Будучи прямыми преемниками правителей Улуса Джучи (Золотой Орды), казахские ханы сохранили ряд его институтов власти и управления, использовали подмеченные особенности взаимоотношений с различными группами подданных во взаимодействии с жителями своих кочевых и оседлых регионов, старались учитывать местные традиции отдельных регионов, входивших в их владения, чтобы обеспечить им поддержку в случае конфликтов с соседними государствами либо внутренних междоусобиц. Эта политика проявилась, в частности, в издании ими ярлыков, адресованных представителям знати оседлых регионов.

На сегодня таких документов известно очень немного. Речь идет преимущественно о ярлыках, адресованных влиятельным кругам населения таких городов, как Сыгнак, Сайрам и Туркестан, и датированных XVI–XVII вв. [Пищулина, 2016, с. 34; Султонов, 2016, с. 89]. Отмечая малочисленность таких документов, исследователи в то же время подчеркивают их значительную ценность для изучения различных вопросов политической и социально-экономической истории, а также исторической географии раннего Казахского ханства.

В связи с исследованием истории суда и процесса в чингисидских государствах наше внимание привлекли так называемые грамоты из Сыгнака [МИКХ, 1969, с. 313–318], которые содержат весьма важную информацию, касающуюся статуса судей, их прав, привилегий и материального обеспечения их жизни и деятельности. Из четырех документов, известных как грамоты из Сыгнака, интересующему нас вопросу посвящены два первых, которые и стали объектом нашего анализа. Отметим, что эти документы с момента их обнаружения В.В. Бартольдом в 1902 г. уже неоднократно привлекали внимание исследователей. Ими занимались специалисты по истории Казахского ханства XV–XVII вв. (М.Х. Абусеитова, К.А. Пищулина и др.), соседних кочевых народов (П.П. Иванов), самого Сыгнака (А.Ю. Якубовский) (см. об этом подробнее: [Абусеитова, Баранова, 2001, с. 137]). Поскольку данные грамоты представляют собой официальные акты, им посвящен также ряд специальных исследований, в которых осуществлен их дипломатический и источниковедческий анализ [Картова, 2020; Картова, Абуов, 2020]. Вместе с тем, по нашим данным, до сих пор они практически не изучались как юридические памятники, каковыми в первую очередь и являются.

Еще один документ, примыкающий к грамотам из Сыгнака, насколько нам известно, изучен гораздо меньше – это ярлык знаменитого казахского хана Тауке (ок. 1652–1715), также адресованный жителям Сыгнака. Обнаруженный в частной коллекции в середине 1970-х годов, он в виде факсимиле был опубликован в 1979 г. [История…, 1979, с. 285], а в переводе на русский язык – лишь в 2010-х годах [Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1]. О его историко-правовом анализе, естественно, говорить также не приходится.

В связи с вышесказанным представляется, что информационный потенциал названных грамот далеко не исчерпан и из них можно извлечь немало ценных сведений с применением междисциплинарного подхода, который сочетает методы исследований, используемые в истории, дипломатике и истории государства и права. Соответственно, основными методами нашего исследования станут:

– формально-юридический, позволяющий извлечь из анализируемых текстов правозначимую информацию и проанализировать ее с юридической точки зрения;

– историко-правовой, дающий возможность исследовать полученные сведения в общеисторическом контексте;

– сравнительно-правовой, позволяющий выявить как общие, так и специфические черты исследуемых документов и правовых институтов, сведения о которых они содержат, в сравнении с другими, более ранними и более поздними, актами того времени.

