечить Вам, который подчинил всех нас с головой, в то время как по всей стране и в каждом хошуне Вы установили все по-своему. Я тоже считаю так же, как и Вы! – ответил [Аргачи].

– А! – обрадовался хан. – Только Аргачи ответил так, как мне нравится, – сказал он собравшимся сайдам и тушимелам. И вновь похвалив Аргачи, назначил его тушимелом, по разбирательству тяжб, говорят [Arγači, 1990, q. 59–60].

С одной стороны, в данном сюжете, безусловно, поднимается проблема зависимости суда от верховной власти и администрации. Хан, который в сказке сразу же характеризуется как «деспотичный», решил назначить тушимелом – чиновником для разбирательства тяжб – человека, чьи ответы ему понравятся. И Аргачи находит правильный ответ, тем самым демонстрируя свою лояльность хану и, соответственно, получая искомую должность[210]. С другой же стороны, в данной сказке можно обратить внимание на то, что хан отдает предпочтение представителю простонародья перед более знатными и высокопоставленными претендентами.

Подобный подход, по-видимому, отражает реальную историческую ситуацию в Джунгарском и родственном ему Калмыцком ханствах, когда в процессе централизации государства и укрепления ханской власти правители и в самом деле ставили на административные и судебные должности простолюдинов, хотя это и вызывало «обиду» родовитой знати [Бакунин, 1995, с. 147; Златкин, 1983, с. 267–268, 270]. Такую практику начал применять еще в середине XVII в. один из первых джунгарских правителей – Батур-хунтайджи (1635–1654), однако ее расцвет приходится уже на первую половину XVIII в. [Почекаев, 2021а, с. 56, 71, 76]. Тогда же, по всей видимости, и формируется цикл сказок об Аргачи [Носов, 2022, с. 40–41].

Во всем есть черный след этих рук

Говорят, давным-давно в одном кочевье правил строгий Ван-нойон. Этот нойон постоянно отправлял по служебным делам одного честного тушимела в сопровождении лучшего адъютанта, чтобы вместе с изучением обстановки в кочевьях на местах разрешать тяжбы подданных граждан. Был у этого Вана еще один молодой тушимел, который под тем или иным предлогом всегда уклонялся от далеких поездок. За день он обходил ближайшие айлы в цахаре[211], пил тепленькую и веселился, а вечером шел в дом отлучившегося по делам честного тушимела и устраивал «праздник греха».

Прознала об этом жена лучшего адъютанта, что был отправлен сопровождать честного тушимела, разозлилась и сообщила об этом жене Вана. Когда жена Вана рассказала об этом дурном поступке молодого тушимела, то Ван-нойон рассердился и поручил своему тушимелу, разрешающему тяжбы, расследовать это дело и строго наказать [виновных].

Чиновник, разрешающий тяжбы, выведал все у жены лучшего адъютанта, тотчас же вызвал жену честного тушимела и строго допросил ее. Эта женщина закричала в ответ, словно вор [на голове которого шапка горит]:

– Молодой тушимел развлекается не со мной, а с женой лучшего адъютанта!

Когда привели молодого тушимела и стали допрашивать, то он сказал:

– О великий тушимел суда, ни с кем из них я не развлекался! Пожалуйста, соизвольте избавить меня от дела, порочащего мое имя! – попросил он о спасении и преподнес [тушимелу, разрешающему тяжбы] десять лан[212] серебра.

Тогда тушимел, разрешающий тяжбы, подумал:

– Эти две женщины обе не чисты [перед законом], – и, не став разбирать, кто прав, кто виноват, наказал каждую двадцатью семью ударами плети. Затем отправил их со словами:

– Больше не совершайте таких развратных поступков, что порочат ваше имя.

А также он распространил указ: «С этого времени молодым людям запрещается по вечерам посещать дома тушимелов и сайдов, которые отбыли по служебным делам».

