В процессе изучения различных аспектов истории суда и процесса в Монгольской империи и ее улусах нельзя не обратить внимания на то, что многие судебные разбирательства в ханских ставках, нашедшие отражение в источниках, касаются не только непосредственных подданных ханов Чингисидов, но и правителей зависимых от них государств. В отечественной историографии наиболее подробное внимание уделяется судам и казням русских князей в Золотой Орде – благодаря многочисленным сообщениям русских летописей и агиографических сочинений (см. подробнее: [Почекаев, 2022а, с. 169–252; Селезнев, 2022, с. 134–166]).
Однако, хотя в ряде этих источников суды над князьями описываются весьма подробно и порой содержат ценные характеристики отдельных стадий процесса, эти описания все же представляют видение данных казусов только с одной стороны. И как следствие, они не отражают многих аспектов организации суда и процесса, а также, что не менее важно, оснований, по которым русские князья привлекались к суду ханов Золотой Орды и судились именно по ордынскому (по сути, монгольскому имперскому) праву, несмотря на то что сами русские земли напрямую в состав этого государства не входили.
Полагаем, что пролить свет на эти вопросы поможет исследование судебных процессов в отношении вассальных правителей, которые проходили не только в Золотой Орде, но и в других чингисидских государствах и нашли отражение в произведениях, относящихся к так называемой имперской историографии, равно как и в собственных источниках этих государств.
Взаимоотношения золотоордынского правителя Бату с сельджукскими султанами в 1240–1250-е годы неоднократно привлекали внимание специалистов по истории Сельджукского государства, в особенности тех, кто специально занимался вопросом его пребывания в вассальной зависимости от Монгольской империи. Однако при этом все исследователи рассматривали такие отношения лишь как эпизод политической истории Сельджукского султаната с его соседями. Так, В.А. Гордлевский, К. Каэн и В.М. Запорожец охарактеризовали отношения золотоордынского правителя с малоазиатскими султанами как краткий эпизод в общей истории государства Сельджуков с XI по начало XIV в. [Гордлевский, 1960; Запорожец, 2017; Сahen, 2001]. Для Р.М. Шукурова эти отношения стали иллюстрацией особенностей развития взаимоотношений Византийской империи, Сельджуков и монгольского Ирана [Шукуров, 2001]. Автор этих строк в свое время кратко охарактеризовал «сельджукскую политику» Бату [Почекаев, 2018а, с. 146–147, 216–217]. Наиболее подробно отношения Бату с сельджукскими властями освещены в специальных работах по истории султаната именно в монгольский период, в частности в трудах Ч. Мелвилла и С.Н. Йилдиз [Melville, 2009; Yildiz, 2006].
В рамках данного исследования нас привлекла возможность рассмотреть отношения повелителя Золотой Орды с правителями и сановниками Сельджукского султаната именно в историко-правовом и отчасти историко-процессуальном аспекте – насколько нам известно, до сих пор подобного рода исследования не проводились. Такой анализ, как представляется, позволит уточнить не только некоторые особенности отношений Золотой Орды и Сельджуков в 1240–1250-е годы, но и специфику взаимодействия Улуса Джучи с центральными властями Монгольской империи и ее региональной администрацией в Иране, а также детали правового статуса Бату как правителя Золотой Орды и главы рода Чингисидов в рассматриваемый период.
Основными историческими источниками сведений об указанных отношениях являются в первую очередь труды турецких авторов XIII–XIV вв. – Ибн Биби [Ibn Bibi, 1902] и Карим ад-Дина Аксарайи [Aqsarāyī, 2000]. Достаточно подробные сведения об интересующих нас событиях содержатся также в сочинениях других восточных авторов, прежде всего сирийского ученого второй половины XIII в. Григория Абу-л-Фараджа (Бар Эбрея) [Bar Hebraeus, 1932, p. 410–422]. Некоторые детали присутствуют в трудах персидских авторов XIII–XIV вв. – Рашид ад-Дина и Хамдаллаха Мустауфи Казвини [Рашид ад-Дин, 1960, с. 120, 124, 151; Qazwini, 1913, p. 109–110]. При этом нельзя не отметить, что сведения этих авторов нередко противоречат друг другу, что, как мы убедимся ниже, привело к различным трактовкам событий (включая и вполне очевидные ошибки) современными исследователями, опиравшимися на их труды. Тем не менее, как представляется, информация средневековых источников и их интерпретация специалистами дают достаточно материала для раскрытия выбранного нами аспекта и решения поставленных задач.
Причиной того, что именно Бату первоначально стал восприниматься Сельджуками как их сюзерен и покровитель, послужили итоги переговоров между правителем Улуса Джучи и послами султана Гийас ад-Дина Кей-Хосрова II, состоявшихся после разгрома сельджукской армии при Кёсёдаге 1243 г., в результате которых султан признал себя вассалом Бату и получил от него соответствующий ярлык и пайцзу [Cahen, 2001, p. 175]. Возникает два вопроса: во-первых, почему послы султана были направлены именно к Бату; во-вторых, почему улусный правитель позволил себе выдать новому вассалу ярлык[89], что являлось исключительной прерогативой верховных правителей Монгольской империи – ханов.
Для ответа на первый вопрос следует вспомнить, что в это время в Монгольской империи наступило междуцарствие: хан Угедэй умер в 1241 г., а его сын и преемник Гуюк занял трон лишь в 1243 г. Соответственно, формальным регентом империи стала Туракина, вдова Угедэя, которая сосредоточилась на сохранении контроля над ханской ставкой и центральными регионами империи, тогда как пограничные регионы и тем более соседние государства в сферу ее интересов не входили. Кроме того, Бату как член ханского рода и наследственный правитель Улуса Джучи был самым высокопоставленным из правителей западных владений Монгольской империи, в то время как монгольские военачальники и наместники Ирана – всего лишь нойонами, не принадлежавшими к правящей династии. Неудивительно, что сельджукские власти сочли целесообразным апеллировать к воле наиболее статусного правителя их победителей-монголов. Что же касается права выдавать ярлыки, то поначалу Бату, видимо, сам присвоил его себе в связи с тем же междуцарствием[90], однако позднее это право было закреплено за ним официально: после смерти Угедэя и чуть позднее – его старшего брата Чагатая (1242) второе поколение Чингисидов сошло с политической сцены и Бату как глава рода Джучидов, потомков старшей ветви «золотого рода», стал и официальным главой всего рода Чингис-хана. Это позволило Бату занять исключительное место в семейной и имперской иерархии и пользоваться теми же прерогативами, что и ханам, находившимся в Каракоруме (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2018а, с. 207–209]).
В связи с вышесказанным нельзя не отметить весьма сложное положение монгольского наместника в Западном Иране нойона Байджу. С одной стороны, он формально являлся представителем интересов монгольского хана, с другой – не мог игнорировать статус и полномочия Бату как фактического правителя западной части империи. Уязвимость позиции Байджу заключалась в том, что сам он изначально не был официально утвержден в статусе ханского наместника: таковым был его предшественник Чормагун, назначенный Угедэем, тогда как Байджу лишь принял на себя обязанности правителя монгольского Ирана после болезни и смерти Чормагуна (1242) [Melville, 2009, p. 54]. Однако, будучи непосредственным участником войны с Сельджуками и победы при Кёсёдаге, он, конечно, не мог не воспринимать их как своих подчиненных.
Как бы то ни было, поначалу никаких проблем в отношениях Сельджукского султаната с монгольскими правителями Золотой Орды и Ирана не возникало. Они начались лишь после смерти султана Кей-Хосрова II (1246), оставившего трех сыновей: одиннадцатилетнего Изз ад-Дина, девятилетнего Рукн ад-Дина и семилетнего Алла ад-Дина. Причем сам султан намеревался сделать преемником именно младшего, однако влиятельные эмиры вполне обоснованно отвергли его кандидатуру [Cahen, 2001, p. 175–176]. Так, эмир Шамс ад-Дин Исфахани, бывший в это время везиром, добился возведения на трон старшего султанского сына Изз ад-Дина под именем Кей-Кавуса II, а сам, женившись на его матери, стал фактическим регентом при пасынке, расставив на другие высшие посты своих приверженцев [Запорожец, 2017, с. 357; Yildiz, 2006, p. 199].
