Не только подданные и вассалы тюрко-монгольских ханов представали перед их судом. В ряде случаев это могли быть и иностранцы. И особенности статуса таких участников процесса во многом зависели от того, какие именно противоправные деяния разбирались, а также от того, в каких отношениях пребывали ханы, от имени которых вершилось правосудие, с правителями тех держав, чьи подданные представали перед судом. Ниже мы рассматриваем ряд судебных дел, имевших место в разных странах и в разное время, но все они связаны участием в них представителей иностранных государств.

Крымские торговцы против Венеции

Немецкий исследователь Золотой Орды Б. Шпулер, давая характеристику правовой и судебной системы этого государства, утверждал: «О судах по урегулированию гражданских дел населения… источники ничего не сообщают» [Шпулер, 2016, с. 371]. Казалось бы, его мнение имеет полное право на существование, причем и по отношению к другим тюрко-монгольским государствам: практически все проанализированные казусы были связаны с разбирательством уголовных, а не гражданских дел[121].

Между тем мы располагаем целым комплексом источников, анализ которых позволяет до некоторой степени восполнить пробел, отмеченный Шпулером. Речь идет о нескольких дипломатических и правовых актах из так называемой коллекции золотоордынских документов из Венеции. Это:

1) письмо крымского даруги (баскака) Рамадана венецианскому дожу Джованни Градениго от 4 марта 1356 г.;

2) ярлык хана Бердибека крымскому даруге (баскаку) Кутлуг-Тимуру от 13 сентября 1358 г.;

3) ярлык хана Бердибека венецианским купцам Азова от 13 (26) сентября 1358 г.;

4) послание ханши Тайдулы венецианскому дожу Джованни Дольфино от 4 марта 1359 г.;

5) «Платежная ведомость» (реестр, дефтер) ханши Тайдулы, являющаяся приложением к предыдущему посланию[122].

Все они в той или иной степени связаны с захватом и ограблением ордынских купцов из Крыма венецианцами и последовавшими мерами золотоордынских властей по возмещению причиненного им вреда.

Таким образом, в нашем распоряжении имеется целый блок документов золотоордынского происхождения, посвященных одному и тому же вопросу, что уже само по себе редкость в ордыноведении. Их анализ позволяет до некоторой степени проследить, как шел процесс принятия решения ордынскими властями и кто именно из представителей этих властей был вовлечен в него. Кроме того, как уже отмечалось выше, вопрос, которому они посвящены, касался не уголовно-правовой, а гражданско-правовой ответственности, поскольку купцы добивались не наказания преступников, а компенсации за понесенные убытки. Наконец, ответчиками оказались представители другого государства, что повлияло на ход судебного разбирательства, его сроки, участие в нем соответствующих носителей власти и т. д. Анализ этих аспектов позволяет выявить некоторые особенности международно-правового статуса Золотой Орды, ее внешней политики.

Таким образом, цель настоящего исследования – историко-правовой (а точнее, историко-процессуальный) анализ перечисленных золотоордынских документов. Мы намерены определить природу возникшего правового конфликта и его стороны, выявить судебные инстанции, задействованные в его разрешении, основные этапы разбирательства, вплоть до принятия окончательного решения. Кроме того, разбирательство дела «с участием иностранного элемента», по-видимому, предполагало учет международной и иностранной практики решений подобных споров, поэтому нам предстоит также провести сравнительный анализ тех или иных правовых и процессуальных решений при сходных обстоятельствах в других государствах того времени, в первую очередь имевших непосредственные контакты с Золотой Ордой.

Возникновение конфликта достаточно четко вырисовывается из самих документов. Осенью 1353 г.[123] генуэзская кокка под командованием капитана Николо Скотто, направлявшаяся в Константинополь, в бухте Золотой Рог была атакована 16 венецианскими галерами под командованием адмирала Николо Пизано. На кокке находились девять золотоордынских торговцев из Солхата, из которых двое погибли во время нападения, двое были захвачены в плен, а остальные лишились своего имущества. Некоторое время спустя, в том же 1353 или 1354 г.[124], произошел аналогичный случай: генуэзское судно, на котором находился золотоордынский купец Бачман, возвращавшийся с Кипра, подверглось нападению венецианских галер, в результате чего торговец также лишился своего имущества [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 172, 176, 187, 199]. В поисках справедливости пострадавшие обратились к золотоордынским властям.