Как только честный тушимел и лучший адъютант вернулись домой, их жены, каждая по-своему, поведали им о вышеупомянутом деле и попросили привлечь тушимела, разрешающего тяжбы. Честный тушимел и лучший адъютант устыдились и, рассердившись, отправились к Вану.

– Соизвольте разобраться в этом мерзком деле, что опорочило наши имена! – попросили они и возбудили тяжбу.

Ван рассердился из-за того, что, с одной стороны, он вынужден был реагировать на обращение честного тушимела и лучшего адъютанта, а с другой – из-за того, что разрешающий тяжбы чиновник совершил глупый поступок, и от безвыходности пригласил разбирающего тяжбы в соседнем кочевье Аргачи и попросил его:

– Будьте добры, хорошенько разберитесь в этом деле! – попросил он. Аргачи все внимательно выслушал и ответил:

– Разобрать это дело очень легко! Ван-нойон, вы самолично отправляйтесь в суд, спрячьтесь за занавеской и послушайте!

Ван-нойон согласился с этим, отправился в суд, сел за занавеску и стал слушать. Привели молодого тушимела. [Жене честного тушимела и лучшего адъютанта] Аргачи вручил по толстой плети и сказал:

– Во всех деяниях, за которые вас обеих осудили, есть черный след этих рук. Вы обе, [можете] отомстить, отхлестав [хозяина] этих рук!

Жена честного тушимела, зная, насколько тяжела ханская воля, несколько раз слегка ударила молодого тушимела своей плетью и отошла в сторону. Жена лучшего адъютанта, крепко сжав в руках кожаную плеть, от нанесенного ей оскорбленья изо всех сил стала хлестать молодого тушимела с головы до ног и по лицу. Не вынеся боли от плети, которая проникала до мяса, молодой тушимел, плача, взмолился [о пощаде] и рассказал все как есть.

Увидевший все это Ван-нойон разгневался пуще прежнего, повелел тут же связать молодого тушимела, выдать ему еще сто двадцать семь ударов плетью, наложил на него штраф мерином и кладеным верблюдом, лишил его звания тушимела и сослал в глухую провинцию. Вместе с этим одарил Аргачи белогрудым иноходцем с седлом и уздечкой, и отправили его [домой], говорят [Arγači, 1990, q. 63–66].

В сказке разбирается достаточно стандартный бытовой сюжет о супружеской измене. Однако разбирательство усложняется тем, что женщина, по-настоящему виновная, обвинила в прелюбодеянии другую, которая, собственно, и подала на нее жалобу, что можно квалифицировать как основание для возбуждения дела. Однако чиновник, которому нойон поручил разбирать это дело, не сумел определить, чьи показания правдивы, а чьи ложны, и к тому же принял взятку от молодого человека, собственно и совершившего прелюбодеяние. В результате он предпочитает закрыть дело, присудив каждой из женщин 27 ударов плетью. Подобный подход, несомненно, отражает не слишком высокую оценку народом степени объективности и неподкупности судей. Неслучайно мужья женщин по просьбе своих жен подают новую жалобу, по сути обжалуя ранее вынесенное решение в вышестоящую инстанцию, т. е. непосредственно в суд правителя.

Аргачи на этот раз уже сам выступает в роли судьи, которому поручено рассмотрение дела. В отличие от первого судьи, довольствовавшегося устными показаниями женщин (по сути, равнозначными, что и предопределило вынесенное им решение), судья апелляционной инстанции устраивает своего рода «очную ставку» между предполагаемыми любовниками, заставляя их причинять друг другу боль и тем самым выявляя настоящих преступников.

Сделка, установленная небом

Давно, говорят, жил один жадный богач, табун его заполнил всю долину, сундук его был забит десятью золотыми слитками, была у него черная лачуга, но не было у него сына, который мог бы продолжить его род, говорят. Пригласил этот богач слугу, чтобы тот таскал воду его жене.