Следует отметить, что именно он в 1243 г. вел переговоры с Бату о признании сюзеренитета Улуса Джучи и вдобавок привез богатые дары не только золотоордынскому правителю, но также его женам, высшим сановникам и военачальникам и обязался платить значительную дань. Неудивительно, что Бату числил Шамс ад-Дина своим «агентом влияния» в Сельджукском султанате и по итогам переговоров выдал ярлык не только султану Кей-Хосрову, но и самому Шамс ад-Дину, подтвердив его полномочия как везира [СМИЗО, 1941, с. 25–26; Yildiz, 2006, p. 194]. Поэтому воцарение Изз ад-Дина Кей-Кавуса прошло достаточно спокойно, хотя противники везира и пытались выдвинуть в качестве альтернативного претендента на трон одного из его братьев.
Однако следовало утвердить статус нового султана в глазах сюзерена, и Шамс ад-Дин стал готовить поездку своего пасынка к Бату. Правда, сам Кей-Кавус не горел желанием покидать свои владения, опасаясь ехать к грозному завоевателю. В результате было принято решение отправить в качестве султанского представителя его следующего по старшинству брата Рукн ад-Дина, который в том же 1246 г. выехал к Бату [Bar Hebraeus, 1932, p. 410]. Но поскольку к этому времени состоялось избрание ханом Монгольской империи Гуюка, правитель Золотой Орды совершенно законно отправил султанского брата в Каракорум, где его на церемонии интронизации нового государя встретил среди «десяти сарацинских султанов» Иоанн де Плано Карпини, посол Папы Римского Иннокентия IV [Плано Карпини, 2022, с. 182].
Но события в Каракоруме стали развиваться не по плану Бату, Шамс ад-Дина и султана Кей-Кавуса II: Гуюк выдал ярлык на султанство самому Рукн ад-Дину [Рашид ад-Дин, 1960, с. 124; Bar Hebraeus, 1932, p. 412][91]. Согласно средневековым авторам и современным исследователям, причиной такого решения послужило то, что Рукн ад-Дин, в отличие от старшего брата, сам явился к ханскому двору, проявив лояльность к Монгольской империи [Запорожец, 2017, с. 358]. Однако подобная причина представляется надуманной: правители вассальных государств нередко направляли своих представителей к монгольским ханам. Поэтому более обоснованным выглядит мнение исследователей, что Гуюк, принимая такое решение, преследовал цель подорвать позиции Бату в Передней Азии [Melville, 2009, p. 55][92]. Кроме того, согласно сельджукским источникам, эмир Баха ад-Дин Юсуф, атабек (воспитатель) царевича Рукн ад-Дина, сумел внушить хану Гуюку недоверие к везиру Шамс ад-Дину, обвинив последнего в намерении править самовластно, не подчиняясь монголам [Bar Hebraeus, 1932, p. 412; Cahen, 2001, p. 178; Yildiz, 2006, p. 206].
В результате в конце 1248 г. Рукн ад-Дин вернулся в Анатолию и вскоре был официально возведен на трон своими сторонниками под именем султана Килич-Арслана IV. Естественно, старший брат не признал нового государя, и страна раскололась на две части, каждая из которых поддерживала «своего» султана.
Однако приверженцам Килич-Арслана вскоре удалось нанести его сопернику весьма болезненный удар: в марте 1249 г. они покончили с везиром и фактическим регентом Шамс ад-Дином Исфахани. Сделать это им удалось благодаря тому, что на западных границах султаната начались волнения и практически все войска, верные Кей-Кавусу и Шамс ад-Дину, были брошены на их подавление, включая личную охрану везира [Гордлевский, 1960, с. 185]. В результате, когда эмиссары нового султана явились в резиденцию везира, тот остался без защиты. Примечательно, что он не собирался бежать, несмотря на уговоры своих сторонников: он остался в своем доме, причем надел кафтан, пожалованный ему Бату, когда тот утверждал его в должности везира. Вероятно, Шамс ад-Дин надеялся, что это защитит его от врагов, но был схвачен, подвергнут трехдневным пыткам, а 25 марта 1249 г. обезглавлен [Запорожец, 2017, с. 358; Yildiz, 2006, p. 209].
После этого Баха ад-Дин Юсуф попытался провозгласить себя новым везиром, однако гибель Шамс ад-Дина заставила соратников последнего активизироваться, и соперничество между двумя претендентами на трон перешло в фазу открытого военного противостояния. Тем не менее вскоре сторонам удалось договориться: Джалал ад-Дин Каратай, ближайший соратник и политический преемник убитого везира, предложил компромиссный вариант – признать соправителями всех трех сыновей Кей-Хосрова II. В результате престол и страну разделили Изз ад-Дин Кей-Кавус II, Рукн ад-Дин Килич-Арслан IV и Алла ад-Дин Кей-Кубад II [Запорожец, 2017, с. 359; Bar Hebraeus, 1932, p. 413–414; Yildiz, 2006, p. 209–211][93]. Это не привело к полному исчезновению политической напряженности в государстве Сельджуков, но позволило на время избежать междоусобной войны.
Как раз в ту пору, в 1250 г., в Анатолию явилось посольство Бату: воспользовавшись тем, что в Монгольской империи скончался хан Гуюк и его распоряжения (в том числе в отношении султаната) утратили законную силу [Yildiz, 2006, p. 212], правитель Улуса Джучи решил напомнить Сельджукам, кто по-прежнему является их фактическим сюзереном.
Причин для прибытия золотоордынского посольства было две. Первая связана с получением вассальной дани. Гораздо больший интерес представляет вторая причина: Бату повелел провести расследование убийства везира Шамс ад-Дина Исфахани, который, как мы помним, был именно им утвержден в должности и к тому же фактически представлял интересы правителя Улуса Джучи в государстве Сельджуков [Ibid., p. 215–216]. Сведения об этом расследовании представляются весьма важными в процессуальном отношении, поскольку оно проводилось в государстве, пусть и находившемся под контролем монголов, но при этом сохранявшем свою автономию. Соответственно, посланцы Бату, уполномоченные им на проведение расследования, не обладали всей полнотой власти и были вынуждены прибегнуть к содействию местных властей. В результате была образована «совместная следственная комиссия», в которую вошли как представители Улуса Джучи, так и сановники Сельджуков. Возглавил ее также представитель местных властей эмир Шамс ад-Дин Махмуд ат-Туграи («хранитель печати») [СМИЗО, 1941, с. 26] (см. также: [Yildiz, 2006, p. 216]).
К сожалению, источники не сохранили подробных сведений о самой процедуре следствия, которые были бы весьма интересны в контексте данного исследования. Известно только, что «следственная комиссия» вовлекла в расследование весьма широкий круг лиц. И хотя непосредственные исполнители убийства – эмиры Баха ад-Дин Юсуф, Карим ад-Дин Альпсары и Фахр ад-Дин Севастос, приближенные султана Килич-Арслана IV, – были установлены[94], под подозрение попал гораздо более широкий круг лиц из числа как возможных виновников убийства, так и сторонников жертвы. Впрочем, опять-таки источники не дают ответа на вопрос, в каком качестве они были привлечены к следствию – как подозреваемые или только как свидетели по делу. Всех этих эмиров Шамс ад-Дин ат-Туграи велел взять под стражу и лично повез к Бату на суд [СМИЗО, 1941, с. 26] (см. также: [Шукуров, 2001, с. 155; Cahen, 2001, p. 180; Yildiz, 2006, p. 216]). Естественно, при этом он не забыл прихватить полагавшуюся дань и богатые дары – самому Бату, членам его семейства, сановникам и военачальникам.
О результатах этого суда из средневековых источников также, увы, ничего не известно, однако его последствия представляются весьма красноречивыми: Бату обласкал главу «следственной комиссии» ат-Туграи и именно ему выдал ярлык на везират в Сельджукском государстве [Cahen, 2001, p. 180; Yildiz, 2006, p. 217][95]. В то же время его спутникам (и соответственно, приверженцам) были выданы аналогичные ярлыки на другие высшие посты в султанате [Yildiz, 2006, p. 217, 241].
Новый везир с триумфом вернулся в султанат и попытался вступить в должность. Однако многочисленные эмиры, не поехавшие к Бату и в итоге лишившиеся своих постов, не признали новые назначения: они выступили против ат-Туграи, заявив, что лишь султан Сельджуков имеет право назначать сановников такого уровня. Поскольку именно эмиры контролировали и администрацию, и армию, новоявленному везиру и его спутникам было нечего им противопоставить, кроме ярлыков, выданных далеким золотоордынским правителем. Шамс ад-Дин ат-Туграи был схвачен и вынужден был отказаться от своих претензий на высший государственный пост. В результате он сохранил жизнь, но уже более не добился везирата. Фактическую власть в стране захватил вышеупомянутый эмир Каратай, который назначил на высшие посты в государстве (включая и везира) своих верных сторонников, а сам, довольствуясь титулом атабека, оставался фактическим регентом султаната вплоть до своей смерти в 1254 г. [Cahen, 2001, p. 180; Yildiz, 2006, p. 217].