Соответственно, истцами в данном процессе выступили сами пострадавшие. Все они перечислены в анализируемых документах: это солхатские торговцы Идумелик, Айниддин Юсуф, Сабадин, Акнок, Теодорос, Иоанн, Стефан, Идудимент и Калос, а также Бачман. Двое из них, как уже отмечалось, погибли при нападении (кто именно, из документов напрямую не следует), двое же – Идумелик и Айниддин Юсуф – попали в плен и были отправлены на остров Крит. Убытки девяти купцов составили 4 тыс. сомов серебром, Бачман оценил свои убытки в 500 сомов[125].

Нельзя не подчеркнуть, что, согласно анализируемым документам, произошло «объединение дел» девяти купцов и Бачмана в рамках «единого производства». Надо полагать, причиной тому стали весьма сходные обстоятельства причинения ущерба в обоих случаях. При этом любопытно отметить, что даруга Крыма Зайн ад-Дин Рамадан в своем послании венецианскому дожу упоминает «и о других захватах» [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 172], но не вдается в подробности: вероятно, эти случаи существенно отличались от тех, которые послужили основанием иска, и даруга упомянул о них в послании лишь для усиления эффекта своих требований.

Возникает вопрос: кому пострадавшие могли предъявить требование о возмещении ущерба?[126] Действия венецианцев, казалось бы, представляли собой пиратские действия, которые в этот период (XIII–XV вв.) получили широкое распространение по всему Средиземноморью и Черноморскому бассейну. Державы, суда которых страдали от нападений пиратов, имели полное право отправлять свои флоты для поиска и уничтожения пиратских кораблей или даже осуществлять репрессалии (вплоть до захвата владений) против тех государств, которые, как было установлено, покровительствовали пиратам из числа своих граждан [Сидорченко, 2016, с. 9–14; Талызина, 2009, с. 211–212][127]. Однако Золотая Орда, как известно, не относилась к числу «морских держав», поскольку не имела собственного флота и не практиковала привлечение наемных морских сил, следовательно, она не могла использовать эту сложившуюся международную практику в своих интересах[128].

Соответственно, если бы речь шла о столкновении частных судов Венеции и Генуи, то дело, несомненно, носило бы исключительно частноправовой характер: ответчиком стал бы венецианский капитан[129]. В таком случае золотоордынские купцы имели бы право обратиться с иском к совместному суду главы своего административного округа (даруги Крыма или Азака) и представителя Венеции на территории Золотой Орды (консула Таны): это предусматривалось ярлыками ханов Узбека 1332 г., Джанибека 1342 и 1347 гг. и Бердибека 1358 г. [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 28, 73, 120, 166][130].

Однако нападение венецианцев на генуэзские суда в обоих описанных случаях происходило в рамках венециано-генуэзской войны 1350–1355 гг. Соответственно, они имели право вести боевые действия против любых кораблей противника, нахождение на которых золотоордынских торговцев оказалось лишь досадной случайностью[131]. И руководивший нападением венецианцев Н. Пизано являлся не частным капитаном, а официальным должностным лицом – адмиралом Светлейшей Республики. Причинение им ущерба купцам Золотой Орды (не находившейся в состоянии войны с Венецией), совершенное во время военных действий против Генуи, придавало публично-правовой характер иску, поданному пострадавшими купцами[132]. Полагаем, именно поэтому власти Улуса Джучи не сочли действия венецианцев ни пиратским нападением, ни актом военной агрессии (несмотря даже на убийство двух купцов) и сосредоточились лишь на вопросе возмещения ущерба, причиненного торговцам.

Да и сами торговцы сразу же обратились не к даруге Крыма или венецианским властям в Азове, а к хану Джанибеку, подав исковое заявление о возмещении причиненного им ущерба. Произошло это, вероятно, уже в 1354 или 1355 г.

С процессуальной точки зрения интересен вопрос о том, какие именно доказательства могли использовать истцы для обоснования своих требований. В ярлыке Бердибека Кутлуг-Тимуру 1358 г. есть упоминание, что «во времена Рамадана было говорено и доказано, что это имущество действительно находится у венецианцев, и вследствие этого оно должно быть оплачено» [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 188]. Таким образом, основным доказательством были личные показания (нередко подкрепляемые присягой[133]), которые являлись наиболее распространенным видом доказательств в делах такого рода в рассматриваемый период[134]. Вместе с тем упоминание не только о «говорении», но и о «доказании» позволяет предположить, что могли быть представлены и иные доказательства: письменные документы (договоры с крымскими контрагентами) и т. п. Не будем забывать, что, судя по именам, среди пострадавших торговцев были представители мусульманских народов, армяне и греки, которые, соответственно, должны были опираться на развитые традиции ведения торговых дел в целом и документального оформления сделок в частности.