Продемонстрировать применение этого подхода мы намерены на примере анализа правового статуса судей города Сыгнака, элементы которого нашли отражение в двух из четырех указанных грамот и в ярлыке хана Тауке. Первая из грамот приписывается знаменитому среднеазиатскому завоевателю Тимуру (Тамерлану), однако уже В.В. Бартольд усомнился в ее подлинности – как минимум потому, что этот властитель и полководец фигурирует в документе с ханским титулом, которым он на самом деле никогда не обладал. Тем не менее ученый высказал уверенность в том, что данный документ представляет научный интерес и содержит ценные сведения, пусть даже не на 1400/1401 г. (803 г.х.), которым он датирован, а на XVI в., когда, по мнению Бартольда, он мог быть подделан [Бартольд, 1973б, с. 199, 202]. Другие исследователи разделяют его позицию [Пищулина, 2016, с. 35; Картова, 2020, с. 77], и на то есть основания. Несомненно, для того чтобы подделать такой значимый документ, необходимо было располагать соответствующими образцами аналогичных официальных актов, а это было не так уж сложно, учитывая хорошо развитые в чингисидских государствах (включая и Золотую Орду, и ее преемников) традиции хранения архивных материалов [Абзалов, 2013, с. 174–180]. Несомненно, какие-то из них и могли быть использованы для создания фальшивого документа [Картова, 2020, с. 78].

Второй документ, датированный либо 1543/1544 г. (950 г.х.), либо 1548/1549 г. (955 г.х.), выдан от имени некоего Абу-л-Гази Абд ар-Рахим Бахадур-султана. Исследователи, опять-таки начиная с В.В. Бартольда, не имеют возможности соотнести его личность с каким-либо правителем или политическим деятелем, известным по другим источникам, однако вполне допускают, что это мог быть один их казахских правителей, боровшихся за власть и взявших на какое-то время Сыгнак под свой контроль в этот скудно освещенный в источниках и малоизученный период [Бартольд, 1973б, с. 200; Пищулина, 2016, с. 36]. Несмотря на отсутствие сведений об этом лице и, вероятно, его не слишком большую значимость в политической жизни Казахского ханства, грамота Абд ар-Рахим-султана, безусловно, заслуживает внимания, поскольку традиции подобного рода грамот, содержащих права, льготы и привилегии, как правило, учитывались последующими правителями, независимо от их отношения к своим предшественникам, которых они могли и разгромить, и свергнуть с трона, и даже умертвить. Известны, например, случаи подтверждения грамот казахских правителей после захвата тех или иных регионов бухарскими ханами, и наоборот [Пищулина, 2016, с. 38]. Эта преемственность была важной правовой традицией в джучидских (и чингисидских в целом) государствах и в какой-то степени обеспечивала кредит доверия ханским ярлыкам.

Что касается ярлыка Тауке, то он был издан, по предположению исследователей, в 1675/1676 г. (1086 г.х.).

Появлению таких документов, как представляется, способствовала сложная политическая ситуация в Казахском ханстве в XVI–XVII вв., связанная и с противостоянием внешним врагам (узбекам Мавераннахра, могулам Восточного Туркестана, а позднее и джунгарам), и с внутренними конфликтами представителей разных ветвей ханского рода. Хотя Казахское ханство в большей степени воспринимается историками как кочевое государство, тем не менее в разные периоды под властью казахских ханов находились крупные и развитые оседлые регионы – присырдарьинские города, области современного юго-восточного Казахстана и др., население которых снабжало казахских ханов сельскохозяйственными продуктами и платило харадж [Там же, с. 72]. Понимая важность таких владений в стратегическом, политическом и экономическом отношении, казахские ханы старались принять все меры для того, чтобы сохранить их под своим контролем, в том числе путем формирования в таких городах лояльности со стороны влиятельной правящей прослойки – представителей городской знати, мусульманского духовенства и чиновничества [Картова, Абуов, 2020, с. 34].

Сыгнак в этом отношении представлял интерес не только как крупный административный (бывшая столица восточного крыла Золотой Орды) и экономический центр. Согласно сведениям нарративных источников, он имел и определенную сакральную ценность как своего рода «город-мемориал» [Нагаминэ, 2020, с. 543], поэтому владение им существенно повышало авторитет соответствующего правителя в глазах собственных подданных и других монархов. Неудивительно, что казахские ханы всячески старались укрепить влияние в этом городе и перетянуть на свою сторону авторитетных представителей местного населения, которые из поколения в поколение осуществляли управление городом во все периоды его контроля со стороны кочевых правителей (см., например: [Golev, 2021, p. 45–46]). Подобную политику как раз и отражают анализируемые нами грамоты.

