Современный венгерский востоковед И. Вашари отмечает, что «институт монгольских судов не изучен в достаточной степени» [Vásáry, 2016a, р. 157]. Ученый одновременно и прав, и не прав. С одной стороны, как мы уже имели возможность убедиться выше, вопросы организации и деятельности судебной системы Монгольской империи достаточно широко освещаются в работах, посвященных истории этого государства и его улусов, а также проблемам истории государства и права монголов и кочевников Евразии в целом.

Но, с другой стороны, нельзя не согласиться с тем, что в этих работах практически отсутствует рассмотрение столь важного аспекта, как правовой статус судьи (яргучи). Вполне понятно, почему этот вопрос не привлекал внимания ученых: большинство исследователей истории монгольских судов (яргу) опираются преимущественно на сведения нарративных источников – средневековых хроник и летописей, а также немногочисленные правовые памятники, имеющие косвенное отношение к процессуальной сфере.

Полагаем, что устранить этот пробел позволит обращение к важному правовому источнику – указу (ярлыку) о назначении на должность эмира яргу, т. е. именно судьи монгольского имперского суда. Данный документ содержится в весьма ценном источнике «Дастур ал-катиб фи та‘йин ал-маратиб» («Руководство для писца при определении степеней»), представляющем собой руководство для представителей ханской канцелярии. Этот труд был составлен во второй половине XIV в. Мухаммедом б. Хиндушахом Нахчивани, чиновником при дворе монгольских правителей Ирана из династий Хулагуидов и Джалаиров. Специфичность этого во многом уникального источника и отсутствие его полного перевода на русский и европейские языки послужили причиной того, что он до сих пор привлекает внимание весьма ограниченного круга специалистов.

Вторую часть трактата составляют образцы ярлыков о назначении на различные должности военной и гражданской администрации монгольского Ирана, причем для большинства из этих должностей (а всего их 60) Мухаммед Нахчивани приводит по три образца ярлыков, так что в источник вошло около 180 документов [Нахчивани, 1976]. Интересующий нас ярлык о назначении эмира яргу идет под четвертым номером и также представлен в трех образцах.

Отметим, что этот документ привлекал внимание востоковедов довольно часто и, в отличие от других ярлыков из «Дастур ал-катиб», неоднократно переводился. Впервые немецкий перевод первого из трех образцов представил австрийский востоковед Й. фон Хаммер-Пургшталь, включив его вместе с 36 другими образцами в приложение к своему известному труду «История Золотой Орды в Кипчаке: монголы в России» (1840) [Hammer-Purgstall, 1840, S. 463–516]. Во второй половине XIX в. российский ученый В.Г. Тизенгаузен перевел 13 первых ярлыков из «Дастур ал-катиб», среди которых и три образца о назначении эмира яргу. Однако перевод не был доведен до конца; в настоящее время его черновой вариант с многочисленными правками хранится в Архиве востоковедов Института восточных рукописей РАН (Санкт-Петербург) [Тизенгаузен, л. 224–225]. В 1900 г. тюрколог П.М. Мелиоранский опубликовал русский перевод того же образца, что перевел на немецкий Й. фон Хаммер-Пургшталь [Мелиоранский, 1900, с. 018–019]. В 1930–1940-х годах этот документ привлек внимание А.Ю. Якубовского, который на его основе дал краткую характеристику суда-яргу, сочтя возможным распространить свои выводы и на реалии Золотой Орды [Греков, Якубовский, 1998, с. 104]. Последний на сегодняшний день перевод всех трех образцов на английский язык осуществил вышеупомянутый И. Вашари, включив его в свою статью, посвященную требованиям к лицу, назначаемому на должность яргучи [Vásáry, 2016a, р. 159–162].

Собственно, эта статья на данный момент – фактически единственное исследование, посвященное именно судье монгольского имперского суда. Однако И. Вашари поставил перед собой сравнительно узкую задачу, соответственно проанализировав лишь отдельные положения ярлыка о назначении эмира яргу. Мы же предпримем попытку продолжить изучение статуса судьи-яргучи на основе детального междисциплинарного анализа соответствующего ярлыка. Прежде всего мы намерены исследовать его как официальный акт, т. е. провести дипломатический анализ. Кроме того, провести формально-юридический анализ содержания акта, а также сравнительно-правовой анализ этого и других правовых актов эпохи Монгольской империи – в частности, кодификаций империи Юань и золотоордынских ярлыков. Историко-правовой подход позволит нам выявить особенности статуса яргучи в империи Чингис-хана и ее отдельных улусах с учетом сведений неюридических источников – средневековых восточных летописей и хроник, включая такие известные сочинения, как монгольская хроника первой половины XIII в. «Сокровенное сказание», сочинения персидских авторов – «История завоевателя мира» Ата-Малика Алла ад-Дина Джувейни (1260-е годы) и «Сборник летописей» Рашид ад-Дина (конец XIII – начало XIV в.), китайская династийная хроника «Юань ши» (1369 г.).