И вот однажды жадный богач, чтобы спрятать десять своих золотых слитков от слуги, отнес их в пещеру и закопал. Стал он каждый день ходить и проверять золото, а на обратном пути подворовывал у другого алчного богача по мешку аргасуна[213], сложенного в кучу на зимовке.

Прознал об этом алчный владелец аргасуна, в один из дней подсмотрел за ним, пришел к той пещере и увидел закопанное там золото. Когда тот отправился домой, выкопал золото, на его месте сложил в кучу десять мешков аргасуна и отправился восвояси.

На следующий день пришел жадный богач, увидел, что его золото пропало, и отправился к Аргачи – свободному тушимелу суда Вана.

– Небо, о Небо! Алчный богач украл десять моих слитков золота, которые я берег, не тратясь даже на прохудившуюся подстилку и на дырявое одеяло. Мне ведомо это, поскольку он на месте моего золота свалил десять мешков аргасуна со своей зимовки. О досточтимый заланг, не соизволите ли принять решение по этому вору, – стал просить [жадный богач].

Аргачи через посыльного вызвал алчного богача и спросил у него:

– Ты украл спрятанное золото этого человека?

– Нет, Небом клянусь, – ответил алчный богач, – я не брал!

– Тогда откуда на месте моего золота появилась куча аргасуна с твоей зимовки? – спросил навстречу жадный богач.

– О, мой досточтимый заланг Аргачи! – сказал алчный богач. – Я поймал вора! Какой-то человек стал воровать у меня аргасун на зимовке. Оказывается, воровал этот богач! Если бы это было не так, то откуда ему известно, что сваленный на месте его золота аргасун с моей зимовки? – выдвинул встречное обвинение алчный богач. Оба богача сцепились, словно собаки, говорят.

Тогда Аргачи, чтобы выяснить, где правда, а где ложь, привел обоих к тому месту, где была свалена куча аргасуна, и действительно, оказалось, что это был аргасун с зимовки алчного богача.

– Эй, ты зачем закопал свое золото в пещере? – спросил Аргачи у жадного богача.

– О Небо, ну что сказать, я зарыл его здесь, чтобы скрыть от своего слуги.

Аргачи рассердился и сказал:

– Богач, тебе не стоит переживать. Это сделка, установлена Небом! Золото, которое не тратят, не полезнее аргасуна!

Сказав так, Аргачи удалился, говорят [Arγači, 1990, q. 67–69].

В этой сказке Аргачи действует уже не в качестве судьи ad hoc, как в предыдущем сюжете, а как официальный представитель судебной власти – «свободный тушимел суда Вана». Именно поэтому к нему и обращается с жалобой потерпевший (вернее, тот, кто выдает себя за такового). В данном случае мы можем проследить основные стадии судебного разбирательства: подача потерпевшим искового заявления, вызов в суд предполагаемого преступника (к которому Аргачи направляет посыльного), проведение судьей сначала очной ставки между сторонами, а затем и осмотра места преступления (пещеры, откуда было похищено золото, вместо которого оказались мешки с аргасуном). Правда, само судебное решение в этой сказке, представляющее собой упрек со стороны Аргачи в отношении потерпевшего, отражает не столько следование судьи букве закона и справедливости, сколько его резонерство, характерное для народных сказок, в которых осуждаются алчные богачи.

Гибель Гомбо

В давние времена, говорят, жил один богач по имени Гомбо. Этот кровосос бедного народа отрастил такое брюхо, что, уже будучи не в состоянии носить его, позвал Аргачи, чтобы тот помог ему похудеть.

