Привлечение пословиц и поговорок как источника сведений о праве и правоотношениях, и особенно о правовых воззрениях, имеет давнюю традицию в юридической науке. В отечественной юриспруденции важность подобного рода источников для понимания истоков правосознания, процесса формирования правовых традиций и изучения обычного права отмечали еще в XIX в. выдающиеся правоведы З.А. Горюшкин, Ф.Л. Морошкин, Н.С. Таганцев, М.Ф. Владимирский-Буданов и др. (см. об этом подробнее: [Ли, 2009; Самедова, 2009, с. 21–22; Цихоцкий, 2002, с. 20]).
Уже в первой половине XIX в. специалисты стали заниматься сбором и анализом русских пословиц и поговорок, связанных с различными сферами правоотношений. Наряду с общими собраниями, в которых «юридические» пословицы и поговорки фигурировали среди других (например, труды В.И. Даля и И.М. Снегирева), появлялись и специальные тематические сборники, содержавшие тексты и анализ пословиц и поговорок в судебной, семейной и прочих сферах [Иллюстров, 1885; Кузнецов, 1910; Снегирев, 1831; Сухов, 1874].
Это направление было продолжено в XX и особенно в начале XXI в. на качественно новом уровне, когда собранный массив пословиц и поговорок разных народов мира позволил исследователям говорить даже о формировании новой специальной правовой дисциплины – юридической (правовой) паремиологии (см., например: [Гамзатов, 2017; Лупарев, 2017]). Представители этого научного направления отмечают высокую ценность пословиц и поговорок как источника сведений о государстве и праве и даже о правовой психологии, а в некоторых случаях – и как источника права [Лупарев, 2009; 2018; 2019]. Ряд авторов подчеркивает необходимость изучения в рамках курсов по истории государства и права пословиц и поговорок в качестве одного из важнейших и аутентичных источников [Самедова, 2009; Сидоров, 2012; Южакова, 2015].
Естественно, наибольшее распространение в отечественной науке получило исследование российских пословиц и поговорок либо же сравнительный анализ юридических пословиц и поговорок народов мира. Вместе с тем нельзя не отметить, что некоторые исследователи обращаются и к изучению аналогичных произведений народного творчества отдельных народов, в частности тюркских и монгольских. Так, еще в конце XIX – начале XX в. российские чиновники принимали во внимание пословицы и поговорки казахов при анализе правовых реалий в Казахской степи [Гродеков, 1889, с. 261–298; Леонтьев, 1890, с. 121; Пантусов, 1899; Зуев, 1907, с. 201–202]. Эта работа в настоящее время продолжается казахстанскими исследователями обычного права казахов [Ли, 2009; Искаков, 2015, с. 47–48]. Надо отметить, что подобного рода исследований по пословицам и поговоркам монгольских народов практически не проводилось – специалисты в большей степени сосредоточиваются на изучении этого жанра народного фольклора в целом (см., например: [Кульганек, 2017]).
Как было отмечено выше, ряд исследователей полагает, что «юридические» пословицы и поговорки могут служить ценным источником непосредственно по истории права, суда и процесса[218]. Однако, по нашему мнению, они в большей степени отражают не столько правовые реалии, сколько отношение к ним и их оценки со стороны соответствующего народа и, следовательно, являются скорее источником по истории правосознания (см. также: [Зуев, 1907, с. 193]). В настоящем исследовании, опираясь на результаты, полученные специалистами ранее, мы намерены провести анализ пословиц и поговорок тюрко-монгольских народов о судах и судьях, выявив отношение к ним со стороны населения.
Ряд пословиц и поговорок отражает мнения и оценки судей как таковых либо же ожидания, которые представители тюркских и монгольских народов питали в отношении их. С деятельностью судей связывали справедливость, оправдание невиновных и наказание преступников. Образцом судьи у монголов считался тот, кто «букашки не обидит, а к злодеям жесток» [Лупарев, 2014, с. 294].
Характерно, что справедливость судей не всегда связывали с милосердием. Казахи говорили: «Любить и миловать очень хорошо, но быть справедливым гораздо лучше» [Зуев, 1907, с. 201].
Идеальный судья должен был довести дело до конца, не бросив рассмотрение на полпути. «Неправедный судья не решает дела, а праведный судья не оставляет дела», – говорили казахи. При этом ему следовало найти убедительные доказательства и принять справедливое решение именно на их основании, а не прибегая к формальным процедурам, соблюдение которых позволяло принять такое же формальное решение – например, в случае принесения присяги при отсутствии свидетелей или иных видов доказательств: «Плох тот судья, который для решения дела назначает присягу» [Лупарев, 2014, с. 313, 317].