В отличие от И. Вашари, мы не стали обращаться ко всем трем образцам, поскольку, во-первых, они довольно однотипны, во-вторых, второй и третий документы в большей степени связаны с иранской спецификой, тогда как первый образец представляется более универсальным и его положения, полагаем, могут быть с большим основанием экстраполированы на другие государства Чингисидов, в которых также действовали суды-яргу. По-видимому, именно этим соображением в свое время руководствовался и Й. фон Хаммер-Пургшталь (а позднее, как отмечалось выше, и А.Ю. Якубовский), включая именно этот образец в свое сочинение, посвященное не Ирану[173], а Золотой Орде.

Признавая и уважая первенство австрийского ученого, мы сочли целесообразным привести ниже его перевод анализируемого документа, в свою очередь впервые переведя его на русский язык, что представляется небезынтересным с историографической точки зрения. Параллельно мы представляем современный русский перевод с оригинала этого документа, что позволит получить представления об отличиях в подходах германской школы XIX в. и современного отечественного востоковедения при изучении монгольского актового материала имперского периода с первой половины XIX в. по настоящее время.

Сразу обращает на себя внимание то, что перевод, выполненный Й. фон Хаммер-Пургшталем, не просто гораздо короче буквального перевода с оригинала – он еще и гораздо «суше», поскольку в нем отсутствуют «цветистые» обороты и формулировки, характерные для средневековой персидской канцелярской культуры. Можно сказать, что австрийский востоковед не перевел, а, скорее, близко к тексту передал содержание ярлыка, впрочем, сохранив смысл его основных положений. Тем не менее нет сомнений, что анализировать следует именно современный перевод.

Почему же мы вправе доверять этому тексту и имеем основания реконструировать статус судьи-яргучи на его основе? Прежде всего заслуживает доверия сам источник, в котором содержится текст ярлыка.

В условиях активного правотворчества во всех государствах Чингисидов и их преемников (каковыми, в частности, в Иране были Джалаиры) в рассматриваемую эпоху не существовало формализованных, юридически закрепленных инструкций по оформлению правовых актов, но были достаточно строгие нормы, определявшие порядок документирования [Favereau, 2005]. Эти правила в ряде случаев для удобства практики делопроизводства оформлялись в виде трактатов дидактического, литературно-художественного и справочно-информационного характера [ал-Джувайни, 1985; Roemer, 1952] (см. также: [Franger, 1997; Gabrieli, 1986]. Такие труды принадлежали к особому жанру прозаических произведений, именуемому в восточной литературе «инша» или «адаб ал-инша», и представляли собой попытки осмысления делопроизводственных процессов. Они содержали правила документирования, которые могли иллюстрироваться примерами из трудов предшественников или же архивных материалов. При этом нельзя не обратить внимания на то, что их составители редко приводят полный текст документов; убирая шаблонные элементы акта, акцентируют внимание на структуре и способах их оформления, в частности на какой бумаге следовало писать письма, какими чернилами и проч. [Фаверо, 2018, с. 52–53].

В период правления Хулагуидов в Иране, при ильхане Газане (1295–1304) был подготовлен сборник «Канун ал-умур» («Деловой канон»), в котором были представлены типовые документные формы [Рашид ад-Дин, 1946, с. 277; Spuler, 1955, S. 290–291]. Делопроизводители (мунши, катибы, бахши и др.) были обязаны оформлять документы в соответствии с этими образцами, а в случае нестандартной ситуации предусматривалась особая процедура включения новых образцов в «Деловой канон».

Образцы ярлыков, приводимые Мухаммедом б. Хиндушахом Нахчивани, отражают юридическую технику в государстве Хулагуидов и Джалаиров. Автор «Дастур ал-катиб» дает разъяснения по поводу оформления нормативных документов, он пишет о средствах и приемах, при помощи которых обеспечивается юридическое содержание нормативных актов, приводит образцы их словесно-документального изложения, демонстрирует формуляр ярлыка, характерный для официальных актов, исходящих от публичной власти.

У документов, издаваемых в канцеляриях Чингисидов и продолжателей их традиций – Джалаиров, были соответствующие реквизиты в современном документоведческом понимании (например, текст документа, дата, место его составления или издания, оттиск печати). С правовой точки зрения документы имели содержательную часть, в письменном виде выражающую нормы права или индивидуальные предписания, и реквизиты, которые были необходимы для идентификации документа и придания ему юридической силы (место издания, оттиск печати и др.).

