Захир ад-Дин Мухаммад Бабур известен не только как государственный деятель и поэт, но и как ученый, автор научных произведений в самых разных сферах знания – от поэтики до богословия. А поскольку богословие в системе мусульманского образования было неразрывно связано с правоведением, не приходится удивляться, что в научном наследии Бабура присутствовали и труды по мусульманскому праву. Наиболее известным из них является трактат в стихотворной форме (месневи) под названием «Мубайин» (1521/1522 г.), который автор посвятил своему наследнику Хумаюну или, по другим сведениям, второму сыну, Камрану-мирзе [Азимджанова, 1960, с. 3; Edwardes, 1926, р. 105]. Это сочинение объемом 2 тыс. строк отражает теоретико-правовые воззрения Бабура, однако, по мнению исследователей, он не столько изложил в нем основы мусульманского права, сколько описал юридические и экономические реалии государства Тимуридов, заполняя пробелы, существовавшие к тому времени в классическом мусульманском праве при его использовании для регулирования правоотношений в Центральной Азии [Азимджанова, 1960, с. 6]. Не случайно это сочинение до сих пор оказывалось востребованным со стороны исследователей прежде всего как источник по социально-экономической истории владений Бабура в Фергане и Кабуле, их налоговой системы и т. п. [Азимджанова, 1949, с. 2; 1977, с. 137–138; Dale, 2004, р. 173].

Тем не менее сочинения Бабура, в которых нашли отражение правовые реалии, отнюдь не исчерпываются трактатом «Мубайин». Не менее ценные сведения юридического характера содержатся в самом знаменитом труде Бабура – его записках, широко известных под названием «Бабур-наме» и изучаемых уже с XVIII в. [Благова, 1966, с. 169–170]. Причем, в отличие от вышеупомянутого трактата, записки содержат не теоретико-правовые построения, а, так сказать, правовые «казусы», т. е. сведения о реальных правоотношениях, о которых знал или в которых непосредственно участвовал сам Бабур. Нас заинтересовали те фрагменты «Бабур-наме», что содержат сведения о суде и правосудии. Их можно условно поделить на две группы: первая – это оценки Бабуром своих родственников и современников как справедливых или несправедливых судей, вторая – «судебная практика» самого автора в качестве правителя и, соответственно, верховного судьи над своими подданными.

Оценка судебной деятельности владетельных современников, полагаем, отражает представления автора записок о справедливости, что позволяет ему сделать общий вывод о качествах того или иного лица как правителя.

Конечно, безупречным правителем в «Бабур-наме» представлен мирза Омар-Шейх, отец автора и его предшественник на троне Ферганы, справедливость которого «достигала высокой степени». В качестве примера правосудности Омар-Шейха Бабур приводит эпизод о гибели караванщиков и мерах по сохранению оставшегося от них имущества, которое ферганский правитель, разыскав в течение года наследников, передал им, «несмотря на то, что сам нуждался» [Бабур-наме, 1992, с. 34] (см. также: [Dale, 2004, р. 166]).

Весьма положительно оценивает Бабур и правосудность своего старшего дяди Султан-Ахмад-мирзы, правителя Самарканда. Будучи, по утверждению автора записок, неграмотным, он следовал указаниям ходжи Убайдаллаха Ахрара, благодаря чему «большинство важных дел он решал согласно пути закона». Подданные «мирзы жили в довольстве и покое, так как обращение с ними, благодаря досточтимому Ходже, в большинстве случаев соответствовало справедливости и закону» [Бабур-наме, 1992, с. 45, 49].

Резким контрастом правлению Султан-Ахмад-мирзы предстает в «Бабур-наме» эпоха его младшего брата и преемника мирзы Султан-Махмуда: «…хотя строй и порядок были при нем очень хороши и он был сведущ в делах дивана и знал науку счисления, однако его естество было склонно к насилию и разброду». Бабур связывает несправедливость мирзы Султан-Махмуда с тем, что тот «был человек дурной веры, он не уважал досточтимого Ходжу Убайд Аллаха» (скончавшегося в 1490 г.) и более того, даже подверг «притеснениям и строгостям» его потомков [Там же, с. 49, 51].