Аргачи выслушал его и сказал:

– Ладно, если так, то подскажу Вам один способ похудеть. Способ этот заключается в том, чтобы Вы под видом простолюдина отправились в ставку хана и поработали там около года, ухаживая за его быстрым гнедым скакуном. Тогда Вы спасетесь от болезни ожирения, если нет…

Гомбо-богач согласился отправиться в ставку хана. Перед тем как вернуться к себе, Аргачи сказал ему:

– Да, Гомбо-ааку[214], теперь надо решить один вопрос. Если у Вас нет человека, который бы после Вашего отбытия присматривал за Вашей семьей, имуществом, скотом, то можете поручить это мне.

– Ладно, ладно! Если так, то до моего возвращения поручаю тебе присматривать за моей семьей, скотом и имуществом, – ответил Гомбо.

– Если так, то Вы напишите мне доверенность, иначе люди мне не поверят, – сказал Аргачи.

– Ах, мой младший брат, это не трудно, если надо, напишу, – сказал он и написал бумагу на управление своим скотом, имуществом и заверил печатью.

После того как Гомбо отправился в ханскую ставку, Аргачи весь его скот раздал беднякам.

Не прошло и нескольких месяцев, как Гомбо попросил приехать Аргачи и пожаловался:

– О Аргачи мой, я не справляюсь с этой тяжелой работой и есть не могу эту еду. Сможешь ли ты мне подсказать еще какой-нибудь способ?

– Хорошо, если так, то Вы завтра-послезавтра приготовьте для быстрого гнедого скакуна хана корма и воду на месяц и возвращайтесь. Этого будет достаточно!

Богач Гомбо подумал: «Это тоже подходящий способ», и за несколько дней, выполнив все, как сказал Аргачи, вернулся.

Аргачи встретил его и сказал:

– Ваш скот я раздал людям для хорошего выпаса.

Гомбо-богач очень обрадовался услышанному.

Не прошло и двух суток после возвращения Гомбо, как ханский быстрый гнедой скакун издох от вздутия живота, приведя в смятение людей. Вскоре поймали Гомбо и привели в ставку хана. Услышав это, Аргачи тоже успел добраться до ставки хана.

Когда хан допросил Гомбо и собрался прогнать его, наложив штраф в виде двух табунов жеребцов и пяти тысяч овец, Аргачи сказал хану:

– Хан-отец мой, не могли бы вы отменить Ваш [приговор]? Гомбо-богач поручил мне присматривать за его семьей и имуществом, раздать скот беднякам, чтобы подкупить и перетянуть их на свою сторону. Причина, по которой он ухаживал за вашим конем, заключается только в одном – свергнуть вас и самому стать нойоном. Если не верите, то в моем кармане лежит доверенность, написанная им собственноручно.

Когда он показал бумагу, хан, увидев ее, сильно разгневался.

– Хм, неверная собака! Посмотрите, что он задумал, тоже захотелось стать ханом! Немедленно зарубите этого золига[215]! – приказал он тушимелам.

Подчиненные тушимелы тут же схватили богача и отрубили ему голову.

Так находчивый Аргачи, говорят, устранил Гомбо-богача, раздал весь его скот и имущество голодным и обездоленным, чем обеспечил им спокойную и счастливую жизнь [Arγači, 1990, q. 131–134].

В отличие от ранее рассмотренных сюжетов, в данной сказке Аргачи является не судьей, а скорее «адвокатом», т. е. защитником народа от богача-«кровососа». Желая избавить бедняков от притеснений со стороны богача, главный герой губит его, проявляя при этом, как можно видеть, весьма неплохое знание юридических тонкостей. Чего стоит, в частности, выманивание Аргачи у Гомбо доверенности на распоряжение его имуществом на период отсутствия хозяина!

Любопытным представляется описание судебного заседания, в ходе которого происходит замена одного обвинения другим. Поначалу хан всего лишь намеревался наложить на богача, виновного в гибели его скакуна, имущественный штраф, полагающийся за подобные проступки. Однако Аргачи оспаривает этот приговор и просит хана его отменить, обвинив Гомбо в намерении посягнуть на власть правителя. И для подтверждения своего обвинения народный «адвокат» приводит весьма убедительные доказательства, включая письменный документ – ту самую доверенность, которую сам же получил от Гомбо. Таким образом, мы видим, как Аргачи дает ложные показания на основании им же самим ранее подстроенных обстоятельств и, благодаря своему судебному опыту и красноречию, добивается казни богача.