Официальный персоязычный документ начинался инвокацией на арабском языке [Fekete, 1977, S. 26]. Далее следовали инскрипция и промульгация. В аренге (преамбуле), как правило, приводились моральные и религиозные мотивы принятия документа [Busse, 1991, p. 309]. После аренги следовала наррация, в которой излагались обстоятельства дела, предшествующие совершению акта. В разбираемом нами образце ярлыка здесь впервые появляется имя и титул назначаемого лица – эмир Баян. Сущность документа – в данном случае распоряжение о назначении эмира Баяна на должность яргучи – выражала диспозиция. В актах о назначении на ту или иную должность в диспозитивной части, как правило, добавлялись предписание, запреты или ограничения для адресата или должностных лиц (адхортация, прескрипция), что мы можем видеть и в анализируемом ярлыке.

Традиционный документ персидских канцелярий заканчивался фразой, в которой делалась ссылка на печать (корроборация) и проставлялась дата [Busse, 1991, р. 310]. В индивидуальном формуляре разбираемого ярлыка они отсутствуют. Рашид ад-Дин обозначает конечный протокол условного формуляра документа следующим образом: «Указ написан в таком-то месяце, такого-то года, в таком-то месте» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 285]. При Чингисидах в персидскую делопроизводственную практику внедряется тюрко-монгольский календарь [Vásáry, 2016b, p. 150], сохранявшийся в делопроизводстве Ирана до первой трети ХХ в. До конца XV – начала XVI в. справа под текстом и перпендикулярно ему указывалось имя секретаря и других должностных лиц, участвовавших в подготовке документа [Busse, 1991, p. 310].

В соответствии с нормами, установленными еще во времена Хулагуидов, в обязанности бахши входил перевод персидских документов, адресованных кочевому населению Ирана, на монгольский или тюркский язык [Fragner, 1997, p. 757]. Эти документы имели свойственный чингисидским актам формуляр, отличавшийся от персидского.

Начальный протокол монгольских документов включал интитуляцию (адресант) и инскрипцию (адресат). Адресант был связан с конкретным правителем, от имени которого издавался ярлык, при этом он мог иметь различные варианты, которые также зависели от языка и графики документа. Наиболее распространенной была формула «Слово наше (мое)». Существовали различные вариации интитуляционных формул, определявшиеся политическими притязаниями адресанта [Григорьев, 1978, с. 30]. В инскрипции, следовавшей за интитуляцией, был представлен круг должностных лиц, принимавших официальный акт к исполнению, число элементов адресата могло варьироваться, а располагались они в определенной иерархической последовательности [Там же, с. 52–54].

Переход от начального протокола к основной части документа производился посредством характерной для чингисидского делопроизводства арабским письмом формулы-оповещения (или обнародования): «должны знать следующее». В актах на монгольском языке эта формула могла звучать так: «к совершенному постижению ярлык» [Там же, с. 34].

Иногда условный формуляр документов чингисидских канцелярий включал также преамбулу (аренгу) и наррацию. Здесь следует отметить, что, в отличие от арабо-персидской традиции, в рамках которой использовались изящные словесные формулы и эпитеты, собственно монгольской канцелярской культуре они были не свойственны [Джувейни, 2004, с. 20]. Ядром документа выступала диспозиция. В условном формуляре за диспозицией, как правило, следовала санкция [Усманов, 1979, с. 247], а затем корроборация, завершавшая основную часть документа. Например, в грамоте ильхана Абу-Са‘ида от 1320 г., подготовленной на монгольском языке уйгурицей, корроборация выражена в следующей форме: «С золотой пайцзой, с красной печатью ярлык милостиво выдан» [Григорьев, 1978, с. 67]. Документ приобретал юридическую силу после помещения на него оттиска печати [Busse, 1991, p. 311–312].

Эсхатокол документов чингисидских канцелярий должен был содержать указание даты и места выдачи. Конечный протокол чингисидских актов, кроме того, мог включать указание имен ходатаев и исполнителей его оформления. В канцелярской культуре Чингисидов прослеживается также практика помещения удостоверяющих надписей на обороте документа [Cleaves, 1951, p. 508]. Вероятно, подобная практика была введена в годы правления Чингис-хана или же Угедэя, что было вызвано возрастанием документооборота и необходимостью несения ответственности за подготовленный документ. В свою очередь, секретари, а также ходатаи могли выступать свидетелями при разрешении дела, связанного с выдачей этого документа. Удостоверительные надписи на уйгурской графике применялись и в случае написания документов на других языках [Золотая Орда…, 2009, с. 42–43]. Часто они отражали краткое содержание документа на монгольском языке [Cleaves, 1953], для того чтобы писцы и сановники, не владевшие языком, на котором был написан документ, могли иметь представление о его содержании [Рашид ад-Дин, 1946, с. 276].