Многословию, за которым нередко скрывался непрофессионализм или предвзятость судей, противопоставлялись краткие и точные формулировки, которыми пользовались судьи опытные и справедливые: «Много говорит плохой судья, мало говорит справедливый судья», «Тяжбу прекращает не оратор, а опытный судья» [Там же, с. 310, 327].
В тюрко-монгольских пословицах и поговорках содержатся причины несправедливых решений суда, нередко связанные с процессуальными особенностями рассмотрения дела. Например, при коллегиальном суде возможны были противоречия между самими судьями – казахи и башкиры говорили: «Если судей двое, то спора четыре». Если истец или обвинитель сам понимал, что в справедливом суде он не выиграет дела, он мог обратиться к судье, в поддержке которого был уверен: «Праведное дело и бог поддержит; у кого нечистое дело, тот судью подбирает» [Там же, с. 301, 319].
Результатом несправедливого решения могла также стать молодость и неопытность самого судьи: «У молодого судьи не ищи правосудия», «У нового судьи не ищи правосудия, у нового богача не бери взаймы» [Там же, с. 328][219].
Целый ряд пословиц и поговорок обличает несправедливых судей.
Последние могли в разных случаях толковать закон и обычай в противоположных смыслах. Якуты о них говорили так: «Голова у судьи, как у совы: поворачивается куда угодно», а казахи: «Легче судьей быть, чем по-честному судить» [Там же, с. 299, 308].
Простые и бедные люди не могли рассчитывать выиграть в суде. Алтайская пословица гласила: «Если у тебя нет скота, а в кармане денег, как ты можешь требовать справедливого решения суда?» Узбеки тоже критиковали такой неравноправный подход: «Коль слаб истец – судья мошенник». Казахи, в свою очередь, считали: «Не правда освобождает джигита от беды (в суде), а счастье» [Там же, с. 302, 306, 312].
Конечно же, особому осуждению подвергались в пословицах и поговорках судьи-взяточники. Весьма резко, даже грубо отзывались о таковых сарты – представители городского населения Средней Азии: «Судью-взяточника даже собака назовет дерьмом» [Там же, с. 325]. Тот факт, что не то что для выигрыша дела, но и вообще для участия в процессе приходилось нести огромные убытки, нашел отражение в фольклоре самых разных народов – у хакасов: «На войну пойдешь – погибнешь, на суд попадешь – намучаешься», у якутов: «Тяжба пожирает и коня, и вола» и т. д. Лишь тот, кто был готов отступить перед все возраставшими требованиями подношений, имел возможность выйти из процесса с наименьшими потерями. О таких таджики и узбеки говорили: «Ненастойчивый истец оставляет судью в дураках» [Там же, с. 311, 313, 327].
Если же тяжущийся был недоволен решением судьи и пытался его опротестовать, узбеки выражали сомнение в успехе его действий: «С судьей тяжбу затеял – за помощью к Аллаху не обращайся» [Лупарев, 2014, с. 321].
Неудивительно, что в таких условиях судьи считали себя вершителями человеческих судеб и высокомерно относились к тяжущимся. Подобный подход нашел отражение в якутской поговорке, представлявшей собой риторический вопрос: «Ты последним ли судьей стал?» Однако далеко не все разделяли столь высокое мнение судей о себе, в частности крымские караимы едко высказывались по этому поводу: «Судья себя на этом свете мнит всесильным; судья умер, но в мире ничего не изменилось» [Там же, с. 325, 327].
Некоторые из вышеприведенных пословиц и поговорок применялись также в отношении отдельных категорий судей, о которых речь пойдет ниже.
Высшей судебной инстанцией у тюркских и монгольских народов в период традиционной государственности были, конечно же, правители и другие официальные представители власти: ханы, султаны, нойоны, чиновники, вершившие суд в рамках своей управленческой деятельности. Начнем наше исследование, как и ранее, с рассмотрения соответствующих пословиц и поговорок.
По мнению подданных, идеальный правитель должен был являться и справедливым судьей. Казахские поговорки гласят: «Справедливый царь похож на раннюю весну, а несправедливый – на зиму», «У справедливого царя народ не портится» [Гродеков, 1889, с. 262, 264]; «Напрасно будешь беком, если не обладаешь справедливостью» [Зуев, 1907, с. 201].
Справедливость при этом понималась казахами как равное отношение ко всем подданным: «Государь – это солнце для всех одинаковое» [Гродеков, 1889, с. 262; Зуев, 1907, с. 201]. Справедливое отношение к подданным также связывалось с умом и просвещенностью: «Если царь – тиран, то разоряется народ. Если царь учен, поправляется народ» [Пантусов, 1899, с. 26].
Очень верно подмечали казахи, что, даже если сам хан не обладает необходимыми качествами судьи, ему могут оказать содействие способные советники: «У хана ум сорока человек» [Гродеков, 1889, с. 281]; «Умный советник (везир) при хане заставит корабль по суше ходить» [Пантусов, 1899, с. 26].