Первая из них представляет собой указ о назначении некоего шейха Сирадж ад-Дина шейх ал-исламом, т. е. фактически главным судьей в Сыгнаке. Второй грамотой некий Сират-Шайх-накиб назначается на должность куззат ал-ислама, т. е. одного из представителей городского суда[181]. Содержание третьего документа также состоит в назначении некоего Кази Бабы, характеризуемого в качестве «раба [нашего] двора», на должность кади, накиба и шейх ал-ислама. Как видим, во всех случаях речь идет о назначении на должность именно в судебной сфере, что позволяет нам сделать некоторые выводы относительно особенностей статуса судей в оседлых регионах Казахского ханства. И хотя в грамотах фигурируют представители судебной власти из Сыгнака, думаем, что у нас есть основания предполагать, что ханы проводили аналогичную политику и издавали аналогичные ярлыки также в отношении других оседлых регионов в своих владениях.

Традиционный мусульманский институт судей кади, конечно же, существовал на территории Улуса Джучи задолго до того, как монголы завоевали эти земли и установили над ними свою власть. Первоначально суд на основе мусульманского права в джучидских владениях носил исключительно региональный характер: он действовал только на территориях с многочисленным мусульманским населением (включая целый ряд городов), но не имел общегосударственного значения. Однако после принятия ханом Узбеком ислама (ок. 1320 г.) начинается процесс инкорпорации мусульманских властных, административных, а также судебных институтов в систему власти и управления Золотой Орды (см.: [Почекаев, 2009, с. 151]). И теперь мусульманские судьи-кади уже воспринимаются наравне с представителями монгольского имперского суда – яргучи (дзаргучи). Яркое описание новых тенденций в судебной системе Улуса Джучи после реформ Узбека оставил марокканский путешественник Ибн Баттута, посетивший Хорезм, где увидел, что судьи-яргучи и судьи-кади восседали в одном из залов дворца местного улус-бека Кутлуг-Тимура и тяжущиеся сами могли решать, к чьему суду в какой суд им обращаться [Тизенгаузен, 1884, с. 311–312].

Безусловно, для Золотой Орды эпохи расцвета, когда она совершенно обоснованно могла считаться государством имперского типа, такое сосуществование монгольских имперских и шариатских судов было оправданным и логичным. Однако уже с конца XIV в. Улус Джучи переживает глубокий политический кризис и вскоре подвергается распаду. В этих условиях имперский суд яргу практически исчезает и, наряду с судом кади, все большее распространение приобретает суд на основе обычного права, ранее распространенный лишь в кочевых регионах, а теперь начинающий действовать повсеместно. Именно этот институт в дальнейшем и составил хорошо известный суд биев в Казахском ханстве (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2015, с. 271–275]). Однако если судей-яргучи, опиравшихся при принятии решений на имперское законодательство, можно было посадить вместе с шариатскими судьями-кади, то позволить себе размещать в одном судебном зале кади, выносивших решения на основе религиозных норм, и биев, опиравшихся исключительно на старинные кочевые традиции, безусловно, было невозможно: городские жители никогда не признали бы законность решения судов, созданных среди кочевников и для кочевников.

Именно поэтому казахские ханы XVI–XVII вв. благоразумно продолжали сохранять дуалистическую систему администрации, в рамках которой применяли разные принципы управления кочевыми и оседлыми подданными. Это соответственно отразилось и на судебной системе: в городах и других оседлых населенных пунктах продолжали действовать шариатские суды, и ханы находили возможность влиять на местное население через судей за счет того, что назначали их на должность и, главное, предоставляли им различные льготы и привилегии.