Легко заметить, что в анализируемом образце некоторые части условного формуляра, или реквизиты документа, не представлены, поскольку мы имеем дело с образцом документа. В начальном протоколе отсутствует инвокация и адресант, в основной части – корроборация и конечный протокол в целом. Их отсутствие объясняется тем, что эти компоненты были хорошо известны каждому опытному писцу или же зависели от конкретных условий издания документа, поэтому не требовали указания.

В целом же анализируемый ярлык имеет характерный для персидских документов формуляр и состоит из промульгации, преамбулы (аренги), наррации и диспозиции. Он во многом соответствует персидской (и – шире – мусульманской) делопроизводственной традиции, о чем свидетельствует сравнение его с образцами документов о назначении на должность кади – судьи шариатского суда [ал-Джувайни, 1985, с. 17, 29–33, 56, 77–79, 84–87, 93–94; Рашид ад-Дин, 1946, с. 235–236].

Анализ индивидуального формуляра ярлыка на назначение яргучи показал, что Мухаммед б. Хиндушах Нахчивани сделал акцент на основной его части и в соответствии с персидской традицией дал развернутую характеристику преамбулы, наррации и диспозиции, не включив при этом некоторые элементы корпуса документа, а именно корроборацию и санкцию, и не представив полное описание типичных для актовых материалов и хорошо известных каждому писцу-делопроизводителю начального и конечного протоколов.

Вместе с тем, поскольку ярлык был адресован в первую очередь представителям монгольской элиты, он должен был быть подготовлен или продублирован на монгольском или тюркском языке согласно типовому формуляру, принятому в чингисидской делопроизводственной культуре. Сравнение основных структурных элементов содержания анализируемого ярлыка с вышеупомянутыми образцами монгольской имперской дипломатики дает основание утверждать, что ярлык составлялся по канонам чингисидской канцелярской традиции. Более того, тот факт, что в нем упоминается конкретное лицо – эмир Баян, позволяет рассматривать данный образец не как некий универсальный шаблон с идеалистическими представлениями составителя о должности, на которую назначается некий абстрактный получатель ярлыка, а как практико-ориентированный правовой акт, в свое время вступивший в юридическую силу.

Проанализировав ярлык эмиру яргу как официальный документ, мы приступаем к основной части нашего исследования – характеристике правового положения яргучи в Монгольской империи и государствах Чингисидов XIII–XIV вв.

Сразу же обратим внимание на то, что адресатом ярлыка является гораздо более ограниченный круг лиц, чем в ханских жалованных грамотах, которые адресованы практически всем представителям власти в государстве, так или иначе связанным с исполнением административных функций и, соответственно, имеющим отношение к сбору или использованию налогов и повинностей. Адресаты данного документа – исключительно «эмиры улуса, везиры, представители Великого дивана, правители областей»: речь идет лишь о тех представителях власти, которые в той или иной степени могли взаимодействовать в рамках своих полномочий с назначаемым судьей. Аналогичным образом ограничен круг адресатов и в ярлыке о назначении казия, приведенном Рашид ад-Дином в «Сборнике летописей»: «Да ведают баскак, мелик и лица, которые правят от нашего имени в таком-то владении» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 235].

Заслуживает внимания следующее положение ярлыка: «Устроение дел веры и державы и защита интересов шариата и государства основаны на двух важных делах, и отделение одного от другого с учетом требований эпохи невозможно». В данном случае, как следует из дальнейшего текста, речь идет об исламе, однако нельзя не провести параллель с концепцией «двух законов», которая в Монгольской империи и империи Юань в Китае действовала в рамках сотрудничества ханов с тибетскими буддийскими иерархами уже со второй половины XIII в. [Скрынникова, 1988, с. 12]. Полагаем, что эта традиция в той или иной степени стала отличительной чертой при выстраивании системы власти во всех чингисидских государствах XIII–XIV вв., в которых официальное признание получала та или иная религия.

Вместе с тем исследователи не без оснований полагают, что именно в тех государствах Чингисидов, где основное местное население исповедовало ислам, существование судов-яргу трактовалось как посягательство на мусульманские судебные институты – шариатские суды кади (казиев) [Aigle, 2004, р. 52]. Неудивительно, что в ярлыках, посвященных яргу и яргучи, правители старались последовательно проводить идею о том, что эти органы правосудия не противостоят друг другу, а действуют параллельно, имея собственную компетенцию.