Как видим, степень признания сельджукскими султанами и эмирами распоряжений Бату порой зависела от того, насколько они соответствовали интересам анатолийской элиты. В результате правителю Золотой Орды не удалось навязать Сельджукам в качестве высших сановников не слишком влиятельных и популярных эмиров (см. также: [Yildiz, 2006, p. 237]).
Тем не менее подобная позиция сельджукской знати вовсе не означала, что они отказались признавать Бату своим сюзереном, что и продемонстрировали несколькими годами позже. В 1251 г. новым монгольским ханом был избран Мунке, который, подавив заговор, организованный против него членами семейств Чагатая и Угедэя, расправился и с их сторонником Эльджигитаем, наместником Ирана. В итоге вся полнота власти в Западном Иране и Закавказье вновь перешла к Байджу[96], который активизировал свои действия и в отношении Сельджукского султаната, обложив его дополнительными налогами помимо той дани, которая отправлялась Бату.
Именно это стало причиной очередного обращения сельджукских султанов и сановников к золотоордынскому правителю, к которому в 1253 г. было направлено посольство во главе с эмиром Фахр ад-Дином Абу-л-Хайратом Али с жалобой на то, что Байджу превышает свои полномочия и взимает дополнительные налоги с верных вассалов[97]. По мнению С.Н. Йилдиз, одним из формальных аргументов в рамках этой жалобы могло стать утверждение, что Байджу не признавал и облагал налогами вакфы, хотя их неприкосновенность гарантировали и ханы Монгольской империи, и сам Бату.
Бату тщательно исследовал ситуацию и принял решение в пользу Сельджуков – есть все основания полагать, что не только в связи с обоснованностью аргументов посольства, но и из желания в очередной раз указать Байджу его место в монгольской имперской иерархии. По крайней мере, наместник Ирана воспринял решение джучидского правителя именно так, и, согласно Ибн Биби, когда сельджукские послы с триумфом возвращались домой через его владения, он сказал им: «Несомненно, мой убыток принесет вам злополучие» (цит. по: [Шукуров, 2001, с. 156]). Однако привести свою угрозу в исполнение ему удалось лишь после смерти Бату в 1256 г.
В 1254 г. султан Изз ад-Дин Кей-Кавус II достиг 19-летнего возраста, и это стало основанием для повторного вызова его к сюзерену с целью официального утверждения на троне. Однако, как и в первый раз, он испугался ехать. Во-первых, только что умер его покровитель и фактический регент эмир Каратай. Во-вторых, не пользуясь популярностью среди подданных (поскольку не участвовал в делах управления, предпочитая проводить время в развлечениях), он не без оснований опасался, что если покинет страну, то его владения немедленно захватит его брат-соперник Рукн ад-Дин Килич-Арслан IV. В результате он вновь отправил в поездку своего представителя – самого младшего из братьев Алла ад-Дина Кей-Кубада II [Bar Hebraeus, 1932, p. 422; Cahen, 2001, p. 274; Yildiz, 2006, p. 221–223].
Повторилась та же история, что и в случае с поездкой Рукн ад-Дина в 1246–1249 гг.: первоначально миссия направилась к Бату, который перенаправил ее к хану Мунке, а тому предстояло уже от своего имени подтвердить статус и властные полномочия сельджукского султана. Однако результат поездки для главы посольства оказался несколько иным: уже отправив брата в поездку, Кей-Кавус II заподозрил, что он, как и другой брат несколькими годами ранее, захочет получить от сюзерена право на самостоятельное единоличное правление[98], и приказал эмирам, сопровождавшим Кей-Кубада II, отравить его по дороге [Запорожец, 2017, с. 359; Melville, 2009, p. 56][99]. Согласно одним источникам, он был отравлен на пути туда, по другим – на обратном пути, уже на границе султаната [Рубрук, 1997, с. 175][100]. Однако, полагаем, следует отдать предпочтение первой версии: Вильгельм де Рубрук, посланец французского короля Людовика IX к хану Мунке, во время своего пребывания в Каракоруме видел «послов турецкого султана», при этом не упоминал среди них представителя правящего рода Сельджуков[101].
Избавившись от одного брата, Изз ад-Дин Кей-Кавус II постарался точно так же решить проблему и со вторым соправителем. Между братьями начались боевые действия, в результате которых Рукн ад-Дин был схвачен и помещен в крепость под стражу [Bar Hebraeus, 1932, p. 422; Qazwini, 1913, p. 110] (см. также: [Запорожец, 2017, с. 359–360; Melville, 2009, p. 56])[102].
Отметим, что Бату в эти события не вмешивался: во-первых, именно Кей-Кавус был тем султаном, которого он в свое время утвердил на престоле, во-вторых, как известно, в последние годы жизни его отношения с Каракорумом осложнились, и ему, скорее всего, было просто не до проблем Сельджукского султаната (см.: [Yildiz, 2006, p. 192])[103]. В результате Изз ад-Дин Кей-Кавус стал единоличным правителем вплоть до 1256 г., когда умер Бату и нойон Байджу под предлогом задержки выплаты дани вторгся в султанат, освободил и вновь возвел на трон Килич-Арслана IV.
Подводя итоги нашего исследования, отметим, что Бату в 1240–1250-е годы являлся фактическим сюзереном Сельджукского султаната, однако его властные полномочия в отношении этого вассального государства имели свои особенности. С одной стороны, как правитель западного крыла Монгольской империи и глава рода Чингисидов, он имел право выдавать ярлыки об утверждении султанов и высших сановников в их достоинстве, а также, как показал наш анализ, расследовать дела, связанные с преступлениями против лиц, которых он лично облек доверием (как в деле Шамс ад-Дина Исфахани), либо споры вассальных правителей с другими представителями монгольской администрации (как в деле о превышении Байджу своих полномочий в налоговой сфере).
С другой стороны, пределы полномочий Бату зависели от того, имелся ли в Каракоруме хан или нет: если трон Монгольской империи был занят, то все назначения, сделанные Бату в вассальном государстве, должны были получить подтверждение из столицы. То же касалось и отношений правителя Улуса Джучи с монгольскими наместниками в Иране: в период междуцарствия они были вынуждены подчиняться ему, тогда как после избрания монгольского хана они вели себя более независимо, апеллируя к воле общемонгольского государя.
Проанализированная ситуация показывает, насколько неоднозначно формировалось управление в разных частях Монгольской империи и в разных вассальных государствах[104], включая и подсудность отдельных категорий дел. Впрочем, эта специфика сохранялась лишь в период правления Бату: его преемники в Золотой Орде уже не имели никакой власти над Анатолией, поскольку она перешла в подчинение Хулагу, брата Мунке, и его преемников [Шукуров, 2001, с. 156; Yildiz, 2006, p. 270].
Следующие два судебных дела, привлекшие наше внимание, – суд над уйгурским идикутом Салынды за участие в заговоре против хана Мунке в Монголии в 1252 г. и процесс над грузинским царем Деметре II по делу эмира Буги в Иране в 1289 г. Их объединяет не только статус обоих подсудимых – вассальных правителей, но и основания привлечения к ответственности: будучи приближенными к влиятельным представителям правящего рода и сановникам, они присоединились к заговорам против легитимных монархов (либо были в этом заподозрены) и вместе со своими сторонниками были преданы суду после подавления выступлений.
Первое дело имело место в Монгольской империи вскоре после прихода к власти хана Мунке, одним из первых судебных разбирательств во время правления которого стал суд над целым рядом потомков Чингис-хана, устроивших заговор против новоизбранного хана[105]. Поскольку заговор и последовавший за ним процесс повлекли существенное изменение глобальной расстановки политических сил на монгольском имперском пространстве, исследователи в достаточно малой степени затрагивали их последствия для вассальных владений и в еще меньшей степени связывали судьбу последних с данным процессом. Ярким примером тому служит судьба главы небольшого Турфанского государства – уйгурского идикута Салынды (Салын-тегина), чья казнь нашла отражение в ряде источников.
