Личность и деятельность золотоордынского государственного деятеля Идигу (Едигея русских летописей) достаточно подробно исследованы в историографии. Ученые уделили внимание его пребыванию во главе Мангытского юрта – будущей Ногайской Орды, государственной деятельности в качестве высшего сановника (бекляри-бека) и фактического временщика Золотой Орды. Однако, насколько нам известно, до сих пор не предпринимались попытки анализа его судебной деятельности. В настоящем исследовании мы намерены охарактеризовать статус Идигу как судьи на основе эпических произведений и сведений исторических источников.

Отправной точкой нашего исследования служит дастан (эпическое сказание) «Идегей», являющийся общим достоянием тюркских народов Евразии – от казахов и каракалпаков до татар и башкир – и оказавший влияние даже на позднесредневековую тюркскую историографию [Валиханов, 1984, с. 285; Усманов, 1972, с. 82–85, 116]. В нем содержатся сведения о действиях Идигу в качестве судьи, его отношении к собственным судебным решениям и об их оценке властями. Эти сведения, несмотря на их эпический, т. е. легендарный, характер, имеют некоторые пересечения с информацией из других источников – исторических летописей, актовых материалов и т. д. Интересно сравнить эти сведения и проанализировать, в какой мере отразились в эпическом произведении политико-правовые реалии Золотой Орды рубежа XIV–XV вв.

При описании ранних лет Идигу (в молодости, согласно эпосу, скрывавшегося под именем Кубугыла), во второй главе татарской версии дастана, в частности, имеется следующий пассаж:

В четырнадцать – мудрости был сосуд.

Четырнадцать запутанных тяжб

Разрешил его правый суд [Идегей, 1990, с. 22].

В ногайской версии дастана – «Эдиге» – также содержится рассказ о правосудии юного Идигу: «Как-то поспорили два хозяина из-за верблюжонка. У обоих были верблюдицы, и вот одна из них разрешилась от бремени. Оба хозяина считали верблюжонка своим. Разрешить этот спор взялся случайно проходивший мимо Эдиге. Юноша повел обеих верблюдиц к реке, а верблюжонка посадил в лодку и отправил ее по течению реки. Тогда одна из верблюдиц с ревом бросилась в реку и пошла за лодкой. Обычно верблюды боятся воды. Так Эдиге рассудил двух хозяев» [Эдиге, 2016, с. 315].

Целый ряд примеров суда юного Идигу присутствует в казахской версии дастана (джира), изложенной Ч.Ч. Валихановым. Согласно этому тексту, будущий государственный деятель стал осуществлять судебную деятельность в возрасте восьми лет. Так, сначала к его суду обратились стрелок Кокджалды и эмир Кен-Джанбай по поводу зайца, застреленного первым во владениях второго; Идигу организовал испытание, доказав, что заяц принадлежит Кен-Джанбаю. Затем юный судья разобрал дело четырех братьев, которым принадлежала «хромая скотина»: выяснив, кому из них принадлежит какая часть животного, он определил, кто именно и сколько должен заплатить в качестве штрафа за потоптанную пашню. Третий случай практически аналогичен вышеприведенному решению в ногайской версии, только вместо отправления верблюжонка в реку Идигу приказал туго скрутить верблюда и определил, чья верблюдица отреагировала на его крики. Наконец, четвертый случай вызывает прямые аналогии с «судом царя Соломона» по поводу младенца: Идигу точно так же приказал разрубить ребенка и по реакции двух женщин, споривших из-за него, понял, которая из них является его матерью [Валиханов, 1904, с. 235–239].