Начальник девиц-подстрекательниц

Давным-давно жил-был хаган, который совсем не интересовался живописью. Взял этот хаган в жены девушку-художницу и своим пятерым посланникам-тушимелам также велел взять в жены девушек-художниц, так говорят. Пока эти пятеро посланников-тушимелов по службе странствовали по кочевьям, их жены, устав от безделья, каждый день собирались вместе, обсуждали свои достижения, а также критиковали всё, что происходит в мире. И вот одна из них сказала:

– В нашей стране есть очень смышленый юноша по имени Аргачи.

– Я видела его на свадьбе дочери Хучита, – заметила другая.

– Пускай Вы и встречались с ним, я же с ним развлекалась на свадьбе сына Марийны, – похвасталась еще одна.

Четвертая не нашла, что ответить, воспылала завистью и, отправившись к хагану, наябедничала ему, приукрасив свой рассказ:

– Жена одного нашего посланника-тушимела, пока муж был в отъезде, привела к себе домой человека по имени Аргачи и провела с ним ночь, веселясь.

Хаган разгневался и велел привести Аргачи.

– Ты зачем, собака, безбоязненно пришел в мой дворец, распевал песни и веселился с женой посланника-тушимела? – потребовал хаган ответа от Аргачи.

– О хаган, батюшка мой, о ханша, матушка моя, как же я мог развлекаться с женой Вашего посланника-тушимела, если я ее в глаза не видел? – ответил Аргачи.

– Зачем ты говоришь, что ничего не было, если жена посланника-тушимела сама хвасталась, что развлекалась с тобой, – сказал хаган и приказал схватить эту собаку и нанести ему плетью трижды семь – двадцать один удар.

– О мой хаган-отец, пожалуйста, не сердитесь, а примите решение, разобравшись, где правда, а где – ложь. Я помогу Вам установить истину, – попросил Аргачи.

Услышав эти слова, сидевшая рядом с хаганом ханша молвила:

– О хаган, позвольте Аргачи объясниться!

– Говори же свою правду! – услышав слова ханши, молвил хаган, так говорят.

– Разобраться в этом деле очень легко, – сказал Аргачи. – Слышал я, что и Ваша ханша, и жены Ваших посланников-тушимелов – художницы. Попросите их написать мой портрет и посмотрите. Та девушка, что сможет нарисовать меня, со мной знакома.

– Можно и так поступить, – подумал хаган и пригласил к себе всех жен своих посланников-тушимелов. – Есть у меня к вам просьба. Говорят, живет в нашем краю человек по имени Аргачи, есть ли среди вас кто-либо, кто его видел? Я награжу того, кто его видел! – сказал хаган.

– Я его видела! – сказала правду ханша.

Трое из жен сановников-тушимелов, чтобы расположить к себе ханшу, стали наперебой кричать:

– Я тоже его видела! Я тоже его видела!

– Хорошо, тогда напишите каждая портрет Аргачи и возвращайтесь. Ту, которая точнее всего изобразит Аргачи, я награжу, а также возьму с собой в Пекин веселиться, – сказал хаган. И вот, сев друг перед другом, стали они писать портрет Аргачи. Посмотрел хаган на написанные ими портреты Аргачи и увидел, что лишь его ханша смогла точно изобразить Аргачи, у остальных же ничего не получилось.

– О хаган, с этого дня не верьте словам этих нескольких болтливых девиц. Они пребывают в праздности, не знают, чем себя занять, сплетничают да плетут интриги, – обратилась к мужу ханша.