Сразу следует отметить, что до сих пор ученые никак не связывали дело Салынды с процессом против потомков Чагатая и Угедэя. Более того, даже даты его казни в исследовательской литературе существенно разнятся – от 1252 до 1258 г. (см., например: [Кадырбаев, 1990, с. 20]). И сам факт расправы с идикутом в большей степени подается в контексте усиления контроля со стороны Монгольской империи в уйгурском государстве, имевшем со времен Чингис-хана самую широкую автономию [Там же, с. 16; Тихонов, 1966, с. 57]. Это усиление исследователи как раз и связывают с казнью Салынды.
О деле идикута сообщают Ата-Малик Джувейни и Рашид ад-Дин.
В труде Джувейни достаточно подробно описывается, как некий Бала-битикчи (т. е. писец, секретарь), находившийся на службе у Огуль-Гаймиш, вдовы хана Гуюка, стал подбивать идикута Салынды на уничтожение всех мусульман, обещая ему в качестве поддержки 50-тысячную армию. Поддавшись на его уговоры, идикут стал собирать войска, намереваясь идти на соединение с Огуль-Гаймиш и ее сыновьями Ходжой и Наку. Однако его раб по имени Текмиш ночью, подслушав, узнал о планах Салынды и его сообщников, о чем несколько дней спустя донес эмиру Сайф ад-Дину, «доверенному министру двора», который как раз в это время находился в Бешбалыке. После предварительного следствия идикут и его сообщники были отправлены ко двору, где попали в руки верховного судьи нойона Мункесара, добившегося от них признания своей вины. Затем материалы дела были переданы самому хану Мунке, который приказал казнить заговорщиков в Бешбалыке, причем казнь состоялась как раз в тот день, когда идикут планировал истребить мусульман в своих владениях [Джувейни, 2004, с. 32–35].
В другом разделе «Истории завоевателя мира» эти события освещены более конспективно: «…в Бешбалыке идикут, бывший вождем многобожников и идолопоклонников, сговорился с шайкой мятежников, и они порешили в то время, когда мусульмане соберутся для молитвы в Пятничной мечети, превратить белый день в темную ночь, так чтобы утро им показалось полночью; и они намеревались скрыть огни ислама под темнотой неверия и рассеять верующих, чтобы они не смогли вновь собраться до самого Судного дня». Однако один раб, узнавший подробности, донес на идикута, который «с несколькими другими» был доставлен в ханскую ставку и подвергнут пыткам, заставившим его признать все обвинения. После этого ему был вынесен приговор, который привели в исполнение публично в его же столичном городе Бешбалыке [Джувейни, 2004, с. 425–426].
Рашид ад-Дин пишет об этих событиях достаточно кратко, упоминая, что «в [месяце] рамазане лета 650 г.х. [5 ноября – 4 декабря 1252 г. н. э.] в Бишбалыке Иди-Кут, главарь идолопоклонников, условился с некоторыми людьми, чтобы в пятницу, когда мусульмане соберутся в соборную мечеть, выступить и перебить их всех в мечети. Один гулям из их среды, который был осведомлен и знал о том деле, склонившись к исламу, донес на них и доказал их преступление. После того как Иди-Кута доставили в ставку и учинили [над ним] суд и он в преступлении сознался, последовал приказ увезти его в Бишбалык и [там] казнить в пятницу после намаза при всем народе» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 138–139].
Нельзя не обратить внимания на то, что оба автора упоминают дело Салынды в тех же разделах, в которых сообщается о суде Мунке над потомками Чагатая и Угедэя и их сторонниками. Причем если Рашид ад-Дин поместил свой рассказ о расправе с идикутом после описания этих событий (что создает впечатление самостоятельного сюжета), то у Джувейни прямо говорится о связи Салынды с Огуль-Гаймиш и ее сторонниками, а второй фрагмент также прямо вписан в контекст процесса над мятежниками, поскольку после сюжета об идикуте следует рассказ о расправе с племянником Чингис-хана Эльджигитаем, наместником Ирана и союзником потомков Угедэя.
В пользу того, что идикут был осужден и казнен в качестве сообщника заговорщиков, свидетельствует и анализ ситуации, сложившейся в Турфанском государстве ко времени этих событий. Дело в том, что на рубеже 1230–1240-х годов его статус оказался весьма неопределенным: фактически входя в состав Чагатайского улуса (наряду со всем Восточным Туркестаном), юридически он оставался под контролем монгольских ханов, которые со времен Угедэя направляли в уйгурские владения своих даруг, все более и более усиливавших контроль за деятельностью идикутов [Кутлуков, 1977, с. 90; Тихонов, 1966, с. 59]. Кроме того, и сами правители Турфанского государства могли наследовать власть только после утверждения ханским ярлыком [Кадырбаев, 1990, с. 17]. Так было и с самим идикутом Салынды, ставшим правителем после смерти своего старшего брата Кишмаина (Кусмайина) [Бретшнейдер, 2018, с. 64–65]. Поскольку он получил ярлык предположительно от Гуюка, неудивительно, что в конфликте Чингисидов он стал на сторону его семейства, которое поддерживали и его фактические сюзерены – потомки Чагатая.
Обращает на себя внимание и тот факт, что Салынды обвинили в намерении устроить резню мусульман в своих владениях. Это намерение тоже вполне соотносилось с политикой Чагатая и его ближайших преемников, которые старались максимально следовать монгольским принципам власти и управления (т. е. установлениям Великой Ясы Чингис-хана), тем самым в значительной мере препятствуя соблюдению своими мусульманскими подданными целого ряда собственных предписаний (см., например: [Джувейни, 2004, с. 187]; см. также: [Бартольд, 1963, с. 539–540]). Таким образом, практически не подлежит сомнению, что идикут являлся сторонником потомков Чагатая и Угедэя и именно в качестве такового был привлечен к ответственности и приговорен к смертной казни.
Остается понять, почему же правитель автономного государства оказался под судом хана наряду с потомками Чингис-хана и их сообщниками из числа монгольской знати. Полагаем, что все дело в преступном деянии, которое было ему инкриминировано: речь шла о посягательстве на порядок, установленный ханской властью, и, возможно, на саму Великую Ясу, предписывавшую равное покровительство всем религиям[106]. Разбирательство таких дел возлагалось на ханскую ставку[107], и именно поэтому идикут был арестован и доставлен в резиденцию Мунке.
Сообщения Джувейни и Рашид ад-Дина дают основание утверждать, что с идикутом не просто расправились – его казни предшествовали следствие и разбирательство. Согласно Джувейни, сначала Салынды попал на допрос к вышеупомянутому эмиру Сайф ад-Дину, и в ходе него сам идикут и его сообщники клятвенно настаивали на своей невиновности, а сообщивший о заговоре раб Текмиш так же клятвенно утверждал обратное. Соответственно, чиновники, проводившие следствие, пришли к выводу, что «это дело нельзя решить в Бешбалыке» и следует отправиться «ко двору Императора Мира, чтобы это как следует рассудили и расследовали в великом яргу» [Джувейни, 2004, с. 33]. Когда подозреваемых доставили в ставку хана Мунке, расследование продолжил уже нойон Мункесар, назначенный ханом на должность великого яргучи, причем наряду с идикутом и его сообщниками-уйгурами в качестве подозреваемого был привлечен и Бала-битикчи. Джувейни весьма подробно описывает способы получения показаний подследственных, которые широко использовал Мункесар-нойон. Так, Бала «раздели донага и били палками до тех пор, пока он не рассказал правду о своем заговоре», подтвердив слова Текмиша [Там же, с. 33–34]. Что касается идикута Салынды, в отношении него было применено сразу несколько следственных приемов, поскольку он упорно не желал признавать своей вины. И «решено было прибегнуть к пыткам и допросу». Сначала «ему так сильно вывернули руки, что он, обессиленный, упал лицом вниз. После этого стали давить ему на лоб деревянным прессом». Примечательно, что тюремщик, который, по мнению Мункесара, недостаточно сильно сдавил Салынды голову, «в наказание за этот поступок получил семнадцать сильных ударов по ягодицам». Однако все перенесенные мучения не заставили идикута признаться в преступлении. Тогда к нему доставили на очную ставку уже признавшегося Бала-битикчи, увидев которого «идикут тоже сознался» [Джувейни, 2004, с. 34]. Согласно источникам, были допрошены и другие лица – арестованные сообщники идикута, которые также дали признательные показания, «познав горький вкус грубых татарских розог», а равно и тот самый раб, который донес на Салынды (согласно также Рашид ад-Дину, он «доказал… преступление»). После того как признание было получено, хан вынес официальный приговор.