В целях примирения своих подданных правители монгольского Ирана стремились находить точки соприкосновения между ними, порой используя одни и те же термины для характеристики разных правовых и судебных систем, обеспечивать конструктивное взаимодействие представителей тюрко-монгольской и персидской администрации [Aigle, 2008, р. 73]. Это намерение нашло прямое отражение в ярлыке: «Поскольку устроение основ [суда] яргу принадлежит к изобретениям чингизхановой державы и монгольских государей, они в такой степени привержены ему (отправлению правосудия по суду яргу. – И. М.), что сделали его законоположением, основанным на правде, и своим шариатом (sic! – Р. П.), доведя следование справедливости и беспристрастию до абсолютных высот и совершенных степеней». В документе также подчеркивается, что деятельность яргу представляет собой «расследование [возникающих] между монголами дел, которые по своей природе и [обстоятельствам] возникновения [подлежат рассмотрению] в нем (суде яргу. – И. М.)». Что это за дела, не уточняется, поскольку, вероятно, и представители власти, и потенциальные участники процесса прекрасно знали, какие именно виды споров или категории иных дел относятся к ведению данного вида судебных инстанций.

Следует отметить, что во второй половине XIII в. суд яргу в Иране мог рассматривать дела не только монголов, но и представителей местного населения – в частности, споры правителей вассальных владений или их жалобы на действия представителей хулагуидской администрации [Lane, 2003, p. 35, 112–113, 120][174]. Однако со временем, особенно после провозглашения ислама официальной религией государства Хулагуидов в 1295 г., эта практика была прекращена, и отныне все дела оседлых подданных ильханов решались исключительно на основе шариата, тогда как яргу остался судом только для тюрков и монголов – «людей меча» [Lambton, 1988, p. 29; Aigle, 2008, p. 76].

Обращаясь к качествам лица, назначаемого на должность яргучи, мы до некоторой степени выступаем продолжателями исследования, начатого И. Вашари в вышеупомянутой статье, и в целом соглашаемся с его наблюдениями, тем не менее по некоторым из них у нас имеются уточнения. В частности, говоря о требованиях к кандидату на должность яргучи, венгерский востоковед считает, что тот должен был знать обычное и имперское право [Vásáry, 2016a, р. 162], однако, на наш взгляд, нет оснований считать, что обычное право могло иметь отношение к перечисленным в ярлыке типам источников права и тем более к деятельности яргучи.

«Законоположения» Чингис-хана и «монгольских государей и эмиров» – это, несомненно, указы основателя Монгольской империи и его преемников в Монгольской империи и непосредственно в Иране. В тюрко-монгольской традиции они известны как «ярлыки», в персидских же источниках (в частности, у Рашид ад-Дина) они именовались также «фирманы», тогда как китайские авторы называли такие акты высшей юридической силы указами («чжао») и распоряжениями («чи») [Чжао Хун, 1975, с. 74, 183].

Составитель ярлыка, помимо указов-ярлыков, упоминает о «ясаках» и «тöрэ», а также «Кутатгу Билике» Чингис-хана.

«Ясаки», т. е. знаменитая «Великая Яса» Чингис-хана, – это совокупность принципов организации власти и управления в Монгольской империи и наказаний за нарушение их (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2022б, с. 39–49]). Отсутствие четкой фиксации этих исходных принципов, сформулированных Чингис-ханом, привело к тому, что уже при его ближайших преемниках они подверглись определенной трансформации в соответствии с новыми политическими интересами и намерениями. А после раскола Монгольской империи понятие «Яса» стало весьма по-разному трактоваться в каждом улусе Чингисидов. Так, золотоордынский правитель Берке и ильхан Ирана Хулагу, развязав в начале 1260-х годов военный конфликт, упрекали друг друга в нарушении Ясы, приводя при этом отнюдь не сходные аргументы [Ayalon, 1971, p. 170–173, 180; Golev, 2019, p. 357]. Со временем Яса превратилась в некий символ преемственности власти улусных правителей-ханов от Монгольской империи и лично от Чингис-хана, но источники не дают оснований говорить о применении каких-то конкретных ее принципов и норм – вроде тех, что в свое время были сформулированы Джувейни [Джувейни, 2004, с. 18–25; Вернадский, 1999, с. 140–146]. Неудивительно, что и яргучи, считаясь знатоками Ясы, имели широкую свободу интерпретации ее норм [Hope, 2016b, p. 561].