Прежде всего представляется, что приведенные пассажи соотносятся с казахской исторической традицией, согласно которой этот деятель входит в число выдающихся казахских (или, скорее, протоказахских) судей-биев. До нашего времени дошли устные степные предания о правосудии Идигу [Казактын ата зандары…, 2004, с. 140–164]. Кроме того, письменные источники также содержат характеристики этого государственного деятеля, позволяющие сделать вывод о его качествах мудрого и справедливого судьи. Так, Ибн Арабшах, пленник и историограф Амира Тимура, писал, что «Идику выделялся очень четким и правильным мнением и рассуждением» [Ибн Арабшах, 2007, с. 97]. Еще один арабский средневековый автор, аз-Захаби, со ссылкой на человека, лично знавшего Идигу, отмечает наличие у него «познаний» [Тизенгаузен, 1884, с. 553–554]. Мудрость и справедливость Идигу нашли отражение и в сочинении «Кара таварих» хивинского историографа середины XVI в. Утемиша-хаджи [Утемиш-хаджи, 2017, с. 37]. Характеристики подобного рода дают основание считать, что этот деятель и в самом деле мог осуществлять правосудие среди своих соплеменников, мангытов, в качестве бия, т. е. судьи на основе степного обычного права и собственного представления о справедливости.

Из исторических источников нам неизвестно, что реальный Идигу уже в ранней молодости проявил себя в судебной деятельности. Однако, например, Ч.Ч. Валиханов, описывая казахский суд биев, приводит примеры, когда такими народными судьями могли становиться и в 13–14 лет [Валиханов, 1985б, с. 87], а ведь именно в таком возрасте, согласно татарской версии дастана, стал судить и сам Идигу. Правда, столь юные судьи должны были хорошо знать степное право, а такими знаниями могли обладать лишь сыновья биев или родо-племенных вождей. Учитывая, что Идигу был потомственным вождем племени мангыт, можно допустить, что анализируемый фрагмент дастана имел под собой реальные основания.

Далее в той же главе татарской версии дастана «Идегей» описывается, как главный герой судил и приговорил к казни своего сверстника:

Среди девяноста детей

Был сын Дюрмена Урман.

В душе его жил обман.

С детских лет воровство

Было занятьем его.

Он воровал у детей игрушечных лошадей.

Трижды крал – не был пойман Урман.

В четвертый раз был пойман Урман.

Девяносто знатных детей,

Порешив покончить со злом,

Идегею били челом:

«Вора следует наказать!

Соизволь, судья, приказать:

Арканом волосяным

Злодея к скале привязать,

Голову отрубить ему».

Из девяноста своих парней

Приказал Идегей одному

Сделаться палачом.

Был палачом обезглавлен вор.

Стал известен в стране приговор [Идегей, 1990, с. 25].

Отец казненного, бий Дюрмен, обратился к хану Токтамышу с жалобой на действия Идигу, и хан вызвал юного судью к себе для разбирательства. Большой интерес представляет ответ Идигу хану и реакция на него золотоордынского монарха:

«Великий хан! – сказал Идегей. –

Таков закон в державе твоей:

Если, трех укравши коней,

В четвертый раз попадется вор, –

Повелевает твой приговор

Вору голову отрубить.

Так я и велел поступить.

Пойман Урман в четвертый раз.

Мой приказ – это твой приказ,

А дальше будет, как повелишь».

С места встав, сказал Токтамыш:

«Эй, Дюрмен, верный мой страж!

Этот юноша, Кубугыл,

Твердо, правильно поступил.

Он закон соблюдает наш.

Нам ли судить сурово его?

Слово хана – слово его!

Четырнадцать запутанных тяжб

Он распутал на айдале.

Знаменит он в моей земле.

Девяносто детей поборов,

Стал он у них на челе.

Суд его наказует воров.

Мой закон – основа его.

Мне ли судить сурово его?» [Идегей, 1990, с. 26–27].

Если проанализированные выше фрагменты позволяли говорить о суде Идигу как родо-племенного предводителя мангытов, то данный пассаж уже несомненно запечатлел действия Идигу по осуществлению правосудия в рамках системы монгольского имперского (и следовательно, золотоордынского) права.