В отличие от вышеупомянутых казней русских князей, осуществлявшихся непосредственно в ставке ханов Золотой Орды, приведение в исполнение приговора идикуту произошло в его собственных владениях и в присутствии его подданных. Джувейни сообщает, что Укинч (Окендже), брат Салынды, собственноручно отрубил ему голову, а двое его сообщников были «распилены пополам» [Там же, с. 35].
По нашему мнению, тем самым монгольские власти стремились довести до сведения подданных идикута (в первую очередь мусульманских), что их правитель приговорен к смерти за преступления в том числе и против собственных подданных, интересы которых таким образом защитил монгольский хан – верховный сюзерен вассального уйгурского владения. И факт казни идикута собственным братом, как представляется, тоже свидетельствует в пользу такой версии, тем более что впоследствии родственники Салынды не подверглись никаким репрессиям и именно Укинч занял трон Турфанского государства [Там же] (см. также: [Тихонов, 1966, с. 59]). Скорее всего, у Мунке не было опасений, что новый правитель, столь явно выказавший лояльность монгольским властям, продолжит линию своего казненного предшественника, учитывая к тому же, что контроль над уйгурским государством из Каракорума, как уже отмечалось, был существенно усилен, а во главе Чагатайского улуса стояли сторонники хана. Вероятно, эти же соображения позволили Мунке помиловать нескольких участников заговора: так, уйгур Сакун, в отношении которого суд установил, что он «не был глубоко вовлечен в заговор», «получил лишь сто десять сильных ударов по ягодицам». Любопытно, что Бала-битикчи, по сути выступивший подстрекателем идикута Салынды, сохранил жизнь: Сорхактани-беки, мать хана Мунке, была в это время больна, и «ради продления лет ее жизни все, кто был приговорен к казни в тот день, были помилованы». Возможно, хан счел его не активным участником заговора, а лишь посредником между семейством Угедэя и идикутом. Однако это не означало, что он полностью избежал ответственности: «У монголов существует обычай, согласно которому преступника, приговоренного к смерти, но получившего помилование, отправляют на войну, рассуждая, что если суждено ему быть убитым, то пусть будет убит в сражении. Или еще его направляют с посольством к другому народу, если неизвестно, вернется ли он назад; или посылают его в жаркие страны с нездоровым климатом. И по причине жаркого климата Египта и Сирии Бала-битикчи был направлен с посольством в те края» [Джувейни, 2004, с. 35][108].
Теперь обратимся ко второму из интересующих нас казусов – делу правителя Восточно-Грузинского царства Деметре II, осужденного и казненного персидским ильханом Аргуном в 1289 г. Сразу стоит отметить, что в отличие от дела идикута этот процесс никак не отражен в официальной имперской историографии: Рашид ад-Дин достаточно подробно сообщает о деле эмира Буги, но не упоминает о грузинском царе и, соответственно, его причастности к заговору этого сановника. Сведения о деле самого Деметре представлены в ряде средневековых грузинских и армянских источников. При этом достаточно подробно и последовательно события излагаются лишь в анонимном грузинском «Хронографе» XIV в., тогда как армянские авторы либо утверждают, что царь был убит… самим Бугой, либо просто констатируют, что ильхан убил и того и другого, никак не комментируя связь этих казней [Армянские источники…, 1962, с. 40, 81] (ср.: [Юрченко, 2012, с. 231–233]).
Казус эмира Буги уже был проанализирован в современной литературе, причем вполне обоснованно обращается внимание на то, что он совершил настолько тяжкое преступление, что от привлечения к суду и вынесения смертного приговора его не спас даже титул чингсанга, присвоенный ему лично императором Хубилаем в 1286 г. (тогда же, когда он утвердил своим ярлыком Аргуна в достоинстве ильхана) [Армянские источники…, 1962, с. 40; Рашид ад-Дин, 1946, с. 116] (см. также: [Юрченко, 2012, с. 227]). Более того, вполне возможно, что высокий статус эмира и его близость к ильхану, напротив, послужили отягчающим обстоятельством при вынесении приговора[109].
В самом деле, нельзя не признать, что прегрешения Буги перед ильханом Аргуном были весьма велики: будучи одним из тех, кто возвел его на престол и поначалу всячески поддерживал, эмир со временем начал злоупотреблять своим положением, вступать в открытые конфликты с другими влиятельными приближенными ильхана, к тому же он и его ставленники на наместнических и чиновных должностях допускали многочисленные злоупотребления полномочиями, связанные с казнокрадством и притеснением подвластных им людей. В ответ на поступавшие жалобы ильхан потребовал от Буги предоставить отчет о финансовой деятельности, по итогам проверки которого отстранил от должностей многих его протеже. Эмир, в свою очередь, не нашел ничего лучше, как составить заговор с целью свержения Аргуна и возведения на трон его родственника – царевича Джушкаба, который, впрочем, получив письменные сведения о составе участников заговора и их намерениях, тут же донес на них ильхану. Аргун приказал арестовать Бугу, который пытался спастись бегством, но был схвачен и подвергнут суду. Во время разбирательства он отрицал организацию заговора, говоря, что лишь имел разногласия с несколькими эмирами из числа приближенных ильхана, однако ему была устроена очная ставка с Джушкабом и предъявлены его же письма, в которых он выражал намерение свергнуть Аргуна. В результате Буге пришлось признать свою вину, после чего ему был вынесен смертный приговор, причем Джушкаб попросил ильхана позволить ему лично обезглавить преступника, что затем и сделал. Голова Буги, набитая соломой, была вывешена на городском мосту[110]. Его род был уничтожен, причем казнили и тех его представителей, которые не были причастны к заговору и за которых просили приближенные Аргуна даже из числа недоброжелателей самого Буги [Рашид ад-Дин, 1946, с. 119–122] (см. также: [Юрченко, 2012, с. 227–229]).
Что же касается царя Деметре и обоснованности его связи с заговором эмира, то, как уже было сказано, свет на эти события проливает грузинский «Хронограф» XIV в. Согласно этому источнику, Деметре в свое время поддержал ильхана Гейхату (Ахмеда), который отнесся к нему благосклонно и даже женил его на знатной монголке[111]. Более того, тогда же царь выдал свою дочь замуж за сына эмира Буги, который с этого времени стал оказывать ему покровительство, будучи его «другом и сватом». Однако когда Буга и другие выступили против правителя Ирана, царю было приказано, чтобы он порвал с Гейхату, что тот и сделал. Явившись в ставку нового ильхана, он принес ему присягу, после чего был обласкан и Аргуном [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 123, 126].
Как сообщает далее автор «Хронографа», недовольство Аргуна царем базировалось на том, что якобы царь во время похода против правителя Дербента вместе со своим зятем, сыном Буги, проявил большое мужество при штурме города, т. е. ильхан банально стал ему завидовать [Там же, с. 127]. Подобное иррациональное объяснение, вполне уместное в «агиографической» версии кончины Деметре II, конечно же, не имело ничего общего с реальностью. Несомненно, гнев Аргуна на царя возник именно в связи с заговором Буги, чего, собственно, не скрывает и сам грузинский хронист.
После казни эмира («без допроса», как утверждает автор «Хронографа») к царю был послан гонец ильхана с требованием явиться в ставку правителя. Поскольку вести о судьбе Буги уже дошли до Грузии, царь не питал иллюзий относительно своей судьбы, поэтому собрал своих сановников, с которыми стал советоваться, следует ли ему ехать на верную смерть или лучше скрыться. Как и в «житиях» русских князей, казненных в Золотой Орде, приближенные стали советовать ему спасаться, однако он, понимая, что тем самым обречет своих подданных на гибель и разорение, принял решение явиться к ильхану. Когда же он уже выехал по направлению к Тебризу, повествует далее хронист, навстречу ему выехал эмир ильхана Тукал, которого Аргун послал, полагая, что Деметре намерен бежать. Несмотря на то что опасения ильхана не подтвердились, эмир схватил царя и его спутников, ограбил их и связанными доставил в ильханскую ставку, где по повелению Аргуна он был заточен в «узилище» [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 128–130]. Все эти события указывают на то, что царя уже заранее сочли мятежником.