Золотоордынский монарх, как следует из ярлыка Бердибека Кутлуг-Тимуру, рассмотрел их дело[135] и поручил Рамадану, даруге Крыма, добиться возмещения ущерба от Венеции. Опираясь на собранные материалы дела, Рамадан во исполнение ханского предписания направил венецианскому дожу послание с требованием отпустить пленников и возместить убытки, однако, как следует из того же ярлыка Бердибека Кутлуг-Тимуру, «пришедшему туда не было уплачено, и был запрещен проезд» [Там же, с. 187]. Можно предположить, что венецианские власти, формально не отказываясь от возмещения причиненного купцам ущерба (см.: [Колли, 1915, с. 120]), старались затянуть процесс, объясняя свои действия тем, что ведут войну с Генуей и путешествие ордынских дипломатов (по сути, «судебных исполнителей») в этих обстоятельствах окажется небезопасным. Кроме того, венецианская синьория, сохряняя престиж Светлейшей Республики, не пожелала реагировать на послания всего лишь наместника одной из золотоордынских областей[136]. Все вопросы, связанные с рассматриваемым иском, она предпочитала решать через своих послов, которые направлялись не в Крым, а непосредственно к ханскому двору[137].

В результате, осознавая невозможность исполнить ханское повеление, Рамадан принял решение, также соответствовавшее международно-правовой практике того времени, по сути применив «санкции». Он приказал задержать двух венецианских торговцев и арестовать их имущество, о чем и сообщил дожу Д. Градениго в своем послании от 4 марта 1356 г. [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 172]. Не следует считать, что крымский наместник нарушил принципы международного права и привлек к ответственности частных лиц за деяния, совершенные их государством: в самом своем послании он специально подчеркнул, что задержанные купцы «находятся во здравии» и будут отпущены вместе со своими товарами сразу же по освобождении двух ордынских торговцев[138]. Следует подчеркнуть, что речь шла не о конфискации имущества венецианцев, а о своеобразной «мере обеспечения» исполнения Светлейшей Республикой ее обязанности по возмещению убытков. Венецианским властям, практиковавшим защиту и покровительство своим гражданам в международных отношениях (см. об этом подробнее: [Климанов, 1993; 2004, с. 119–120]), пришлось отреагировать на действия золотоордынского наместника.

Обратим внимание на то, что послание Рамадана о задержании венецианских купцов было написано в Гюлистане, т. е. ханской ставке, куда вскоре прибыл и венецианский посол А. Венерио, тогда же получивший ханский ярлык на право открыть венецианскую торговую факторию в крымском поселении Провато [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 178]. Полагаем, что приезд даруги к хану объяснялся его намерением либо отчитаться об исполнении ханского повеления, либо объяснить свои действия по задержанию венецианцев, если он тем самым превысил свои полномочия (возможно, подобные действия мог предпринять только сам хан).

Как бы то ни было, действия Рамадана оказались эффективными, и два ордынских пленника, Идумелик и Айниддин Юсуф, вскоре вернулись домой, пробыв в заключении на Крите два года. По мнению А.П. Григорьева, они были доставлены в Орду упомянутым венецианским послом А. Венерио [Там же, с. 186]. Как полагает А.Г. Еманов, узники были освобождены благодаря усилиям своих бывших спутников Иоанна и Стефана, в чем он склонен видеть пример сплоченности крымских торговых кругов [Еманов, 2018, с. 292–294].

Однако причиненный имущественный ущерб так и не был возмещен венецианскими властями, а последовавшая вскоре болезнь и смерть хана Джанибека, надо полагать, приостановила дальнейший ход дела. Судебное разбирательство было возобновлено лишь в 1358 г., уже при его преемнике, Бердибеке, к которому обратились все четверо вышеупомянутых истцов: освобожденные Идумелик и Айниддин Юсуф и способствовавшие их освобождению Иоанн и Стефан, а также Бачман. Примечательно, что если последний по-прежнему требовал полного возмещения убытков в размере 500 сомов, то претензии остальных сократились: вместо 4 тыс. они требовали лишь 2330 сомов. По мнению исследователей, это свидетельствовало о частичном возмещении Венецией причиненного ущерба [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 187–189], однако можно с той же степенью вероятности предположить, что остальная часть убытков приходилась на тех, кто по каким-то причинам не принял участия в подаче повторного иска (возможно, умер или просто-напросто предпочел отказаться от безнадежного дела).