Принцип, согласно которому за многократную кражу, и особенно за конокрадство, в Монгольской империи и Золотой Орде приговаривали к суровым наказаниям, в том числе к смертной казни, неоднократно находил отражение в записках современников. Голландец Вильгельм де Рубрук, посланец французского короля Людовика IX к монгольскому хану Мунке в 1252–1253 гг., писал, что монголы «карают смертью за огромную кражу. За легкую кражу, например за одного барана, лишь бы человек нечасто попадался в этом, они жестоко бьют, и если они назначают сто ударов, то это значит, что те получают сто палок» [Рубрук, 1997, с. 100–101]. Венецианский путешественник Марко Поло, много лет проведший при дворе хана Хубилая (1270–1290-е годы), также отмечал: «Суд творят вот как: кто украдет, хоть бы и немного, – тому за это семь палочных ударов, или семнадцать, или двадцать семь, или тридцать семь, или сорок семь, и так доходят до трехсот семи, увеличивая по десяти, смотря по тому, что украдено. От этих ударов многие помирают. Кто украдет коня или что-либо другое, – тому за это смерть; мечом разрубают его; а кто может дать выкуп, заплатить против украденного в десять раз, того не убивают» [Книга…, 1997, с. 238]. Практически дословно эту же правовую норму, но уже применительно к Золотой Орде воспроизводит итальянский францисканец Джованни Элемозина в «Книге историй святой Римской церкви» (ок. 1335 г.): «За небольшое воровство вор получает в суде 7 ударов палкой, и чем больше воровство, тем более увеличивается число ударов. Однако при воровстве лошади или […] вора убивают. Однако, если он хочет отдать украденное, прибавив другого столько же, сколько он украл, его отпускают» [Хаутала, 2019, с. 468]. В связи с этим небезынтересно отметить, что в соответствии с эпической традицией даже начало военных действий Идигу против хана Токтамыша, завершившихся в конечном счете свержением последнего, было вызвано стремлением наказать ханских подданных, которые похитили лошадей у подданных Идигу [Трепавлов, 2020, с. 96].

Таким образом, эпическое сказание достаточно четко отражает принципы «ханского» золотоордынского права. Это подтверждается и последующими словами хана Токтамыша: «Слово хана – слово его». По сути, в данном выражении сформулирован принцип назначения официальных судей-яргучи в чингисидских государствах XIII–XIV вв.: каждый такой судья назначался специальным ханским ярлыком, в котором, помимо самого назначения, содержались также указания, на основании чего он должен судить. Основными источниками для принятия судебных решений или вынесения приговоров служили правовые установления Чингис-хана (Великая Яса), а также законодательство, вводимое указами-ярлыками его преемников[199]. Таким образом, Токтамыш в дастане фактически придает законность суду Идигу над его сверстником и назначает его официальным золотоордынским судьей, что в казахской версии выглядит следующим образом: «Поезжай ты вокруг неперелетимого моря, вокруг озера прохлаждайся. Если из Крыму придут споры, решай их, Идыге» [Валиханов, 1904, с. 239]. В татарской версии дастана это подтверждается таким пассажем:

Стал служить Идегей земле.

Честно судил и правил он.

От поборов, и войн, и тяжб

Свой народ избавил он [Идегей, 1990, с. 29].

Вполне возможно, что в приведенных строках нашли отражение события начала 1390-х годов, когда после первого нашествия Амира Тимура на Золотую Орду (1390–1391 гг.) Токтамышу пришлось отдать восточную часть государства фактически в самостоятельное владение Идигу, который приобрел там высшую административную и налоговую власть [Ибн Арабшах, 2007, с. 94; Трепавлов, 2020, с. 95–96; Йазди, 2008, с. 149]. Причем в его подчинение попали не только собственные подданные – мангыты, но и другие эмиры и даже некоторые царевичи Чингисиды (в частности, будущий родоначальник казахских ханов Борак-султан) [Ускенбай, 2013, с. 237–238], которые в совокупности описываются в эпосе как «народ» Идигу.