Примечательно, что поначалу ильхан не был уверен в необходимости казнить грузинского царя – правда, не столько по причине сомнений в его виновности (поскольку в источнике прямо указано, что он видел в царе «сторонника и сговорщика» Буги), сколько из-за того, что не знал, кем его заменить на троне вассального царства. Его старший сын Давид, по-видимому, не рассматривался в качестве потенциального преемника, поскольку, несмотря на свою молодость, также подозревался в участии в заговоре Буги (как будет видно из последующих событий). В результате приближенные ильхана указали ему на приемлемого кандидата – царевича Вахтанга, сына Давида VI, царя Западно-Грузинского царства и, соответственно, троюродного брата самого Деметре [Там же, с. 130].
Затем от арестованного царя потребовали описать свою казну, после чего в его владения были отправлены чиновники ильхана, которые забрали все царское имущество, причем, как с осуждением пишет автор «Хронографа», грузинские горожане предали своего царя и оказали содействие чиновникам в изъятии его имущества. Хотя в интерпретации грузинского автора эти действия выглядят как грабеж [Там же], нет сомнения, что в данном случае имела место конфискация имущества преступника, виновного в измене своему государю и заговоре против него. Горожане же, обвиненные в измене, всего лишь оказали содействие чиновникам ильхана.
Правда, продолжает хронист, как только казна была доставлена ильхану, он настолько поразился ее богатству, что повелел выпустить Деметре II из «узилища», при этом оставив его под стражей. Приверженцы царя стали вновь советовать ему бежать, но он отказался. Как раз в это время до Аргуна дошло послание от царя Давида Нарини, в котором тот выражал согласие на то, чтобы его сын Вахтанг занял трон Восточно-Грузинского царства, и в благодарность обещал предоставить дополнительные войска для кампаний Ильханата. Теперь никаких препятствий для суда над Деметре II не осталось, и он вновь был схвачен вместе со своим сыном Давидом, после чего их подвергли битью палками [Там же, с. 131].
Весьма любопытным представляется замечание хрониста: «Потому все думали, что не казнят его, потому что было у них в обычае, ежели побьют кого-либо палками, того не казнят» [Там же]. По-видимому, автор «Хронографа» спутал битье палками как процессуальную меру – пытку с целью получения показаний – и как наказание после вынесения приговора. Тот факт, что в данном случае речь шла именно о пытке (как и в случае с идикутом Салынды), подтверждается следующим сообщением: царя «поволокли на судилище в дом, который они именуют диванханом, и вопрошали – был ли осведомлен в намерениях Буги Чигишана, но не обнаружили вины». Таким образом, пытка не принесла результатов. Решение дивана дало повод эмиру Тогану просить ильхана о помиловании Деметре II. Однако для Аргуна близкие дружеские и родственные связи царя с Бугой, видимо, значили больше, чем факт установления его невиновности: он направил 12 своих воинов, которым велено было забрать царя и казнить. Царю позволили помолиться, после чего ему отрубили голову[112]. Примечательно, что его сына Давида также собирались казнить, но нойон Тогачар сумел убедить ильхана передать царевича под свой надзор (возможно, в силу его возраста) [Там же, с. 131–132].
Хронист сообщает, что тело Деметре II долгое время не позволяли забрать его спутникам и его пришлось выкрасть, чтобы увезти в Грузию и похоронить. Однако при этом не сообщается, что ильхан как-то наказал за такое неповиновение его воле. Более того, ни супруга (в «Хронографе» не уточняется, какая именно), ни дети царя не подвергались преследованиям. Напротив, ильхан выделил царице владения в качестве содержания, а Давид, сын Деметре, после скоропостижной смерти своего двоюродного дяди Вахтанга занял престол [Там же, с. 133, 134–135]. Таким образом, как и в деле Салынды, суд и казнь вассального правителя за участие в заговоре против монарха-сюзерена не повлияла ни на судьбу семейства казненного правителя, ни на положение вассального владения в целом. Основным последствием (опять же как и в предыдущем случае) стало усиление контроля чингисидской администрации за ситуацией в зависимом государстве.
Какие же выводы позволяет сделать анализ казусов, связанных с судами над вассальными правителями, которые обвинялись в сообщничестве с преступниками из числа подданных ханов Чингисидов?
Прежде всего, особый статус правителей зависимых государств, формально не входивших в правовое поле Монгольской империи и ее улусов, практически не принимался во внимание, когда правители Чингисиды усматривали в их действиях преступления против государства: заговоры, мятежи и проч. Соответственно, в таких случаях на них распространялись нормы монгольского имперского законодательства и они становились подсудными тем же органам власти, какие разбирали аналогичные преступления, совершенные непосредственно подданными потомков Чингис-хана. Вместе с тем то, что эти вассальные правители изначально рассматривались только как сторонники казненных мятежников, подтверждается тем фактом, что после казни и идикута Салынды, и царя Деметре II репрессии не коснулись их семейств (в отличие от заговорщиков из числа Чингисидов и монгольской знати соответственно) и владения казненных были сохранены за их ближайшими родственниками.
Полагаем, аналогичные выводы можно применить и к ситуации с преданием суду и казнями в Золотой Орде русских князей, тем самым устраняя кажущееся противоречие между автономным положением русских земель по отношению к ханам-Джучидам, с одной стороны, и применением к этим землям монгольских имперских уголовных и процессуальных норм – с другой.
Одним из ярких примеров суда монгольских правителей над своими вассалами является разбирательство по делу сельджукского сановника Муин ад-Дина Сулеймана, более известного в источниках и историографии под прозвищем Перване (также фигурирует как Перванэ, Парвана, Парман и проч.), имевшее место в 1277 г. Сведения о жизни и смерти этого деятеля содержатся в сообщениях различных средневековых авторов – арабских, персидских, христианских. Как представляется, это позволяет воссоздать достаточно объективную картину причин и хода суда над ним, а также разобраться в причинах вынесения ему смертного приговора.
Перване сыграл весьма значительную роль в истории Сельджукского султаната середины XIII в. и особенно в истории развития его отношений с властями монгольского Ирана. Весьма показательно, что Перване был сыном Мухаджиб ад-Дина Али Дейлеми, везира султана Гийас ад-Дина Кей-Хосрова II (1237–1246), – именно Мухаджиб ад-Дин заключил первый мирный договор с монголами после разгрома своего патрона в битве при Кёсе-даге в 1243 г. Соответственно, Перване, можно сказать, унаследовал от отца контакты с монгольскими правителями Ирана и в течение долгих лет пользовался их поддержкой для укрепления собственной власти и влияния (см., например: [Гордлевский, 1960, с. 34, 170; Hillenbrand, 1993, р. 479]).
Своим прозвищем Муин ад-Дин был обязан занимаемой им должности: так именовался чиновник, в ведении которого находился надзор за владениями, пожалованными за военную службу, а также оформление документов, закреплявших статус этих владений и обязанности их обладателей перед султаном. И хотя впоследствии Муин ад-Дин занял пост везира, название его прежней должности превратилось, по сути, в его личное прозвище [Гордлевский, 1960, с. 169; Запорожец, 2017, с. 326].
Возвышение Перване происходит в конце 1250-х – начале 1260-х годов, когда началась вышеописанная борьба за власть между братьями-соправителями – султанами Изз ад-Дином Кей-Кавусом II (1246–1262) и Рукн ад-Дином Килич-Арсланом IV (1249–1265), которые ранее были вынуждены разделить власть, но затем вступили в противостояние за контроль над всей территорией султаната. Перване, к этому времени женившийся на вдове их отца Кей-Хосрова II Гюрджи-хатун (грузинской царевне Тамар, дочери царицы Русудан), принял сторону Килич-Арслана IV и сумел путем интриг добиться в 1262 г. изгнания Кей-Кавуса II из государства. Достичь этого ему удалось с помощью доноса властям монгольского Ирана: он обвинил султана в тайной переписке с мамлюкским Египтом, который был главным врагом Хулагуидов практически на протяжении всего их правления [Рашид ад-Дин, 1960, с. 197; Amitai-Preiss, 1995, р. 151; Yildiz, 2006, р. 301] (см. также: [Шенгелия, 1984, с. 238; Шукуров, 2017, с. 274])[113].
После изгнания Кей-Кавуса II Перване становится фактическим временщиком Сельджукского султаната и получает от ильхана Хулагу (1256–1263) ярлык о назначении на должность его наместником в султанате, т. е. фактически монгольским даругой [Рашид ад-Дин, 1946, с. 61; Сейфеддини, 1968, с. 70; Bar Hebraus, 1932, р. 442; Yildiz, 2006, р. 321] (ср.: [Запорожец, 2017, с. 363; Hillenbrand, 1993, р. 479]).