С одной стороны, хаган очень сильно разгневался на жен своих посланников-тушимелов, а с другой – ему стало стыдно за то, что он, не отличив правду от лжи, подверг Аргачи допросу. Он признал свою неправоту перед Аргачи и решил с его помощью исправить этих сплетниц и интриганок.

– Ты честный и правдивый человек без изъяна! Я пожалую тебе тушимельский чин. С этого дня принимай под свое начало этих болтливых девиц. Заставь их работать и сделай послушными, – повелел Аргачи хаган.

И с тех самых пор Аргачи поселился в министерстве, пристегнул себе на шапку чиновничий шарик и, решив: «Теперь вы хорошенько меня разглядите», стал использовать пятерых болтливых девиц для того, чтобы по три раза в день прибираться как внутри, так и снаружи министерства. Так они не то что на пустые разговоры, в туалет времени сходить не могли найти [Носов, Сэцэнбат, 2020, с. 80–81].

Особенностью данной сказки является то, что Аргачи в ней представлен в качестве не судьи или «адвоката», а непосредственно обвиняемого, причем в весьма тяжком преступлении – прелюбодеянии с женой сановника, за что простолюдинам грозило весьма суровое наказание. Поскольку показания Аргачи, по сути, равнозначны показаниям жены тушимела, обвинившего его в прелюбодеянии, ему приходится искать дополнительные доказательства своей невиновности.

В результате Аргачи предлагает хану провести настоящую «судебную экспертизу», предложив всем женщинам, присутствовавшим при разговоре, в ходе которого и было озвучено обвинение против него, нарисовать его портрет. В результате он на основе полученных рисунков доказывает, что ни одна из участниц разговора вообще никогда его не видела. И, естественно, сам в качестве компенсации за необоснованное обвинение и привлечение к суду получает чиновничью должность.

Аргачи и судья

Как-то, блуждая [по кочевьям], Аргачи забрел в небольшой городок и увидел взволнованную толпу. Когда Аргачи поинтересовался о причине, выяснилось, что в соседнем городке, что напротив, живет один алчный и пронырливый судья, который ради наживы готов был положить жизнь, ради денег готов был продать собственную жену. Ради выгоды он готов был превратить малое судебное дело [в большое], благое деяние в преступное, даже правого сделать виновным.

Прознав об этом, Аргачи про себя пригрозил ему: «Я тебя!» – и прямиком направился в дом судьи. Войдя к судье, Аргачи преклонил перед ним колено и сказал:

– О, судья-нойон мой, нет ни одного нойона, ни одного места, куда бы я не обращался по одному судебному делу. Не осталось нойона, который бы обратил внимание и решил мое дело. В конце концов я пришел к Вам, – сказал он, притворно заплакал и сделал страдающий вид. Судья подумал: «Ну, вот и явился человек, который даст денег» – и сказал:

– Ну, расскажи скорее, что произошло!

Аргачи громко заплакал и, вытирая слезы рукавом терлика, сказал:

– Дело было так. Несколько дней назад я зарезал жирного барана, сделал борцо[216] и стал развешивать. В этот момент прилетели мухи, проглотившие свои головы[217], и сьели его. Могли бы Вы рассудить это дело?

Услышав это, судья смеялся до колик в животе. Подшучивая над Аргачи, он произнес:

– Если так, то с этого дня, как только ты увидишь муху, прихлопывай ее ладонью. Если тебя станут обвинять в убийстве мух, приходи ко мне.

Когда Аргачи вставал, одна большая черная муха, покружив над головой судьи, опустилась на его лысину. Увидев это, Аргачи обрадовался и тихо, чтобы не вспугнуть муху на голове судьи, выхватил кнут, продетый за ремень, и несколько раз хлестнул по голове судьи. Судья закатил глаза, схватился за голову, истошно закричал и свалился с сиденья.

Когда Аргачи, добившись своего, с чувством исполненного долга неспешно покидал двор судьи, прибежали помощники судьи и схватили Аргачи.