Однако, как известно, исторический Идигу не занимал поста официального имперского судьи-яргучи. Начав карьеру в качестве родо-племенного предводителя (и вследствие этого, как мы предположили выше, судьи на основе обычного права), в дальнейшем он стал высокопоставленным государственным сановником. Официально же высшим постом, который он занимал, была должность бекляри-бека [Трепавлов, 2020, с. 97] – фактически премьер-министра и одновременно министра обороны Золотой Орды. Попытаемся разобраться, мог ли он, занимая такое место в золотоордынской политической системе, иметь судебные полномочия, т. е. опять-таки выясним, могли ли в дастане «Идегей» найти отражение реальные факты из биографии Идигу.

Исследователи уже высказывали предположение, что бекляри-бек обладал высшей судебной властью (за исключением хана, который мог изменить или отменить любое судебное решение и любой приговор) [Островски, 2001, с. 159]. Это вполне логично вытекает из статуса бекляри-бека как верховного главнокомандующего, в подчинении которого находились темники, тысячники и т. д. Каждый из этих военачальников был одновременно и главой соответствующей административно-территориальной единицы (тумена-тьмы, тысячи и т. д.), в рамках которой обладал всей полнотой не только военной, но также административной и судебной власти. Соответственно, будучи предводителем военачальников, Идигу как бекляри-бек имел право пересматривать их решения. В результате, по сообщению среднеазиатского историка XV в. Муин ад-Дина Натанзи («Аноним Искандера»), «Идигу установил тонкие обычаи (тура) и великие законы (ясак) и люди из привольности попали в стеснение» [СМИЗО, 1941, с. 133]. Вероятно, речь идет о попытках бекляри-бека восстановить единство Золотой Орды и вернуть силу тому законодательству, на котором базировалась система «ханских» судов-яргу.

Со временем Идигу приобрел положение фактического временщика Золотой Орды, по своей воле возводившего на престол и свергавшего ханов. Неслучайно в средневековых источниках он характеризуется либо как «делатель королей», «князь над князьями», имя которого даже чеканилось на золотоордынских монетах вместе с ханским [Валиханов, 1984, с. 238; Ибн Арабшах, 2007, с. 95; Шильтбергер, 1984, с. 34; Сафаргалиев, 1996, с. 435, 445; Трепавлов, 2020, с. 99–100], либо даже как сам «царь» или «владетель» Дешт-и Кипчака, т. е. хан Золотой Орды [Тизенгаузен, 1884, с. 454, 531–532; Трепавлов, 2014, с. 25].

В результате Идигу приобрел совершенно уникальный статус: он одновременно был и бекляри-беком, высшим сановником Золотой Орды, и «патриархом» джучидской знати [Трепавлов, 2020, с. 101], соответственно обладая судебными полномочиями и как руководитель золотоордынской администрации, и как самый авторитетный родо-племенной предводитель. Неслучайно в памяти своих потомков он остался не только как золотоордынский временщик и основатель Мангытского юрта (Ногайской Орды), но и как «над судьями судья» [Посольская книга…, 1984, с. 39; Трепавлов, 2019, с. 120]. Словом, именно к нему можно было обращаться с обжалованием решений и приговоров как яргу, представлявших собой официальные «ханские» суды Золотой Орды, так и суда родо-племенных предводителей (впоследствии – суд биев).

Таким образом, нам удалось обнаружить, что в эпосе «Идегей» нашли отражение историко-правовые реалии поздней Золотой Орды, связанные с организацией судебной системы этого государства в эпоху хана Токтамыша и эмира Идигу. Естественно, не следует забывать, что по своей структуре этот дастан – сложное, многосоставное сочинение, создатели которого не ставили своей целью буквально следовать историческим событиям. Поэтому не нужно понимать его сведения буквально и искать прямые соответствия между дастаном и официальными историческими летописями, хрониками, документами и проч. Однако в сочетании с сообщениями других источников эти эпические сведения позволяют, на наш взгляд, более разносторонне и, пожалуй, более живо представить правовые и судебные (процессуальные) реалии Золотой Орды рубежа XIV–XV вв.