Исследование традиционного монгольского права исключительно на основании дошедших до нас юридических памятников не позволяет сформировать достаточно полного представления о реальной правовой ситуации, складывавшейся в Монголии в XVII – начале XX в., т. е. в период ее пребывания под властью династии Цин. Специфику монгольских правовых реалий следует изучать с привлечением дополнительных, и прежде всего литературных, источников, созданных монголами в данный период. Особое место среди них занимает буддийская литература, значительную часть которой составляют весьма популярные у монголов «хождения в ад» (или «видения ада») – так называют рассказы о попадании живых в царство мертвых, о наблюдениях за страданиями умерших за грехи; обычно они завершаются назиданием читателям вести праведную жизнь и воздерживаться от дурных деяний.
Подобные сочинения, естественно, не имели оригинального монгольского происхождения: они стали результатом заимствования из буддийской традиции Тибета и Индии вместе с распространением самого буддийского учения в Монголии [Скородумова, 2016, с 31–34]. Кроме того, за время пребывания под властью династии Цин монголы подверглись влиянию и китайской буддийской традиции [Сазыкин, 1980, с. 129]. Однако было бы некорректным считать, что переведенные на монгольский (а также на ойратский) язык «хождения в ад» так и остались просто переводами: они были адаптированы к монгольским реалиям, в значительной степени запечатлев особенности монгольских культурных и бытовых традиций и став, таким образом, отражением именно монгольских представлений о благодеяниях и грехах, посмертном воздаянии за них и т. п. О том, что это были не отвлеченные понятия, а близкие и понятные монголам явления, свидетельствует, в частности, тот факт, что в весьма популярном среди монголов «Золотом письме-послании Богдо Джебзун Дамба-ламы» прямо предписывается воздерживаться от плохих поступков, иначе на суде после смерти нечего будет сказать в свою пользу Эрлик-хану, судье подземного мира [Буддийские наказы…, 2016, с. 35].
А.Г. Сазыкин совершенно справедливо рассматривал эти произведения как своеобразную популяризацию буддийского канонического права, в первую очередь преступлений и наказаний в религиозной сфере, которые не только остались внутри буддийского учения, но и дополнили собой монгольское «светское» право [Сазыкин, 1980, с. 129]. Именно этот исследователь впервые обратил внимание на «хождения в ад» как на источники о правовых представлениях монголов XVII – начала XX в., посвятив данной тематике несколько работ. В частности, он проанализировал соотношение представлений о преступлениях и наказаниях в указанных произведениях с аналогичными положениями в памятниках традиционного монгольского права[201], отметив постепенное ужесточение ответственности за религиозные преступления в монгольском праве [Сазыкин, 1980, с. 131–134]. Кроме того, исследователь уделил внимание (в традициях советской исторической науки) социальной составляющей воззрений монголов, например проблеме пороков самих представителей духовенства, которые также подвергаются за них наказаниям в «хождениях в ад» [Сазыкин, 1977, с. 106–108].
В своих работах А.Г. Сазыкин ограничивался упоминанием сюжетов, связанных с судом верховного божества подземного мира – Эрлик-хана – над умершими (в большинстве произведений таких сюжетов 2–3, лишь в «Истории Чойджид-дагини» их количество в разных версиях составляет от 9 до 16), однако не ставил перед собой задачу проанализировать сам судебный процесс [Сазыкин, 1977, с. 106–107; 1986, с. 49]. В настоящем исследовании, в известной степени развивая наблюдения А.Г. Сазыкина, мы попытаемся проанализировать именно судебный процесс и соотнести его элементы с регулированием суда и процесса в монгольских правовых памятниках – кодификациях XVI–XVIII вв.
Начнем с описания в «хождениях в ад» самого места суда. В связи с этим можно вспомнить, в частности, предписание джунгарского правителя Галдана Бошокту-хана, согласно которому суд не должен производиться «вне определенного места» [Их Цааз, 1981, с. 31, п. 11]. Полагаем, это связано с определенной сакральностью судебного разбирательства, что подчеркивается и проведением его именно в официальном месте пребывания суда. У монголов, которые, во-первых, вели кочевой образ жизни, во-вторых, не отделяли суд от административной власти, конечно же, не могло быть столь грандиозных представлений о суде в загробном мире, какие имелись, например, у современных им китайцев: согласно их поверьям суд в подземном мире осуществляли десять судей, которые имели разную компетенцию и сидели в десяти огромных залах (см., например: [Баранов, 1928, с. 3–16]).
Тем не менее и в монгольских буддийских сочинениях из цикла «хождений в ад» особое внимание уделяется описанию места судилища – резиденции верховного судьи подземного мира Эрлик Номун-хана. В некоторых из них просто упоминается о том, что Эрлик-хан сидит на золотом троне в окружении прочих эрликов [Видения…, 2004, с. 219; Ойратская версия…, 2015, с. 102]. В ойратской версии Чойджид-дагини Эрлик-хан вершит суд в огромной крепости, а его трон дополнительно украшен атласными занавесками и увенчан шелковым балдахином [Ойратская версия…, 2018, с. 108]. А в «Повести-наказе Цаган Дара-эхэ» верховный судья восседает среди множества зданий в огромном дворе, окруженном железной оградой [Повесть-наказ…, 2015, с. 55]. Думается, величественность места должна подчеркивать важность самого процесса.