А уж сами судьи, найдя общий язык с правителями, могли действовать в их пользу весьма эффективно – достаточно взглянуть на адресатов грамот. Исследователи уже обращали внимание на то, что по сравнению с известными нам золотоордынскими ярлыками в грамотах из Сыгнака состав адресатов изменился, при этом число их существенно возросло [Картова, 2020, с. 80–81, 82]. Так, если в указах ханов Улуса Джучи адресатами были преимущественно представители органов власти, военачальники и высшая знать, а также налоговые чиновники, то здесь, в грамотах XVI в., мы видим принципиально иной круг: сейиды, шейхи (представители мусульманского духовенства), минбеги и юзбеги (представители местной администрации), кедхуда (руководители местного самоуправления) и даже райаты (земледельцы разных категорий) [МИКХ, 1969, с. 317][182]. Таким образом, легко заметить, что данные ярлыки, хотя и базировались на едином формуляре джучидской канцелярии, составлялись тем не менее непосредственно для городского населения, все слои которого так или иначе взаимодействовали при разных обстоятельствах и по разным вопросам с теми представителями городского суда, которых ханы своими грамотами назначали на должность.

Естественно, это не должно было выглядеть как подкуп того или иного влиятельного богослова или правоведа. Именно поэтому в анализируемых нами грамотах достаточно подробно и, можно сказать, велеречиво описываются те прекрасные качества вновь назначенных судей, которые, собственно, и дали основания для их утверждения в должности. Так, шейх Сирадж ад-Дин характеризуется как «господин, отличающийся высокими достоинствами, отмеченный познанием шариата», а кроме того, является еще и «давним доброжелателем» правителя, издавшего ярлык. Практически те же качества названы и в ярлыке, которым назначается на должность накиб Сират-Шайх: он тоже «господин, отличающийся высокими достоинствами, отмеченный познанием шариата» [Там же, с. 317]. Что касается Кази Бабы, то при его назначении на должность хан Тауке апеллирует к «старинному заведенному обычаю», вероятно также отражающему соответствие кандидата занимаемой должности[183].

Судя по всему, подобного рода качества являлись стандартной формулировкой «профессиональных требований» к претендентам на судейские должности. Показательно, что новоназначенному шейх ал-исламу Сирадж ад-Дину предоставляется независимость в отправлении его функций [МИКХ, 1969, с. 317], которые при этом не уточняются: по-видимому, и сам новый главный судья Сыгнака, и жители города прекрасно представляли себе, чем он должен заниматься. Вероятно, по этой же причине ничего не говорится о функциях и Кази Бабы, несмотря на то что он должен был совмещать сразу три должности; неслучайно, и вопросы его взаимодействия с жителями Сыгнака должны строиться «по старинному заведенному обычаю» [Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1].

А вот в грамоте Сират-Шайху его функции как нового куззат ал-ислама перечислены достаточно подробно: это и совершение бракосочетания, и распределение закята, и судебные дела, «подлежащие рассмотрению по шариату». Думается, что причиной столь детального (особенно по сравнению с первой грамотой) перечисления профессиональных обязанностей вновь назначенного судьи является последняя из них – «чтобы он пресек распрю» [МИКХ, 1969, с. 318]. По мнению В.П. Юдина, речь здесь идет о каком-то конфликте местных богословов и правоведов, которые не смогли распределить между собой определенные функции, либо же о недовольстве тяжущихся решениями предыдущих судей [Там же, с. 345, примеч. 23]. Именно поэтому компетенция куззат ал-ислама определена достаточно четко: издатель ярлыка демонстрирует, что он знаком с ситуацией в городе и готов прислушиваться к пожеланиям своих подданных.