Что касается «тöрэ» (торе), то это было своего рода государственное право, т. е. базовые принципы организации власти и военного дела в Монгольской империи, унаследованные Чингис-ханом и его потомками еще от древних тюрков. Универсальность этих предписаний (принципы ханской власти, организации войск, разделения улусов на крылья и центр и т. д.), первые упоминания которых относятся еще к VI–VII вв., обусловила их «живучесть» не только в Монгольской империи и ее улусах, но и в гораздо более поздние периоды (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2022б, с. 28–39]). Так же как и Яса, торе стало символом монгольской государственности в чингисидских улусах XIV–XV вв. и в источниках обычно упоминалось абстрактно, без каких-то конкретных норм[175].

Наконец, под «Кутадгу билик» подразумеваются «билики» – изречения основателя Монгольской империи, сказанные по конкретным поводам в качестве назиданий. Крайне любопытно, что знание биликов, по мнению составителя ярлыка, необходимо эмиру яргу, чтобы «он занимался разбором дел между монголами по образцу того, как он видел и читал (об этом)» в упомянутом источнике: как видим, опираться на билики следовало в процессе рассмотрения дела. Неслучайно в историографии высказывалось мнение, что билики – это именно «процессуальные нормы», сформулированные Чингис-ханом [Мелиоранский, 1900, с. 020; Золотая Орда…, 2009, с. 268; Кляшторный, Султанов, 2009, с. 219], в отличие от «материальных» норм «ясака», опираться на которые автор ярлыка предписывает, когда требуется непосредственно решать «дела между противниками». Необходимость знания биликов, причем не только чиновниками, но и самими правителями, нашла отражение в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина, упоминающего, что предпочтение Тэмуру, внуку Чингис-хана, как наиболее подходящему претенденту на трон Монгольской империи и империи Бань в Китае (в ущерб его старшему брату Каммале) было отдано именно благодаря знанию им биликов своего предка [Рашид ад-Дин, 1960, с. 206]. Еще одним источником, на который следовало опираться эмиру яргу, были «постановления… монгольских султанов». Полагаем, что речь здесь идет уже о текущем законодательстве непосредственно персидских ильханов, нашедшем отражение в издававшихся ими ярлыках («фирманах»).

Требования к знанию яргучи законодательства, как полагает И. Вашари, отражали сложный и многоуровневый характер системы монгольского имперского права. Мы согласны с венгерским ученым в том, что необходимость знания принципов и норм этого права была весьма обоснованной в Иране эпохи Хулагуидов и Джалаиров, поскольку требовалось очень деликатно взаимодействовать с представителями мусульманского духовенства и шариатских судов [Vásáry, 2016a, р. 167]. Однако, как представляется, этот вывод можно распространить и на реалии других государств потомков Чингис-хана: так же осторожно следовало взаимодействовать яргучи с мусульманскими судьями-кади в Золотой Орде или Чагатайском улусе, а в Китае эпохи Юань – с представителями традиционной китайской судебной системы.

Результат вынесенного решения (приговора) фиксировался в яргу-наме, которое П.М. Мелиоранский вполне обоснованно соотносит с древнерусским аналогом – правой (судной) грамотой [Мелиоранский, 1900, с. 019]. В этом документе судья фиксировал победу одной стороны и поражение другой в разбираемом деле. Фиксация судебных решений в письменном виде имела место уже на начальном этапе существования Монгольской империи. На курултае 1206 г. Чингис-хан приказал: «Пусть записывают в Синюю роспись “Коко Дефтер-Бичик”, связывая затем в книги, росписи по разверстанию на части всеязычных подданных “ур-ирген”, а равным образом и судебные решения» [Козин, 1941, с. 160]. Цель составления яргу-наме вполне четко указана в самом документе: его наличие у победившего в суде лица предотвращало возможные попытки проигравшего соперника обратиться с тем же делом в другой суд.

Завершая разговор об источниках права, относящихся к сфере деятельности судей-яргучи, можно отметить, что их перечень представляет большой интерес с точки зрения правовой системы права, действовавшей в монгольском Иране в рассматриваемый период. Несмотря на то что в результате реформ ильхана Газана на рубеже XIII–XIV вв. ислам стал официальной религией государства Хулагуидов, потомки Чингис-хана не только не забывали «чингисово право», унаследованное ими от Монгольской империи, но и активно его применяли. Таким образом, достаточно четко разграничивались источники права для кади и яргучи, в совокупности составляя общую правовую базу, необходимую для принятия решений и вынесения приговоров судами различных инстанций.

Заслуживает внимания наличие в ярлыке требований к кандидату на должность, среди которых есть и личные, и профессиональные. К числу личных относятся «прирожденная непредвзятость и справедливость». Дополнительные качества перечислены уже применительно к конкретному лицу – эмиру Баяну[176] – и включают как личные («проницательный»), так и профессиональные: «чрезвычайная компетентность», «опытность», «разумение обычаев и правил монгольских государей и эмиров», «знание их ясаков и тöрэ». Кроме того, учитывается и его профессиональный опыт: до назначения на должность Баян «видел» и «наблюдал» судебную практику «великих яргучиев». Наряду с требованиями к кандидату в судьи, важным представляется требование акта к самому судье «ни на кончик волоса не… отступать от принципов справедливости и беспристрастия и решать тяжбы между тяжущимися в соответствии с постановлениями ясака».