В 1264 г. Перване сумел получить от ильхана «царственный ярлык», позволяющий ему отвоевать стратегически важный город Синоп у Трапезундской империи[114]. Взяв город после продолжительной осады, везир испросил у султана Килич-Арслана IV его себе во владение, на что тот дал согласие, поскольку «ни при каких обстоятельствах, кроме как при возглашении “шахады”, из уст султана Рукн ал-Дина не исходило слово “нет”» (цит. по: [Шукуров, 2001, с. 166]; см. также: [Шукуров, 2017, с. 390; Yildiz, 2006, р. 313]). В дальнейшем Перване увеличил свой удел за счет таких городов, как Амасья, Самсун и Сивас. В своих владениях он старался развивать экономическую и культурную инфраструктуру, строя медресе, караван-сараи и проч. Его потомки, создавшие династию Перванеогуллары (Перванезаделер), управляли этими регионами с 1290-х до середины 1320-х годов [Гордлевский, 1960, с. 67, 148; Запорожец, 2017, с. 376; Кононенко, 2016, с. 61–62; Шукуров, 2001, с. 374; Yildiz, 2006, р. 315].
В 1265 г. положение Перване при дворе пошатнулось: султан Килич-Арслан IV почувствовал себя на троне достаточно уверенно и вознамерился избавиться от опеки всесильного временщика. Узнав об этом, Перване прибег к испытанному средству – доносу о поддержании султаном тайной переписки с мамлюкскими правителями Египта и Сирии. Ильхан Абага дал ему приказ избавиться от неблагонадежного правителя, и Килич-Арслан IV был задушен тетивой лука[115], хотя населению султаната было сообщено о его смерти от болезни[116]. Новым правителем стал сын умерщвленного султана Гийас ад-Дин Кей-Хосров III (1265–1282), которому, по одним сведениям, было шесть лет, по другим – не более двух. Неудивительно, что Перване сохранил статус временщика, став официальным регентом при малолетнем правителе [Бартольд, 1973а, с. 233–234; Запорожец, 2017, с. 364; Amitai-Preiss, 1995, р. 159–160; Bar Hebraus, 1932, р. 446; Yildiz, 2006, р. 318][117].
В начале 1270-х годов послы Перване были официально направлены на переговоры с мамлюкскими властями Сирии и Египта, что свидетельствовало о его весьма широких властных прерогативах [Amitai-Preiss, 1995, р. 127–129]. Статус Перване, причем не только в Сельджукском султанате, но и в глазах иностранных правителей, был настолько высок, что, например, в анонимном грузинском «Хронографе» XIV в. он характеризуется как султан, хотя при этом и отмечается, «что пред этим временем преставился великий султан сельджукид Киасдин. А раб его Парван похитил султанство, а также супругу его – дщерь Русуданову – Гурджи-Хатун забрал себе в супружницы, и заимел он весь Понт, Асию и Каппадокию» [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 113; Шенгелия, 1984, с. 240–241] (см. также: [Гордлевский, 1960, с. 66]).
Стремясь сохранить и укрепить свое положение, Перване старался покровительствовать наукам и искусству, чем расположил в свою пользу не только других сановников, но и интеллектуальную элиту. Историки Ибн Биби и Аксарайи впоследствии писали, что он возродил обычаи двора, существовавшие при Малик-шахе (1072–1092), который в сельджукской историографии представлялся как идеальный правитель [Бартольд, 1973а, с. 234]. По некоторым сведениям, Перване считался последователем (мюридом) выдающегося суфийского деятеля и известного поэта Джалал ад-Дина Руми, который пользовался этим для того, чтобы либо продвинуть на чиновную должность кого-то из своих близких, либо убедить везира смягчить приговор тому или иному подсудимому [Peacock, 2013, р. 207–208, 212–215] (см. также: [Гордлевский, 1960, с. 66, 87, 225; Hillenbrand, 1993, р. 480]). И именно со смертью Перване, по мнению хронистов, в Сельджукском султанате начались смуты [Yildiz, 2006, р. 313] (см. также: [Шенгелия, 1984, с. 242]).
К середине 1270-х годов везир начал тяготиться контролем монгольских властей Ирана, которые все больше усиливали полномочия своих наместников в Малой Азии, увеличивали налоги и т. д. Перване совершенно справедливо полагал, что по мере роста значения монгольских сановников в султанате его собственные прерогативы будут уменьшаться [Yildiz, 2006, р. 332]. В результате он совершил то, в чем регулярно обвинял своих недругов, – вступил в переписку с египетским султаном Бейбарсом (1260–1277), призывая его вторгнуться в Малую Азию, вытеснить оттуда монголов и установить собственный сюзеренитет над Сельджукским султанатом[118].
Первое послание в Египет он направил в 1274 г., причем, по некоторым сведениям, в составе посольства был его сын и наследник Мухаджиб ад-Дин Али [Рашид ад-Дин, 1946, с. 88; Шукуров, 2001, с. 169–170]. Уже в 1275 г. мамлюкский султан предпринял попытку вторжения, однако на этот раз монгольские военачальники, командовавшие войсками на границе с Сирией, отреагировали оперативно и масштабное вторжение не состоялось. Немалую роль в этом сыграло и то, что сам Перване по приказу ильхана Абаги тоже стал собирать войска для поддержки монгольских пограничных отрядов.
Однако двумя годами позже ситуация стала складываться крайне невыгодно для монголов: при непосредственном участии Перване целый ряд сельджукских удельных владетелей стал готовить антимонгольское восстание, а султан Бейбарс, вновь активно призываемый везиром, сам возглавил мамлюкскую армию и неожиданно вторгся в Малую Азию [Amitai-Preiss, 1995, р. 144] (ср.: [Запорожец, 2017, с. 365–366]). Ильхан направил против него войска, как и прежде приказав Перване с собственными отрядами из сельджуков, грузин и армян присоединиться к ним. Персидские источники утверждают, что сельджукский везир повел себя очень коварно: выполнив приказание своего сюзерена, он соединился с монгольскими военачальниками, в честь которых устроил праздник, длившийся целых пятнадцать дней. Все это время, как утверждают средневековые авторы, он просто-напросто спаивал и самих военачальников, и монгольских солдат, а на шестнадцатый день Бейбарс неожиданно напал на них [Ахари, 1984, с. 91; Bar Hebraus, 1932, р. 457].
Монголы оказали сопротивление, но в силу внезапности нападения и неучастия в битве войск Перване понесли поражение, потеряв около 6 тыс. воинов. Войска под командованием Перване не приняли участие в битве, но ряд сельджукских эмиров (в том числе сын и племянник Перване) после отступления монголов перешли на сторону султана Бейбарса [Рашид ад-Дин, 1946, с. 88; Шенгелия, 1984, с. 240, 241; Amitai-Preiss, 1995, р. 173] (см. также: [Запорожец, 2017, с. 366–367]). После этого мамлюкский правитель, не встречая сопротивления, двинулся вглубь султаната и достиг одного из крупнейших его городов – Кесарии (Кайсери).
Что же делал в это время Перване? По мнению исследователей, он вел себя крайне нелогично и непоследовательно (см., например: [Amitai-Preiss, 1995, р. 175]). Призвав Бейбарса в султанат, изгнав с его помощью монголов из Малой Азии и получив гарантию сохранения трона за Кей-Хосровом III, а поста везира – за собой, он тем не менее не спешил соединиться со своим союзником. Напротив, захватив в столице султаната юного султана, собственную семью, везира Фахр ад-Дина Али и еще ряд сановников, он перевез их в собственный укрепленный замок Токат (Докат, Докия) и только после этого направил поздравительное письмо Бейбарсу [Рашид ад-Дин, 1946, с. 88; Шенгелия, 1984, с. 242; Bar Hebraus, 1932, р. 457] (см. также: [Гордлевский, 1960, с. 66; Yildiz, 2006, р. 383–384]). Султан в ответ пригласил его на празднование в честь взятия Кесарии, но Перване сообщил, что сможет прибыть не ранее чем через две недели [Amitai-Preiss, 1995, р. 174].