Хан Бердибек, подобно отцу, принял решение в пользу своих подданных. Выдав ярлык со своим решением самим торговцам, он также направил ярлык-предписание Кутлуг-Тимуру, новому даруге Крыма, и его коллеге Черкес-беку, даруге Азова, в котором приказывал «не прекращать усилий, направленных к его (захваченного имущества. – Р. П.) скорейшей оплате» [Там же, с. 188]. По сути, Бердибек подтвердил решение своего отца (что полностью соответствовало принципам законотворческой и судебной практики Золотой Орды), но с некоторыми изменениями. Во-первых, в его судебном решении были отражены изменившиеся состав истцов и сумма, подлежащая возмещению. Во-вторых, в отличие от Рамадана, Кутлуг-Тимуру и Черкес-беку предписывалось решать вопрос о возмещении уже не с центральными венецианскими властями, а с консулом республики, вновь появившимся к этому времени в Азове (Тане) [Карпов, 2000, с. 178].

Однако затем дело приняло совершенно неожиданный оборот: в него вмешалась ханша Тайдула, мать Джанибека и бабка Бердибека. Известная в средневековых русских источниках как «христианская заступница», она, казалось, и на этот раз задалась целью оправдать подобную репутацию, что следует из ее письма венецианскому дожу Д. Дельфино от 4 марта 1359 г. Сочтя, что требуемая согласно ханскому решению сумма окажется «бременем» для консула и купцов Азова, Тайдула в тот же день, когда Бердибек выдал ярлык Кутлуг-Тимуру, в свою очередь, рассмотрела дело и приняла решение… из собственных средств компенсировать часть убытков пострадавшим торговцам, что и было торжественно сделано в присутствии венецианских послов Д. Кверини и Ф. Бона. Свои расходы она отразила в приложенной к посланию «платежной ведомости», которая представляет собой весьма ценный документ, позволяющий прояснить еще некоторые детали судебного процесса в Золотой Орде.

Адресатами выплат, помимо самих пострадавших – Идумелика, Айниддина Юсуфа, Иоанна и Стефана (которые в документе почему-то фигурируют под собирательным обозначением «армяне» [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 215]), а также Бачмана, в общей сложности получивших что-то около десятой части суммы иска, стали некоторые представители ордынской правящей элиты и участники судопроизводства.

Ордынскими сановниками, на которых распространилась щедрость Тайдулы, оказались влиятельный эмир Могул-Буга со своим семейством (среди членов которого отдельно выделен сын Тимур с собственным семейством), его предполагаемый брат Кутлуг-Буга с женами, дети вышеупомянутого крымского даруги Кутлуг-Тимура, азовский даруга Джанука и некий Кичик-Мухаммад. По мнению А.П. Григорьева, включение этих лиц в список пожалованных Тайдулой объясняется их высоким статусом и предполагаемым родством с самой ханшей[139]. Однако более вероятной причиной выплаты им вознаграждения представляется то, что они могли выступить в качестве «ходатаев» купцов-истцов и были указаны в выданном им (но не сохранившемся до нашего времени) ярлыке Бердибека[140]. В соответствии с правовой практикой того времени они имели право на вознаграждение от тех, чьи интересы представляли, однако, поскольку те до сих пор не получили ничего, ханша, по-видимому, решила компенсировать и эти расходы истцов.

Среди других получателей выплат числятся таинственные “Sadradino et Sirine”, получившие 500 безантов. Если принять версию А.П. Григорьева о том, что под ними подразумеваются «Садраддин и шерифы», т. е. потомки семьи пророка Мухаммада в Золотой Орде [Там же, с. 214][141], можно предположить, что они получили вознаграждение за то, что, будучи знатоками мусульманского права, могли обосновать с помощью его постулатов право ханши поступить таким образом.

Фигурирует среди получивших вознаграждение и «казначей императрицы» – вероятно, как лицо, отвечавшее за материальное обеспечение самого рассмотрения ханшей дела, а также за исполнение ее решения о выплате указанных сумм. Упоминается также «алафа», т. е. вознаграждение деньгами и/или в натуральной форме, армянину-переводчику. Это дает основание считать, что перевод для иностранцев (в данном случае – для венецианских послов) в судебных заседаниях обеспечивался самими ордынскими властями. При этом переводчики приглашались для конкретных дел с участием «иностранного элемента», поэтому и вознаграждение определялось, вероятно, в каждом случае отдельно.