Завершают текст ярлыка несколько «технических», но тоже весьма интересных положений, касающихся организации судебного процесса в монгольском Иране. Одно из них гласит, что после вступления ярлыка в законную силу эмира Баяна признавали бы «эмиром яргу Высочайшей Орды и касательно того, что относится к его ведению, обращались только к нему и не преступали его слова и благоусмотрения». Это положение позволяет сделать вывод о достаточно четкой компетенции суда яргу, которая в тексте документа, впрочем, не уточняется – видимо, в силу того, что, как уже отмечалось, все заинтересованные лица и так имели о ней представление. Кроме того, в документе подчеркивается, что речь идет именно о яргучи Высочайшей Орды, т. е. ханской ставки. Это позволяет говорить об иерархии самих судов-яргу в монгольском Иране, во главе которой стоял «великий яргу», судивший только самых высокопоставленных сановников и военачальников [Lane, 2003, p. 117, 120]. Аналогичным образом в империи Юань имелся «великий придворный суд яргу», который возглавлялся «главным из всех яргучи» [Анналы…, 2019, с. 168; Farquhar, 1990, р. 244].

Здесь уместно будет уделить внимание статусу судей-яргучи в системе органов государственной власти и управления. В первую очередь следует отметить, что наличие судов-яргу и назначение судей-яргучи отнюдь не означало, что в Монгольской империи и государствах Чингисидов существовала отдельная, самостоятельная ветвь судебной власти. Все яргучи, начиная с первых «верховных судей» Монгольской империи – Шиги-Хутуху и Мункесара, прежде всего были представителями знати – нойонами [Рязановский, 1931, с. 31; Скрынникова, 2002, с. 165, 166][177], а в мусульманских государствах Чингисидов – эмирами, как, собственно, и Баян в анализируемом нами документе, и продолжали выполнять соответствующие функции, даже вступая в судейскую должность. Так, Шиги-Хутуху командовал войсками во время войны Чингис-хана с Хорезмом, а нойон Мункесар – в походах хана Мунке [Джувейни, 2004, с. 287; Золотая Орда…, 2009, с. 235, 237]. Ряд яргучи в государстве Хулагуидов активно участвовал в междоусобицах и придворных интригах [Hope, 2016a, р. 136, 142]. В империи Юань яргучи приравнивались к китайским сановникам «предпервого ранга», числились в приказах при имперском секретариате и должны были присутствовать на официальных церемониях, сопровождать ханов-императоров в поездках и проч. [Анналы…, 2019, с. 180; Ratchnevsky, 1972, р. 96].

Таким образом, яргучи принадлежали к тюрко-монгольской аристократии со всеми ее правами и привилегиями, обладали высоким статусом и собственными владениями [Греков, Якубовский, 1998, с. 104]. Неудивительно, что эта категория сановников не была столь значительной: в начале 1260-х годов в Монгольской империи (вернее, во владениях Хубилая – будущей империи Юань) было не более 10 яргучи, лишь к 1324–1325 гг. их число возросло до 42 [Ch’en, 1979, р. 153][178]. В Иране эпохи Хулагуидов яргучи было также не более 20 [Hodous, 2022, p. 332]. О количестве яргучи в Чагатайском улусе и Золотой Орде источники сведений не сохранили, но есть основания считать, что и в этих государствах их число не было значительным и они являлись судьями высшей инстанции, рассматривая воинские и политические преступления, дела сановников и военачальников, иногда – дела о колдовстве [Hope, 2016a, p. 131] (ср.: [Golev, 2019, p. 338, 340, 361]). Решение яргучи было окончательным, о чем свидетельствует фрагмент нашего ярлыка: «Пусть монгольские эмиры, тяжбы коих он заслушал и решил на основе положений чингизхановых ясы и ясака, не возобновляют и не разбирают повторно дело».