Однако ожидания и надежды далеко не всегда оправдывались, поэтому гораздо больше пословиц и поговорок отражало реально складывавшиеся отношения, в которых правители и чиновники порой практиковали вовсе не объективный подход к тяжущимся. Весьма красноречиво отражена ирония в казахской пословице: «Если есть печаль, отправляйся к хану; а если голоден, отправляйся к богачу» [Гродеков, 1889, с. 268]. Та же мысль выражена и в другой казахской пословице-рекомендации: «Не обращайся к торе[220] – бесполезно, и не поднимайся до возвышенности» [Ли, 2009].
Тот факт, что правитель стоял над законом, нашел отражение в монгольской пословице: «У ястреба своя хватка, у хана свой указ», а также в якутской: «У него суд в кулаках, допросы в руках» [Лупарев, 2014, с. 248, 328].
Поскольку в традиционных тюрко-монгольских государствах существовало явно выраженное социальное неравенство, представителям простого населения не стоило надеяться на справедливый суд правителей, которые, вынося решение, отдавали предпочтение перед простолюдинами своим родственникам и другим представителям аристократии. Эта тенденция нашла отражение в казахской пословице: «Султан не накажет свою родню» [Гродеков, 1889, с. 283]. Кроме того, ханы и правители были склонны прислушиваться к доносам и оговорам: «За спиной хана кулак» [Ли, 2009].
Да и в принципе добраться до суда правителя было не так легко: на пути бедняка стояло множество нижестоящих инстанций, недаром монголы говорили: «У бедного много нойонов» [Кульганек, 2017, с. 122]. Обращение в вышестоящий суд в случае недовольства решением не представлялось им перспективным: «Из пасти волка да в лапы тигра». Более того, на каждом этапе разбирательства тяжущихся облагали все новыми сборами, пошлинами, вымогали взятки: «Привстанет – плати деньги, сделает шаг – требует мзду» [Лупарев, 2014, с. 219, 239].
Именно поэтому простолюдины, желая как-то расположить правителей-судей в свою пользу, старались заручиться поддержкой при дворе. Эту практику отражает казахская пословица: «Имеющий покровителя у хана не задумается кататься на лодке по земле» [Гродеков, 1889, с. 261], а также монгольская: «Чем упрашивать хана, лучше упросить привратника» [Кульганек, 2017, с. 122].
Но и поддержка власть имущих не гарантировала победы в суде: при дворах правителей процветало сутяжничество, на что указывает казахская пословица: «Где хан, там много врагов, где судья, там много споров». Поэтому неудивительно, что часто выносились несправедливые приговоры: «Хороших собак хозяева держат на привязи; хороших людей князья держат в темнице» [Лупарев, 2014, с. 250, 298].
Большинство тюркских народов исповедовали ислам, соответственно, многие дела (как гражданские, так и уголовные) рассматривались мусульманскими судьями – кади (кази), выносившими решения на основе шариата. Вполне закономерно, что их процессуальная деятельность тоже нашла отражение в пословицах и поговорках. При этом нельзя не отметить, что если в отношении правителей и народных судей нередко высказывались положительные оценки (или пожелания), то реакция на кади у простого населения была исключительно отрицательной.
Так, тюрки и Средней Азии (узбеки), и Поволжья (татары) обращали внимание на несправедливость суда кади и других мусульманских судей и законоведов: «В зиндан попал правый, а кази да муфтий – воры сами»; «Кто встретился с морозом – остался без ушей, кто встретился с кази – остался без головы». Критика кади за взятки также была распространена среди узбеков: «Кази дашь (взятку) – полюбит, не дашь – погубит». И конечно же, не стоило пытаться оспорить решение кади; туркмены говорили: «Судишься с кази – жди наказания» [Там же, с. 294, 305, 307, 325].
Недаром больше надежд представители тюркских и монгольских народов связывали с народными судьями (у татар, казахов и киргизов – биями), которые выбирались самим же населением из числа людей, отличавшихся справедливостью и безупречной репутацией и выносивших решение на основе народных правовых обычаев.
Бии считались уважаемыми представителями населения, своего рода прослойкой между правящей верхушкой и простым народом. Неслучайно казахи определяли их положение в социальной иерархии следующим образом: «Если хан – белый сокол, то золотым седалищем ему должен быть бий»; «Бийство послужит к единогласию народа, от единогласия народа зависит существование хана» [Леонтьев, 1890, с. 121].