Идеальным правителем в «Бабур-наме» предстает гератский правитель Султан-Хусайн Байкара, пример справедливого суда которого описывает автор: «В некоторых своих поступках он очень тщательно соблюдал закон. Как-то раз его сын убил человека, и он отдал его кровным родичам убитого и послал в судилище» [Там же, с. 173] (см. также: [Edwardes, 1926, р. 113]). Как и в случае со своим дядей Султан-Ахмад-мирзой, Бабур склонен связывать справедливость судебных решений гератского правителя с положительным влиянием мусульманских правоведов: при нем «был Кази Ихтиар. Он хорошо исполнял должность казия. Написал по-персидски “Рассуждение о фикхе”, хорошее рассуждение!» [Бабур-наме, 1992, с. 186].

Помимо собственных родственников, Бабур характеризует и других правителей в государстве Тимуридов. В частности, наиболее сурово он критикует Хосров-шаха, правителя Хисара и Бадахшана, с которым постоянно то заключал союз, то вступал в противостояние. Неудивительно, что автор записок неоднократно подчеркивает неправосудность своего соперника. В одних случаях Бабур приводит довольно общие суждения о нем: «Хусрау шах, который ради сей бренной, скоротечной земной жизни и ради своих неверных, непостоянных нукеров избрал для себя такой позор и бесславие и сделал своим обычаем жестокость и несправедливость»; «Хусрау шах, этот злополучный и неблагодарный человек, жаждая власти, – а как может достаться власть таким низким, неспособным людям, без роду и племени, без умения, расчета и соображения, без храбрости, совести и справедливости?..» [Бабур-наме, 1992, с. 59–60, 89] (см. также: [Dale, 2004, р. 93; Edwardes, 1926, р. 62]). Не ограничиваясь абстрактными оценками Хосров-шаха, Бабур приводит и конкретные факты его несправедливости: «Как-то раз кто-то из нукеров Хусрау шаха силой увел чью-то жену; муж той женщины является и приносит Хусрау шаху жалобу. Тот отвечает: “Она пробыла с тобой несколько лет, пусть же побудет с ним несколько дней”» [Бабур-наме, 1992, с. 49] (см. также: [Азимджанова, 1977, с. 49]).

Бабур оценивает с точки зрения справедливости и некоторых правителей из рода Чингис-хана. Естественно, его близкий родственник (дядя по матери) и союзник, могулистанский Султан-Ахмад-хан (ум. в 1504 г.), представлен в весьма положительном свете: «Младший хан славился своей справедливостью и честностью» [Бабур-наме, 1992, с. 125]. А вот один из главных недругов Бабура, вышеупомянутый Мухаммад Шайбани-хан, охарактеризован как крайне несправедливый и коварный человек: отпустив из захваченного им Самарканда Ходжу Яхью, сына Ходжи Ахрара, он тайно послал вдогонку нескольких узбеков, которые убили Ходжу вместе с сыновьями. Бабур негодует: «Слова Шейбани хана об этом были таковы: “Дело с Ходжой произошло не по моей вине, это сделали Камбар бий и Купак бий”. Тем хуже! Есть поговорка: “Его извинение хуже, чем преступление”. Если беки начинают делать такие дела по своей воле, без ведома хана и государя, то каково после этого значение их ханской и царской власти?» [Там же, с. 99–100].

Нельзя не обратить внимания на то, что показателем справедливости суда в «Бабур-наме» практически всегда является следование установлениям шариата, причем в его суннитском варианте. Это вполне объяснимо: ведь самого Бабура, который для борьбы с узбеками за Мавераннахр и Хорасан вступил в союз с персидским шахом Исмаилом, неоднократно обвиняли в приверженности к шиизму. Неудивительно, что он и в своих сочинениях постоянно старался подчеркнуть, что на самом деле являлся приверженцем суннизма, который считает единственным истинным вероучением, неоднократно упоминая о том, что специально изучал мусульманское право и проч. [Гулямова, 2019, с. 110–111; Dale, 2004, р. 40, 154, 172]. Причем подчеркивал он свою приверженность не только прямо, но и косвенно – в характеристиках современников. Весьма ярким примером тому является оценка его двоюродного брата мирзы Байсункура: «Это был справедливый, мягкий, веселый и достойный царевич. Наставником его был, говорят, Сейид Махмуд, шиит, поэтому Байсункар Мирзу тоже укоряли [в ереси]. Позднее говорили, что в Самарканде он отказался от этих дурных убеждений и стал чист верой» [Бабур-наме, 1992, с. 90]. Точно так же Бабур отзывается о жителях Самарканда в целом: «Все жители Самарканда – сунниты, люди чистой веры, соблюдающие закон и благочестивые» [Там же, с. 70] (см. также: [Гулямова, 2019, с. 112; Dale, 2004, р. 155]).