Вместе с тем следует отметить, что перечисление функций судьи-кади в указе о его назначении – практика, достаточно широко распространенная в мусульманских странах, включая чингисидские государства и их преемников. Для сравнения можно назвать, в частности, гораздо более поздний документ – ярлык последнего бухарского эмира Сейида Алим-хана, изданный летом 1918 г.: в нем также очень подробно перечислены все функции, возлагающиеся на кади, причем еще и с фиксацией тех денежных сборов, которые он должен взимать при совершении каждого из перечисленных действий [Каталог…, 2007, с. 50]. В анализируемом нами ярлыке Сират-Шайху подобное указание встречается только один раз – в случае совершения им обряда бракосочетания: «для своего стола» он имеет право брать «с девушек одну тиллу и с целомудренных женщин полтиллы, и с разводок четыре десятых тиллы» [МИКХ, 1969, с. 318].

Однако вряд ли казахские ханы имели возможность склонить на свою сторону влиятельных представителей городского духовенства просто путем назначения их на судейские должности, какими бы высокими и почетными они ни являлись. Да, конечно, адресатам всех грамот предписывается воздавать новоназначенным судьям «почет, уважение и почести», проявлять «почитание» и не преступать «законных и благородных решений», «служить» им «не выходя из повиновения… и нигде не считая это дозволенным» [Там же, с. 317, 318; Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1]. Но наряду с почетом и уважением, такие должности влекли для их обладателей также немало проблем и беспокойств, поэтому необходимо было заранее предусмотреть своего рода компенсацию за эти негативные последствия. И тут мы переходим к следующему аспекту статуса судей – их льготам и привилегиям.

Важнейшей из них является дарование и шейх ал-исламу Сирадж ад-Дину, и куззат ал-исламу Сират-Шайху достоинства тархана, т. е. предоставление налогового иммунитета. Оба они, согласно ярлыкам, освобождались от уплаты поземельного налога – хараджа, а также «алыка и салыка», как собирательно обозначалась вся совокупность налогов и податей [МИКХ, 1969, с. 317, 318] (см. также: [Картова, 2020, с. 82]). Кроме того, шейх ал-ислам был освобожден еще и от мардикара – выставления рабочих для арычных и дорожных повинностей [МИКХ, 1969, с. 317]. Отсутствие такой льготы у куззат ал-ислама, по всей видимости, отражало более скромное его положение, а также то, что он не имел такого числа зависимых лиц, от которого кто-либо отряжался на подобные работы. Еще одним примечательным отличием в положении более высокопоставленного судьи была следующая льгота: «и не требует от него ежегодно парваначи нового нишана» [Там же] – речь идет о проверке специальным уполномоченным лицом сохранения права на льготы. Следовательно, ярлык о назначении на должность выдавался такому судье раз и навсегда. В отличие от него, куззат ал-ислам, вероятно, находился под более пристальным контролем хана или его приближенных и мог возобновить свои полномочия на следующий год лишь после подтверждения своего статуса новым ярлыком или продлением юридической силы уже выданного. Любопытно, что Кази Баба званием тархана от хана Тауке пожалован не был [Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1]. Впрочем, принимая во внимание его статус как «раба [нашего] двора», не приходится сомневаться, что он также обладал весьма значительными льготами и привилегиями.

Еще один интересующий нас вопрос – это материальное обеспечение судей. Как известно, они не получали жалованья, а взимавшиеся ими сборы за совершение тех или иных профессиональных действий, скорее всего, не могли удовлетворить все их потребности, тем более что из этих сборов финансировались также их подчиненные, писцы и проч. И в этом отношении ханы не обошли вниманием своих новых судейских чиновников. Так, шейх ал-ислам Сирадж ад-Дин при назначении на должность был пожалован несколькими тепе земли, причем, судя по всему, весьма плодородной, поскольку в ярлыке упомянуто, что выделенные ему участки расположены на разных арыках. Должность Сират-Шайха была гораздо скромнее, поэтому ему выделили всего лишь одно тепе, но также в районе арыка (правда, дополнительно даровав ему право получать свою долю мяса во время тоя или церемонии поминовения) [МИКХ, 1969, с. 317, 318]. Кази Баба имел право на «подарки и подношения (табаррукат)» со стороны тех, кто прибегал к его суду [Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1].