Текущую судебную деятельность в отдельных административно-территориальных единицах – округах (улусах), туменах и т. д. – осуществляли сами руководители региональных и местных администраций либо назначавшиеся ими лица [Ratchnevsky, 1972, р. 72]. Так, например, в хорошо известном фрагменте сочинения арабского путешественника первой половины XIV в. Ибн Баттуты сообщается о том, что при дворе Кутлуг-Тимура, правителя золотоордынского Хорезма в 1330-х годах, ежедневно заседали друг напротив друга кади со своими писцами и «один из главных эмиров и с ним восемь старших тюркских эмиров и шейхов, называемых йаргуджи», которые разбирали дела, не предусмотренные шариатом [Ибрагимов, 1988, с. 76]. С учетом вышесказанного позволим себе усомниться в статусе судей, названных Ибн Баттутой «старшими эмирами»: вряд ли даже такой могущественный региональный наместник, как Кутлуг-Тимур (двоюродный брат хана Узбека), мог пойти на то, чтобы держать при себе целых восемь яргучи[179]. Вероятно, речь шла о писцах или секретарях (по аналогии с писцами упомянутого кади), которые принимали обращения тяжущихся, заслушивали показания, после чего уже либо назначенный указанный «главный эмир», либо сам улус-бек Хорезма действительно осуществлял разбирательство по принципам суда-яргу, т. е. на основе ханских ярлыков, Великой Ясы, торе и т. д. Аналогичным образом в золотоордынских ярлыках XIV в. предусмотрено право наместников-даруг Крыма и Азака участвовать в совместных судах с консулами итальянских колоний в этих регионах по спорам между ордынцами и итальянцами либо же назначать в такие суды своих подчиненных [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 28, 73, 10].

Принадлежность яргучи к представителям исполнительной власти предусматривала выполнение ими и иных полномочий, что приводит исследователей к не вполне корректным выводам относительно обязанностей монгольских судей. Так, И. Вашари, опираясь на сообщение Вильгельма де Рубрука о том, что французское посольство при дворе хана Мунке принимал «секретарь и судья» Булгай, делает вывод, что на яргучи возлагались и дипломатические функции [Vásáry, 2016a, р. 158]. Равным образом сообщения о том, что тот или иной эмир, исполнявший судейские обязанности, параллельно, в качестве эмира, занимался и управленческими вопросами, наводит некоторых исследователей на мысль о наличии среди обязанностей яргучи также распределения уделов и т. п. [Melville, 2018, р. 186; Yokkaichi, 2006]. Однако есть все основания утверждать, что подобного рода функции были связаны со статусом не столько яргучи как судьи, сколько эмира как военачальника или сановника при ханском дворе.

Наличие многочисленных административных функций, несомненно, снижало эффективность суда-яргу, поэтому Хубилай в свое время под влиянием китайских процессуальных традиций принял решение о приоритете судебных функций нойонов, занимавших пост яргучи, над управленческими [Farquhar, 1990, p. 244]. Единственная «побочная» функция яргучи (т. е. не связанная непосредственно с отправлением правосудия) упоминается в китайском своде законов 1291 г.: помимо собственно разбирательства дел, они раз в квартал должны были посещать тюрьмы с проверкой, насколько законно заключены туда те или иные лица, ожидающие суда, и насколько соблюдаются условия их содержания. О том, что это относилось именно к судебным функциям, свидетельствует тот факт, что аналогичные обязанности были и у судей китайских судов в рамках их территориальных округов [Ch’en, 1979, p. 155].

Завершает текст ярлыка еще одно важное положение, предусматривающее обязанность участников процесса «выплатить оговоренный сбор ему [эмиру яргу. – И. М.], его слугам и писцу яргу-наме, дабы они могли тратить их по своему усмотрению и заниматься ведением этого дела». Данное положение подтверждает мнение о том, что ханские чиновники, включая судейских, не получали жалованья в нашем понимании этого термина, а следовательно, подношения от тяжущихся составляли основной источник их дохода и, соответственно, рассматривались не как взятки, а именно как официальные пошлины, т. е. платежи за совершение правозначимых действий уполномоченными государственными органами [Абзалов, 2013, с. 194–198; Почекаев, 2015, с. 256–265]. И если для самих яргучи как состоятельных сановников и землевладельцев это жалованье не было необходимым, то для их подчиненных[180] получение вознаграждения могло иметь существенное значение.

Итак, на основе анализа ярлыка эмиру яргу из «Дастур ал-катиб», в том числе путем соотнесения его положений с другими историческими источниками юридического и неюридического характера, нам удалось сформировать определенное представление о статусе монгольских имперских судей-яргучи. Несмотря на отмеченную «персидскую» специфику документа, у нас есть все основания распространить указанные принципы отправления правосудия на другие государства Чингисидов: империю Юань, Золотую Орду, Чагатайский улус. Таким образом, данный документ представляет ценность для изучения особенностей организации судебной власти и правосудия не только в самом Иране, где он был создан, но и на всем имперском пространстве рассматриваемого периода. Вместе с тем необходимо учитывать также специфику политического и культурного развития того или иного улуса Монгольской империи, выявить которую позволяют как раз дополнительные источники.