Демонстрируя приверженность суннизму, Бабур неоднократно подчеркивает значение кади (казиев) – говоря как об их роли в судебной деятельности своих родственников Тимуридов (о чем речь шла выше), так и о своем уважении к кади, об учете их мнения в собственной государственной деятельности. Так, в 1519 г., когда автор записок прибыл с сыновьями Хумайуном и Камраном в Кабул, он тут же принял именно городского казия Касим-бека [Бабур-наме, 1992, с. 237]. А по прибытии в Бехзади в том же году Бабур и его соратники «остановились в доме местного казия. Вечером мы стали готовиться к пирушке, но казий доложил: “В моем доме подобных вещей не бывало. [Однако], государь здесь полновластен”. Хотя все потребное для пира было приготовлено, но попойку отменили, чтобы угодить казию» [Там же, с. 238].

Особый интерес представляют и судебные решения самого Бабура, большинство из которых относится к событиям не ранее второй половины 1500-х годов. Это связано, по мнению исследователей, с тем, что он стал вести свои записки в качестве постоянного дневника не ранее 1510-х годов [Султанов, 1992, с. 88–89] и, соответственно, многие предыдущие события восстанавливал по памяти, забывая при этом, естественно, конкретные «казусы» из своего судебного опыта.

Основные судебные дела связаны с наказанием мятежников или дезертиров, при определении судьбы которых Бабур демонстрирует как строгость, так и справедливость, учитывая и отягчающие, и смягчающие обстоятельства. Рассматривая в 1507 г. дело Султана Санджара Барласа, собственного наместника в Нигнахарском тумене, принявшего участие в мятеже, Бабур подчеркнул: «А разве есть преступление страшней того, что ты – один из знатнейших – среди соучастников и советников этих людей?» Однако, принимая во внимание то, что обвиняемый был племянником Шах-биким, матери могулистанских ханов (дядьев самого Бабура), Бабур повелел не водить его с веревкой на шее, пока не будет доказана его вина и вынесен приговор [Бабур-наме, 1992, с. 205]. Таким образом, с одной стороны, правитель-судья отметил высокое положение мятежника как основание, отягчающее ответственность, а с другой – не позволил применять к нему унизительные меры пресечения до принятия обвинительного решения по его делу. Аналогичным образом после одной из побед в 1519 г. Бабур приказал пощадить всех пленников (что, впрочем, не мешало ему грабить и самих пленников, и даже мирное население восставших областей [Азимджанова, 1957, с. 43]), но нескольких «султанов и ослушников» как предводителей мятежа, к тому же изменивших своему законному правителю, казнил, а «головы этих султанов и еще несколько голов отослали в Кабул с вестью о победе» [Бабур-наме, 1992, с. 223–224].

После гибели Хасана, полководца Хусайна, в бою с афганцами Бабур обвинил его подчиненных в том, что они не предприняли попыток спасти своего командира, и вынес приговор: «Следует лишить вас почетных званий, отнять у вас ваши земли и владения, обстричь вам бороды и с позором провести вас по улицам наших городов. Таково будет наказание всякому, кто отдает такого молодца подобному врагу, стоит на ровном месте и смотрит, не шевельнув рукой!» [Там же, с. 241–242]. Таким образом, Бабур совершенно справедливо рассматривал в качестве преступления не только действие, но и бездействие.

В некоторых случаях Бабур в угоду своим приближенным мог смягчить собственный приговор, хотя и считал его вполне справедливым. Так, в 1508 г. он приговорил к повешению Куч-бека, Факира Али Каримдада и Бабу Чухру, которые надумали бежать из его войска и к тому же ранее «тоже, как мне докладывали, говорили неподобающие слова». Однако по просьбе андижанского эмира Касим-бека он «подарил им обоим[200] жизнь и приказал бросить их в тюрьму» [Там же, с. 220]. Иногда, демонстрируя свою объективность, Бабур мог доверить решение судьбы преступника, признанного виновным, тем, кто пострадал от его действий. В 1520 г. он «отдал Хамза хана, правителя Алишенга, который совершил дурные дела и несправедливо проливал кровь, его кровным врагам, и те подвергли его казни» [Там же, с. 254].