Когда его привели во дворец хана, Аргачи сказал:

– Судья-нойон велел мне, увидев муху, убивать ее. Поэтому я убил муху, которая села на голову судьи.

Хан очень разгневался, но не сказал ни хорошего, ни плохого и отпустил Аргачи.

«Зачем нужен судья, расследующий всякую ерунду», – решил хан и лишил судью его обязанностей, говорят [Arγači, 1990, q. 155–157].

Данный рассказ – синьцзян-ойратский вариант широко распространенного сюжета «Человек на суде за убийство мухи» [The types…, 1961, р. 457] / «Глупец жалуется в суд на мух» [Сравнительный указатель…, 1979, с. 333]. Основное ядро анекдота – удар по носу судье, разрешившему убивать мух где угодно, – полностью соответствует описанию сюжетного типа в обоих каталогах. Тем не менее мы обнаруживаем в этой сказке ряд особенностей, отражающих представление ойратов об устройстве судебной системы.

В рассказе вновь поднимается проблема несправедливого суда и корыстолюбивых судей, а Аргачи вновь выступает в качестве народного «адвоката». Учитывая, что судья, даже такой несправедливый, несомненно, мог оказаться куда более опытным в юридических делах человеком, нежели вышеупомянутый богач Гомбо, Аргачи вынужден действовать более тонко. В качестве предлога для обращения к судье он выбирает подачу ему жалобы, по которой, как он утверждает, до сих пор ни один представитель власти не смог принять правильного решения. Тем самым он фактически бросает вызов профессиональным знаниям и опыту судьи, который к тому же предполагает, что сможет получить от него немалые деньги за рассмотрение дела.

Как и следовало ожидать, судья попадает впросак со своим решением и в результате сам же страдает от «буквального» его исполнения на практике. Примечательно, что привлечь к ответственности Аргачи сам он не может, поскольку уже является потерпевшим. А дело высокопоставленного чиновника (недаром Аргачи называет его «судьей-нойоном») следовало разбирать уже хану, которому народный «адвокат» цитирует решение судьи и указывает, что лишь буквально ему следовал. Примечательно, что хан в данном случае демонстрирует объективность и фактически не находит состава преступления в действиях Аргачи, отпуская его. Более того, тот факт, что судья тратит время на принятие столь мелких дел, в глазах правителя становится доказательством его непрофессионализма и приводит к смещению судьи с должности.

Подводя итоги нашего исследования, мы можем сделать вывод, что в проанализированных сюжетах отражается отношение народа к представителям судебной власти, вместе с тем в некоторых из них достаточно четко описываются те или иные стадии процесса и их особенности, характерные для судебной практики тюрко-монгольских народов.

Несомненно, ойратский народ не слишком жаловал представителей власти, справедливо обвиняя их в предвзятости и взяточничестве, а в ряде случаев – и в прямом непрофессионализме, отсутствии специальных знаний и опыта, что препятствовало принятию правильных решений. Однако именно эти недостатки судей позволяют защитнику народных интересов Аргачи одерживать верх над теми, кто притесняет простолюдинов.

Что же касается отражения в цикле сказок об Аргачи процессуальных реалий, то мы имели возможность убедиться в том, что составители сказок неплохо представляли себе, в частности, стадии судебного процесса от подачи иска и до принятия решения, а в отдельных случаях даже апелляции. В качестве доказательств в разбирательствах, как можно увидеть в приведенных текстах, использовались не только устные показания участников процесса и свидетелей, но и письменные документы, осмотр места происшествия и даже своего рода экспертиза.

Все это наводит на мысль о том, что подобные сюжеты могли сочинять люди, имеющие отношение к судебным реалиям, возможно и сами неоднократно принимавшие участие в разбирательствах в том или ином качестве и хорошо знавшие природу судей в системе ойратской власти и управления.