Бии по определению считались эталоном судей: «Бий покажет свое правосудие и не покривит душой»; «Бий – раб четырех господ: это честный труд, благородство мысли, глубокомыслие и справедливость». Тот факт, что далеко не каждый мог стать народным судьей, нашел отражение в пословице: «Богатыря может родить любая женщина, а бия не всякая родит» [Лупарев, 2014, с. 250, 293]. Кандидат в бии должен был обладать хорошей репутацией, что являлось гарантией вынесения им справедливых решений: «Не выбирай дурного человека в бии (судьи) – осудит тебя самого. Не бери ничего в долг у злого человека – возьмет проценты» [Пантусов, 1899, с. 27]. Естественно, не возникало сомнений и в том, что народный судья должен был еще и слыть умным человеком: «Если сделать сторожами слепых, то они предадут народ врагам, если глупца поставить бием, возникнут ссоры» [Лупарев, 2014, с. 301].
Большое значение придавалось тому факту, что предки бия также должны были быть народными судьями: наблюдая за их действиями, он сам приобщался к народному суду, впитывал в себя систему традиционных ценностей, включая понятия права и справедливости. Если же он происходил не из семьи биев, в его объективности возникали сомнения: «Киргиз (казах. – Р. П.), которого отец и дед не были биями, не поступит согласно обычаю; просителей он выслушивает с намеками (на взятку), а перед высшими он не встает от гордости» [Гродеков, 1889, с. 288][221].
Кроме того, обязательным требованием к народному судье являлось знание традиций и обычаев своего рода и племени, понимание его специфики: «Кто не знает своей собственной страны, тот не будет бием в своем народе» [Там же, с. 297; Лупарев, 2014, с. 307].
Становясь народным судьей и рассматривая споры сородичей, человек должен был отказаться от пристрастного отношения к своим родственникам: «У справедливого бия нет родственников, а у виляющего нет религии» [Гродеков, 1889, с. 264; Зуев, 1907, с. 201], «Будет проклят богом бий, если творит неправедный суд в пользу своего родича» [Зиманов, 2008, с. 49].
Задачей бия было выяснение обстоятельств дела и вынесение на их основе справедливого решения, а не просто соблюдение формальных процедур: «Худой бий назначит присягу, а хороший отыщет виновного» [Лупарев, 2014, с. 329].
Вместе с тем нельзя сказать, что тюрки чрезмерно идеализировали своих биев. Некоторые их пословицы и поговорки показывают, что и этим народным избранникам не были чужды пороки, присущие вышеупомянутым категориям судей.
Не всегда избрание народных судей было объективным: представители богатых и многочисленных родов при поддержке значительного числа родичей могли добиться должности бия даже при отсутствии всех вышеупомянутых положительных качеств: «В бии выходят при помощи братьев. На высокое место поднимаются при помощи сыновей» [Пантусов, 1899, с. 25]. И конечно же, далеко не все бии являлись безукоризненно честными людьми, среди них также попадались лица, принимавшие подношения и выносившие решения в пользу того, кто их делал. Казахская пословица гласила: «Если будут два бия-взяточника, народ не будет спокоен, если в овчарне будет хорошая собака, волк не нападет на твоих овец»; татары же задавались по этому поводу риторическим вопросом: «Кто дает, тот бию нравится, кто не дает – кому понравится?» [Лупарев, 2014, с. 300–301, 307].
Если бий осуществлял судебные полномочия в течение длительного времени, да еще и принадлежал к числу потомственных народных судей, он приобретал власть и влияние, которые нередко не уступали чиновничьему или даже ханскому. Неудивительно, что порой такие судьи не считали нужным рассматривать какое-либо дело, казавшееся им незначительным, а делегировали свои полномочия другим лицам: «Где нет бия (судьи), раб заменяет его, а где нет собак, свинья лает за них во дворе» [Пантусов, 1899, с. 29].
Подводя итоги анализа, можно сделать вывод, что большинство пословиц и поговорок тюрко-монгольских народов о суде и судьях либо выражают пожелания лицам, выносящим судебные решения, быть честными, справедливыми и неподкупными, либо же содержат критику в отношении тех, кто такие ожидания не оправдывал. Исключительно негативные оценки в пословицах и поговорках высказывались лишь в адрес шариатских судей – возможно, потому, что их считали неким чуждым элементом в системе отношений тех народов, которые привыкли выстраивать отношения неформально, на основе своих древних традиций и обычаев.
В этих обстоятельствах становится понятным, почему наибольшее число пословиц и поговорок, носящих позитивный характер, относится к народным судьям – биям: они, в отличие от ханов, нойонов, чиновников и кади, в большинстве своем были выходцами из народа, им же избирались и основывали свои решения на принципах и нормах обычного права, привычного и понятного большинству населения. Соответственно этот суд не воспринимался как официальная инстанция, в качестве каковой рассматривался суд представителей властей или же шариатского правосудия, и потому в глазах народа был менее подвержен тем порокам, которые народное творчество подмечало за другими судебными инстанциями.