Эти сведения подтверждают сложившееся в исторической науке мнение, что судьи-кади в чингисидских государствах, и в Золотой Орде в частности, являлись феодалами-землевладельцами наравне с сановниками, родо-племенной и служилой знатью [Греков, Якубовский, 1998, с. 104]. В Иране эпохи Хулагуидов они имели право (как и другие чиновники) претендовать на специальное землевладение – мукассэ, которое являлось аналогом небезызвестного икта, с той только разницей, что последним наделялись за военную службу, а не за штатскую [Петрушевский, 1960, с. 269–272].

Получив однажды земельное владение при назначении на должность, мусульманские судьи, по всей вероятности, становились его постоянными и наследственными владетелями [Пищулина, 2016, с. 83]. Казахские грамоты слишком немногочисленны, чтобы на основе их анализа доказать данное предположение, однако, чтобы убедиться в этом, мы имеем возможность обратиться к документам соседнего чингисидского государства – Бухарского ханства: здесь потомственные обладатели землевладений, в свое время полученных их предками – кади, впоследствии на законных основаниях имели право отчуждать указанные земли путем продажи. При этом далеко не всегда полноправным владельцем и продавцом земли являлся сын кади, который унаследовал должность от своего отца: например, если согласно одному акту свою землю продает «казий маулана ходжа Мухаммед, сын казия ходжи Хибатуллы», то в другом случае сделку совершает «маулана Афзаль, сын покойного… казия маулана Мухаммеда», т. е. потомок кади, сам не занимавший эту должность [Иванов, 1954, с. 160–161, 273].

В заключение отметим, что исследователи грамот из Сыгнака обращают внимание на то, что в них гораздо заметнее, чем в более ранних золотоордынских документах, следы персидско-арабского влияния, многие монгольские имперские формулы заменены на мусульманские [Картова, 2020, с. 85]. Однако нельзя не вспомнить, что подобная тенденция имела место уже в актовых материалах Золотой Орды конца XIV – начала XV в. [Абзалов, 2013, с. 201]. Таким образом, и в этом отношении казахские ханы выступали преемниками традиций своих предшественников – Джучидов.

Вместе с тем в целом форма (и в меньшей степени содержание) грамот о назначении судей в Сыгнаке в полной мере соответствует тем образцам, которые применялись в Золотой Орде, а также в других имперских государствах [Григорьев, 1978] (см. также: [Картова, Абуов, 2020, с. 33]). Сохраняя эту традицию, казахские ханы (равно как и более поздние правители тюрко-монгольских государств Центральной Азии) демонстрировали свое прямое правопреемство от Золотой Орды, а через нее – и от Монгольской империи, тем самым закрепляя собственную легитимность в глазах своих подданных и соседних государств.

При этом, как видим, ханы XVI в. не довольствовались формальными мерами и в содержательном отношении также предпринимали весьма эффективные действия, чтобы укрепить свою власть над различными регионами, включая и достаточно своеобразные оседлые области, и крупные города, значимые в политическом и экономическом отношении. Что же касается ярлыка хана Тауке, датируемого уже последней четвертью XVII в., то его содержание свидетельствует о том, что данный правитель реализовывал подобную практику уже «по инерции», не вдаваясь в детали – либо в связи с упадком правотворческой и канцелярской культуры в Казахском ханстве этого времени, либо же из-за того, что его контроль над Сыгнаком мог носить номинальный характер.

Как бы то ни было, позволим себе предположить, что аналогичная политика казахских ханов могла осуществляться в отношении организации и контроля судебной власти также в других городах и оседлых населенных пунктах. Для подтверждения (или опровержения) такого предположения следует сравнить грамоты судьям Сыгнака с аналогичными документами в отношении Сайрама, Туркестана и т. д. Подобный анализ может стать следующим этапом начатого нами исследования.