В качестве «судебных расходов» Тайдула включила в свою «платежную ведомость» также затраты на оформление двух посланий (одно – самому дожу, другое – консулу в Тане), штуку эскарлаты, т. е. отрез дорогой ткани, поднесенный венецианским послам, бумагу «и прочее» общей стоимостью 161 безант [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 206, 216–217]. В соответствии с современными принципами процессуального права эти статьи расходов могут быть приравнены к судебным издержкам, компенсация которых производится за счет стороны, проигравшей процесс. Следовательно, в данном случае в качестве таковой воспринималась Венецианская республика. В итоге общая сумма составила около 11 тыс. безантов, которые исследователи приравнивают к 550 сомам серебра [Там же, с. 202, 207]. И теперь власти Венеции должны были выплатить эти средства не пострадавшим ордынским торговцам, а самой ханше: в гражданско-правовых отношениях произошел «переход прав кредитора к другому лицу» (в римской правовой традиции – delegatio)!

Как отмечают исследователи, этот шаг Тайдулы, казалось бы представлявший собой компромиссный вариант решения данного судебного дела, совершенно не устроил ни венецианских послов, выразивших свой протест, ни самого дожа – в силу того, что венецианским властям предлагалось возместить суммы, врученные вовсе не истцам, а многочисленным сановникам и судебным чиновникам Золотой Орды. В результате никакого возмещения от Венеции так и не поступило [Там же, с. 202; Карпов, 2000, с. 179; Скржинская, 1971, с. 36–37].

Однако вряд ли ханша, игравшая столь значительную роль в политике Улуса Джучи и к тому же, по сведениям Ибн Баттуты, бывшая «самой скупой из хатун» [Тизенгаузен, 1884, с. 293], могла так легкомысленно потратить 550 сомов серебра, не рассчитывая вернуть столь значительные средства. Ее прагматизм нашел отражение в еще одном документе, казалось бы не имеющем прямого отношения к анализируемому судебному делу: речь идет о ярлыке хана Бердибека венецианским купцам Азова от 13 сентября 1358 г. Наряду со стандартными (со времен ярлыка Узбека 1332 г.) условиями пожалования венецианцам территории и разного рода прав и привилегий, в этом документе присутствует следующее положение: «В личном указе Тайдулы-хатун подтверждается, что 3 сома с каждого венецианского корабля, прибывающего в Азов, выплачиваются Тоглубаю ее доверенными лицами не от имуществ ханской таможни, а из доли Тайдулы от всей суммы ввозной пошлины. У венецианских купцов ни Тоглубай, ни его доверенные лица на указанную цель ничего не должны запрашивать» [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 165].

А.П. Григорьев, анализируя данный фрагмент, полагает, что Тайдула, в силу своего высокого статуса (старшая супруга Узбека, мать Джанибека и бабка Бердибека), еще со времени первого ярлыка венецианцам, выданного ее супругом в 1332 г., имела право на какие-то доходы с азовской таможни [Там же, с. 153]. Однако еще во второй половине XIX в. немецкий исследователь У. Гейд обратил внимание на этот пассаж из ярлыка Бердибека, вполне обоснованно придя к выводу, что право Тайдулы на пошлину с азовской таможни появилось, как только она возместила ордынским купцам-истцам средства, которые они так долго требовали от венецианцев. Гейд рассматривает эту пошлину как особый временный налог, который должен был быть отменен после того, как в результате его сбора Тайдула получила бы истраченную сумму [Колли, 1915, с. 120–121]. То, что это был именно отдельный налог, подтверждается уточнением, что Тоглубай, получая от него свою долю, не должен «запрашивать» ничего дополнительно у венецианских купцов, т. е. распространять свое право на другие обычно взимавшиеся с них налоги и сборы[142].

По всей видимости, этот дополнительный сбор показался весьма обременительным венецианским торговцам в Азове, в результате чего они усилили натиск на власти Светлейшей Республики, на что, вероятно, и рассчитывали Бердибек и Тайдула. Есть сведения о том, что в декабре 1359 г. к ханше прибыл Г. Бон, дипломат-переводчик из Таны, которому были даны полномочия уладить с ней финансовые вопросы и позволено для этого даже получить кредит у ордынских вельмож или же придать вид кредита требованиям самой ханши [Карпов, 2001, с. 25]. Как видим, в итоге ордынским властям все же пришлось принимать окончательное решение по иску на уровне локальной венецианской общины в Азове и за ее счет.