Весьма подробно описывает Бабур собственные процессуальные действия при расследовании покушения на его жизнь – от предъявления обвинения и предварительного расследования до вынесения приговора и приведения его в исполнение. Детали этого дела он сохранил благодаря тому, что описал их в своем письме в Кабул в конце 1526 г. Речь идет о неудавшемся покушении на Бабура, совершенном придворными побежденного им делийского султана Ибрахима Лоди в декабре указанного года. Бабур, съев приготовленное придворным поваром индийское блюдо, испытал тошноту и рвоту (как и несколько его телохранителей), после чего, заподозрив повара, произвел самую настоящую экспертизу: приказал дать исторгнутое им во время рвоты собаке, которая, как и следовало ожидать, вскоре сдохла. После этого были схвачены повар, чашнагир (стольник) и две служанки, которые на допросе, осуществленном в диване правителя – в присутствии «вельмож, знатных людей, эмиров и вазиров», – признались в подготовке покушения и в том, как именно его удалось осуществить: яд был положен не в котел, который контролировали телохранители Бабура, а непосредственно на его блюдо. Наказание, вынесенное правителем, было весьма жестоким: чашнагир был четвертован («разрублен на части»), с повара живьем содрали кожу, одну из служанок бросили под ноги слону, другую подвергли заключению. А мать Ибрахима Лоди, бывшую хозяйку казненных слуг, подвергли конфискации имущества, отобрав «деньги, вещи, рабов и рабынь», и поместили под надзор [Там же, с. 302–303].

Любопытно отметить, что ни в одном из рассмотренных случаев Бабур не ссылается на нормы мусульманского права: практически всегда он характеризует свое решение как результат собственного усмотрения или же учета мнения своих родственников и сподвижников. Кроме того, в своей государственной, в том числе и судебной, деятельности он старался учитывать местные обычаи, чтобы обеспечить себе преданность тех или иных завоеванных областей [Азимджанова, 1983, с. 107] (см. также: [Edwardes, 1926, р. 29]).

Автор «Бабур-наме» не ссылается на «устав Чингиза», т. е. нормы и принципы монгольского имперского права, которое он (опять же подчеркивая свою приверженность к суннизму) оценивает весьма критически: «Прежде наши отцы и родичи тщательно соблюдали устав Чингиза. В собрании, в диване, на свадьбах, за едой, сидя и вставая, они ничего не делали вопреки уставу. Устав Чингиз хана не есть непреложное предписание [бога], которому человек обязательно должен был бы следовать; кто бы ни оставил после себя хороший обычай, этому обычаю надлежит подражать, а если отец совершал дурное дело, его должно заменить хорошим делом» [Бабур-наме, 1992, с. 195] (см. также: [Почекаев, 2022б, с. 256; Dale, 2004, р. 171]). Однако нельзя исключать, что при вынесении судебных решений Бабур мог косвенно опираться и на этот источник. Исследователи уже обращали внимание на то, что Бабур в судебной деятельности следовал практике своего предка эмира Тимура (Тамерлана), которого, как известно, современные ему мусульманские богословы неоднократно упрекали в чрезмерном следовании монгольскому имперскому праву – даже в ущерб предписаниям шариата (о чем издавались даже соответствующие фетвы). В вышеприведенных решениях Бабура усматривают следование принципам Тимура о великодушии к побежденному врагу, суровом наказании тех, кто притеснял народ, проявлял трусость или изменял своему законному правителю [Алиев, 2015, с. 54–55].

Кроме того, известно, что в государстве Тимуридов, в том числе и в период правления Бабура, использовались многие чингисидские правовые институты: государство делили на тумены и орчины (округа); сохранялся статус гургенов (ханских зятьев) и тарханов; при ханах состояли нукеры и проч. [Султанов, 1986, с. 255, 258; Энхчимэг, 2013, с. 162–164]. Лавируя между мусульманским духовенством и приверженцами монгольских имперских ценностей, Бабур (как и его потомки в Индии, до Акбара включительно) то упразднял имперский торговый налог тамгу, то вновь восстанавливал его, по крайней мере для отдельных категорий населения [Бабур-наме, 1992, с. 309] (см. также: [Азимджанова, 1949, с. 5–6; 1977, с. 61; Почекаев, 2022б, с. 180–181, 184]). То же касалось и института иммунитетных владений – суйургала [Азимджанова, 1977, с. 134].

Таким образом, несмотря на формальную приверженность к установлениям шариата, Бабур в своей судебной деятельности нередко руководствовался правовыми обычаями и собственным усмотрением (что вообще было характерно для правителей тюркских государств, начиная от Караханидов и заканчивая Османами), а также, вероятно, и монгольским имперским наследием – установлениями Чингис-хана, при том что сам в «Бабур-наме» отзывается о них критически.