Достаточно четко определяется в «хождениях в ад» состав участников судебного процесса. Естественно, в первую очередь это сам Эрлик-хан (Эрлик Номун-хан), единолично рассматривающий дело и выносящий приговор. Затем следуют подсудимые, среди которых – мужчины и женщины разного происхождения: знатные и простолюдины, монахи, охотники, пастухи и др. В осуществлении правосудия верховному судье содействуют специальные «чиновники» – эрлики, представляющие собой демонов, нередко зооморфных (с головами обезьян, быков, собак и проч.).
Специфическими участниками некоторых разбираемых дел являются представители защиты и обвинения. В «Повести о Чойджид-дагини» это «белый человек» и «черный человек», которые выступают соответственно в пользу невиновности и виновности [Видения…, 2004, с. 156, 157, 166–167; Ойратская версия…, 2018, с. 111, 115]. В «Повести о Гусю-ламе» вместо них фигурируют Будда и черт, вступающие в конфликт по поводу судьбы умершего [Видения…, 2004, с. 234, 235; Ойратская версия…, 2017, с. 118–119, 151].
Практически все представленные в «хождениях в ад» судебные разбирательства начинаются с выступления самого Эрлик-хана, который задает подсудимому некие ритуальные вопросы, являющиеся своего рода судебной формулой [Видения…, 2004, с. 154–155; Ойратская версия…, 2018, с. 109–110], после чего предлагает ему или ей высказаться.
Реакция разных подсудимых на это предложение различна. Большинство в ответ выступает в свою защиту с довольно длинными речами, подробно перечисляя свои добрые дела и прегрешения (последние обычно описываются как немногочисленные и незначительные). Кто-то предпочитает высказываться довольно кратко, упирая на милость судьи. А иные вообще не используют право слова, падая без чувств от страха перед грозным подземным судьей, – подобные случаи, в частности, описываются в рассказах из «Алмазной сутры» [Видения…, 2004, с. 78–79, 96]. Любопытно отметить, что после своего выступления подсудимый играет уже пассивную роль в процессе: ему не предоставляется возможность высказаться ни на одной из последующих стадий разбирательства, вплоть до вынесения и исполнения приговора. В сочинениях, где фигурируют «белый человек» и «черный человек» / Будда и черт, они также высказываются соответственно за или против подсудимого на данной стадии процесса, правда, чаще всего их слова вызывают гнев Эрлик-хана, поскольку они «противоречат друг другу» [Видения…, 2004, с. 235; Ойратская версия…, 2017, с. 119, 120].
После заслушивания подсудимого (или убедившись, что он не способен говорить в свою защиту) Эрлик-хан обращается к своим помощникам-эрликам, предлагая проверить его слова с целью подтверждения или опровержения. Практически во всех разбирательствах, описанных в «хождениях в ад», помощники используют для этого зеркало и книгу. Полагаем, что это – символическое отражение свидетельских показаний, правда, с учетом специфики загробного суда: «свидетелями» выступают зеркало, отражающее истину, и записи в книге, которые ведет по каждому человеку местное божество (явное заимствование из китайской традиции загробного суда [Баранов, 1928, с. 2]). Следует отметить, что институт свидетелей в традиционном монгольском уголовном процессе регламентировался довольно тщательно [Восемнадцать…, 2002, с. 44, п. 3; с. 48, п. 4–6; Халха Джирум, 1965, с. 45, ст. 7][202], поэтому зеркало и книга фигурируют в «хождениях в ад» постоянно.
Постоянное присутствие этой книги отражает факт письменной фиксации (протоколирования) процессуальных действий, равно как и результатов разбирательства, т. е. занесения судебных решений в специальные реестры. На последнее указывает сообщение одного из рассматриваемых сочинений – «Повести о Молон-тойне»: главный герой прибывает в подземный мир в поисках своей матери, и Эрлик-хан в ответ на его вопрос о ее судьбе приказывает своим писцам посмотреть, нет ли сведений о ней в свитках [Видения…, 2004, с. 40; Ойратская версия…, 1999, с. 46].
В большинстве разбирательств обращение к зеркалу и книге заканчивается выяснением того, что подсудимый в своей речи постарался преувеличить свои добрые дела и приуменьшить грехи. В некоторых случаях эрлики, выдвигая такое обвинение против подсудимого, даже предлагают ему самому взглянуть в зеркало или книгу [Видения…, 2004, с. 173; Ойратская версия…, 2018, с. 124], что в современном уголовном процессе мы могли бы определить как своего рода очную ставку. Лишь в немногочисленных случаях использование зеркала и книги подтверждает слова подсудимого, что является однозначным доказательством в его пользу [Видения…, 2004, с. 93–94, 170].