Единственным объяснением такого поведения сельджукского временщика, как полагают исследователи, могли служить его сомнения в стабильности позиций Бейбарса. В самом деле, вскоре у мамлюкского правителя возникли проблемы со снабжением войска, поэтому, узнав о приближении монгольской армии из Ирана под командованием самого ильхана Абаги, он оставил Кесарию и возвратился в собственные владения [Ibid., р. 175].
Восстановив контроль над Малой Азией и Сельджукским султанатом, Абага вызвал Перване к себе, и на этот раз везир не стал медлить с выполнением приказа. Захватив с собой султана Кей-Хосрова III, он «в страхе и ужасе» прибыл в лагерь ильхана. Естественно, к этому времени монголы, уцелевшие после битвы с Бейбарсом, имели возможность сообщить правителю Ирана о деяниях Перване, так что ильхан пожелал расследовать это дело [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 113; Рашид ад-Дин, 1946, с. 88] (см. также: [Hillenbrand, 1993, р. 479]).
Имея многолетний опыт общения с сельджукским временщиком и зная о его коварстве и двуличии, Абага не поспешил с предъявлением ему обвинения[119]. Напротив, он постарался всеми способами усыпить бдительность Перване: устроил в его честь празднование и всячески демонстрировал ему свою благосклонность. Но при этом принял меры, чтобы везир не покинул его ставки, фактически взяв его под стражу [Bar Hebraus, 1932, р. 458].
Удивительно, но столь опытный в интригах Перване так и не понял, что против него затевается расследование. Имея при дворе ильхана не только противников, но и многочисленных покровителей, он, по-видимому, решил, что если будет себя вести как ни в чем не бывало, то и на этот раз выпутается из беды. Однако его надеждам не суждено было сбыться, поскольку появились весьма серьезные доказательства его вины.
Во-первых, Абага, недовольный отступлением султана Бейбарса без боя, направил к нему послов с обвинением в трусливом неожиданном нападении и призывом сразиться с равным по численности монгольским войском. В ответ тот отправил ему то ли сведения о переписке с Перване (содержащие призыв вторгнуться в Малую Азию), то ли сами письма [Рашид ад-Дин, 1946, с. 88–89]. Во-вторых, примерно в это время при дворе Абаги появился перебежчик – мамлюкский эмир Изз ад-Дин Айбек аш-Шайх, имевший конфликт с Бейбарсом, который сообщил дополнительные подробности о взаимодействии Перване с султаном, роли сына везира в этих событиях и проч. [Amitai-Preiss, 1995, р. 176].
Таким образом, сомнений в вине Перване у ильхана отныне не было. Он принял решение о лишении везира статуса монгольского даруги в сельджукских владениях и назначил на этот пост собственного брата Конкуртая [Ахари, 1984, с. 91]. А Перване забрал с собой и привез в свою ставку в местности Аладаг, где, по всей видимости, созвал курултай, на котором предполагалось осуществить суд-яргу над временщиком. Тот факт, что Перване был не только высшим сановником вассального монголам государства, но и наместником самого ильхана в султанате, обусловил привлечение его к суду на основе монгольского имперского права [Дробышев, 2022, с. 132–133; Юрченко, 2012, с. 220, 224] (ср.: [Шукуров, 2001, с. 185–186]).
Сведений о самом процессе источники не сохранили, однако на основании косвенных сведений мы можем предположить, что обвинителями Перване могли выступить, во-первых, уцелевшие после разгрома монгольские воины, во-вторых, вдовы и дочери погибших военачальников. Рашид ад-Дин сообщает: «Эмиры сказали: “С него-де взыскивается за три вины: во-первых, он бежал от врага, во-вторых, он не донес тотчас же о приходе Бундукдара, в-третьих, не поспешил прибыть на служение к [Абага-хану]”» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 89]. Однако эти обвинения, по сути, были связаны лишь с ненадлежащим исполнением Перване его обязанностей. Поэтому далее были изучены материалы переписки Перване с Бейбарсом и свидетельство мамлюкского перебежчика Изз ад-Дина Айбека. Эти доказательства позволили сформулировать новое, более тяжкое обвинение.
Суд признал Перване виновным в предательстве (измене). За подобные преступления единственным наказанием могла быть только смертная казнь. Однако судьбу сановников такого ранга мог окончательно решить только ильхан, которому и было направлено на утверждение решение суда-яргу. Как ни странно, но Абага, согласно грузинской хронике, склонялся к возможности пощадить Перване [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 113; Amitai-Preiss, 1995, р. 177]. Не исключено, что его польза для монголов в Сельджукском султанате в глазах иранского правителя могла перевесить тяжесть его преступления; кроме того, возможно, он полагал, что временщик, напуганный таким разбирательством, в дальнейшем не осмелится вступать в сговор с врагами монголов.
Однако ильхан не мог не считаться с мнением собственной знати. Узнав о его колебаниях, представители военной верхушки, а также вышеупомянутые вдовы погибших военачальников настояли на вынесении смертного приговора сельджукскому временщику, таким образом, решение, вынесенное яргу, было в конечном счете утверждено, Перване был казнен, а его имущество конфисковали [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 113]. Примечательно, что, по некоторым сведениям, он так и не признал своей вины. Сирийский историк XIII в. Абу-л-Фарадж (Бар-Эбрей), в частности, сообщает: «Говорили, что, когда татары выхватили свои сабли и бросились на Парвана, он не вздрогнул и не пришел в ужас, а обрушил на татар проклятие, сказав: “Это моя награда от вас? И это награда для каждого, кто любит вас?”» [Bar Hebraus, 1932, р. 458].
Ряд источников просто сообщает о казни Перване, состоявшейся там же, в Аладаге, либо 2 августа, либо в начале сентября 1277 г., упоминая, что казнил его некий Кючук-Тугчи [Бартольд, 1973а, с. 235; Рашид ад-Дин, 1946, с. 89] (см. также: [Yildiz, 2006, р. 384]). Однако некоторые средневековые авторы (правда, не являвшиеся свидетелями расправы с везиром) приводят крайне специфические подробности приведения приговора в исполнение.
Вышеупомянутый Абу-л-Фарадж (Бар-Эбрей) пишет, что Перване был разрублен на куски [Bar Hebraus, 1932, р. 458], что, как мы могли убедиться выше, вполне вписывается в практику монгольских наказаний за тяжкое преступление – измену и обман доверия сюзерена.
Рикольдо де Монтекроче, доминиканский миссионер, лично побывавший во владениях ильханов (правда, несколько позже, в 1288–1295 гг.), сообщает в своей «Книге паломничества», написанной около 1300 г., следующее: «Когда войско Абаги обратилось в бегство перед сарацинами в Сирии, был схвачен один великий барон сарацин, который затеял до этого мятеж. Когда же император-хан захотел убить его, схваченного, ему помешали госпожи и женщины тартар, прося предоставить его им. Получив его, они сварили его так заживо и дали его съесть, разрезанного на мелкие части, всему войску в пример другим» [Хаутала, 2019, с. 155]. Вероятно, доминиканец так истолковал сведения об активной роли представительниц монгольской знати в разбирательстве[120].
Сходную версию гибели Перване приводит армянский принц Гетум (Хайтон), племянник вышеупомянутого Гетума I, впоследствии принявший католическое монашество и ставший автором сочинения «Цветник историй Востока» (ок. 1307 г.): «Тот Абага вернулся в Турцию и взял все города и земли, которые были захвачены, также он схватил предателя Парвану, которого согласно татарскому обычаю приказал разрубить на части и приказал, чтобы во все мясные блюда, которые ему предстояло есть, добавляли бы части тела упомянутого Парваны; и Абага их ел и давал есть своим людям. Таково было отмщение Абаги предателю Парване» [Hayton, 1906, р. 180] (см. также: [Hillenbrand, 1993, р. 479]).
А.Г. Юрченко совершенно справедливо предлагает не воспринимать это сообщение буквально: по его мнению, Перване действительно мог быть разрублен на части, после чего был проведен ритуал (предположительно буддийский) символического «поедания тела» с целью не допустить возрождения личности казненного в том или ином виде. Такой вид казни полностью соответствовал тяжести совершенного преступления по монгольскому имперскому праву [Юрченко, 2012, с. 222].
Таким образом, несмотря на довольно скудные сведения о процессе по делу Перване, мы имеем подтверждение того, что разбирательство прошло все основные стадии, при этом были использованы разные виды доказательств и учтены мнения влиятельных лиц монгольского Ирана относительно личности и вины подсудимого, что и позволило вынести ему соответствующий приговор.