Самый важный этап судебного разбирательства – это оценка доказательств, которая осуществляется также в символической форме: благодеяния и грехи подсудимого взвешиваются эрликами на весах в виде белых и черных камней, количество которых соответствует количеству хороших и плохих деяний. В большинстве случаев достаточно было «формальной оценки доказательств», в результате которой на весах перевешивало количество камней какого-либо цвета и выносилось соответствующее решение. При этом для вынесения обвинительного приговора было неважно, насколько черные камни перевешивали: преступник осуждался на посмертные муки и когда черных камней было «с гору», и даже когда перевес был всего в один камень [Ойратская версия…, 2018, с. 125, 131]. Однако в ряде случаев наблюдается отход от подобной формализации. Например, в «Повести о Чойджид-дагини» описывается ситуация, когда белых камней, отражающих деяния банди (монастырского послушника), было больше, но черные оказались тяжелее: его грехи оказались более тяжкими, чем его благодеяния [Видения…, 2004, с. 159; Ойратская версия…, 2018, с. 115]. В другом случае число белых и черных камней, отражающих деяния монахини, оказалось равным, поэтому Эрлик-хан принял решение отправить ее «на исправление» в ад, дав возможность после очищения вознестись на небо [Видения…, 2004, с. 171–173]. Иногда взвешивание камней вообще не требовалось: эрлики на основании зеркала и книги приходили к выводу о том, что добрые деяния или грехи очевидно перевешивают, и этого становилось достаточно для вынесения приговора [Там же, с. 173–175].
Специфика загробного суда, во время которого подсудимому не удавалось скрыть никаких своих деяний, вероятно, объясняет отсутствие среди видов используемых доказательств такого распространенного, как присяга, нередко встречающаяся в монгольских законодательных сводах XVI–XVIII вв. [Восемнадцать…, 2002, с. 48, п. 5; с. 49, п. 1; с. 51, п. 3; Халха Джирум, 1965, с. 33, ст. 28; с. 45, ст. 11; с. 68, п. 24]. Учитывая, что к присяге прибегали в случае отсутствия других доказательств, использование «всевидящего» зеркала и книги с полным перечнем деяний подсудимого делало ее неактуальной.
В некоторых случаях стандартному ходу судебного разбирательства препятствуют отдельные поступки и высказывания подсудимых, чаще всего связанные с намерением нарушить процессуальный порядок. Так, «разодетая и разукрашенная женщина», когда ей было велено говорить о ее добрых и злых делах, вообще не стала ничего говорить, просто-напросто предложив Эрлик-хану пожертвовать все свои наряды и украшения, если он оправдает ее [Видения…, 2004, с. 220; Повесть-наказ…, 2015, с. 56] (в ойратской версии этого произведения она дополняет свое предложение рассказом о собственных добродетелях [Ойратская версия…, 2015, с. 103]). Естественно, она не добивается своего, и вынесенный в отношении ее суровый приговор отражает, как представляется, принцип беспристрастности и неподкупности суда, зафиксированный в монгольских правовых сводах [Их Цааз, с. 32, п. 5; Халха Джирум, 1965, с. 39, ст. 54]. В «Повести о Чойджид-дагин» Эрлик-хан, убедившись, что грешник, поведав о своих дурных деяниях, искренне раскаялся, выносит ему мягкий приговор, не прибегая к зеркалу и книге [Видения…, 2004, с. 160–161]. Известен и другой случай, когда подсудимый подробно рассказал о своих деяниях, в заключение сам предложив судье заглянуть в зеркало и книгу [Ойратская версия…, 2018, с. 115–117]. Подобное поведение подтвердило его искренность и вызвало доверие со стороны Эрлик-хана, который сразу же вынес решение.
Таким образом, поведение подсудимого, пошедшего на нарушение процедуры разбирательства, не всегда влечет для него негативные последствия. Кроме того, решения, принимаемые Эрлик-ханом в подобных случаях, на наш взгляд, отражают право монгольских судей при определенных обстоятельствах опираться не на нормы права, а на собственное усмотрение [Халха Джирум, 1965, с. 95].
Между вынесением приговора и исполнением наказания в «хождениях в ад» нет никакого перерыва: оно исполняется незамедлительно. Насколько нам известно из свидетельств современников (в частности, иностранных путешественников) о традиционном монгольском суде, в нем действовал такой же принцип (см., например: [Степанов, 2008, с. 28, 29; Gilmour, 1886, p. 149–152]; см. также: [Почекаев, 2021а, с. 180]). В монгольских правовых сводах есть вместе с тем некоторые положения, содержание которых позволяет предположить запрет затягивания исполнения решения (см., например: [Халха Джирум, 1965, с. 40, ст. 57]).
Таким образом, на основании анализа «хождений в ад» можно сделать вывод о том, что произведения «народного буддизма», наряду с другими произведениями монгольской народной литературы (см., например: [Носов, 2015; Носов, Сэцэнбат, 2020]), являются ценными источниками по истории представлений монголов о праве и справедливости, и в частности о суде и процессе. В этом смысле они существенно дополняют источники традиционного монгольского права, в сочетании с которыми позволяют сформировать объективное представление о правовых реалиях Монголии XVII – начала XX в., степени востребованности тех или иных принципов и норм права, а также об отношении к ним в монгольском обществе.