Таким образом, можно сделать вывод, что ордынские власти сумели в значительной степени защитить интересы своих подданных в отношениях с Венецией, не прибегая при этом ни к военным средствам, ни к радикальным репрессивным мерам. Длительность этого процесса (с 1353 по 1359 г.), полагаем, объясняется не только стремлением «законным способом» получить возмещение причиненных убытков, но и противоречивостью отношений между Золотой Ордой и Венецией. С одной стороны, Светлейшая Республика входила в число важнейших торговых партнеров Улуса Джучи и портить с ней отношения (тем более после недавнего конфликта 1343–1347 гг.) ордынским властям совершенно не хотелось[143]. С другой стороны, начавшийся политический кризис в Золотой Орде не мог не подорвать ее престиж на международной арене, и ее властям следовало подкрепить его путем защиты интересов собственных подданных перед иностранными ответчиками. Думается, результат рассмотренного дела в значительной степени позволил им выйти из затруднительного положения.

Описанный процесс, по всей видимости, сумел убедить иностранные державы, и прежде всего Венецию, в том, что Улус Джучи намерен и далее защищать интересы своих подданных, которым причинен ущерб со стороны иностранцев. Это в какой-то мере подтверждается следующим фактом: когда в 1360-х годах венецианские пираты захватили несколько ордынских подданных и привезли в Кафу на продажу, всех пиратов подвергли аресту, пленников отпустили, а хозяину корабля вменили в ответственность возместить имущественный ущерб любому подателю жалобы из числа пострадавших [Карпов, 2000, с. 176–177]. Обратим внимание на то, что это решение было принято в эпоху «Замятни великой», т. е. смуты в Золотой Орде, когда авторитет ее властей на международной арене уже не был столь незыблем…

Таким образом, можно сделать вывод, что на случай возникновения конфликтов гражданско-правового (имущественного) характера власти Золотой Орды имели достаточно четкие механизмы их судебного урегулирования. При этом в основу судебного процесса, средств обеспечения исполнения обязательств и т. п. были положены не только монгольские имперские правовые принципы и нормы, но и обычаи делового оборота, действовавшие в регионе, в котором Улус Джучи контактировал со своими зарубежными партнерами. Это позволяет говорить о высоком уровне правового и процессуального развития Золотой Орды, в частности о том, что международный правовой опыт отслеживался и учитывался ее властями.

Судебный процесс в Джунгарском ханстве с участием русского посольства

Важным источником в историко-правовых исследованиях выступают тексты неюридического характера, содержащие при этом сведения, существенно дополняющие результаты изучения памятников права – кодификаций, законов, указов, материалов правоприменительной практики и проч. Среди них особое место занимают записки очевидцев, в том числе иностранных, которые сами при разных обстоятельствах побывали в соответствующем государстве и стали в нем участниками правовых отношений. Сравнение их сведений с памятниками права позволяет проанализировать, как те или иные юридические принципы и нормы применялись на практике, насколько они были актуальны в определенный период времени, соответствовали сложившейся правовой практике и проч.

Особенно важным подобный источник представляется при изучении права государств, относящихся к так называемой традиционной правовой семье, в которой писаное право эффективно и органично сочеталось (и сочетается до сих пор) с этическими, религиозными, а порой и бытовыми нормами. В силу того, что значительное число правовых памятников этих государств не сохранилось, представление об их правовой системе существенно дополняют неюридические источники, включая записки путешественников.

К числу такого рода государств можно отнести Джунгарское ханство – ойратское государство в Западной Монголии (сегодня – часть Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР), существовавшее в XVII – середине XVIII в. С конца XVII в. и вплоть до начала 1750-х годов Джунгария играла весьма значительную роль в истории Центральной Азии, поддерживая дипломатические и экономические отношения с ведущими государствами региона, а также на равных соперничая с империей Цин за контроль над Монголией, Восточным Туркестаном и сопредельными территориями.

От этого государства сохранилось, по сути, лишь несколько законодательных актов, тогда как основные данные о его государственности и праве исследователи черпают из иностранных источников, преимущественно китайских. В специальном исследовании мы уже предприняли попытку показать значение записок русских путешественников как источника сведений о джунгарском государстве и праве, упомянув сообщение Ивана Степановича Унковского – российского дипломата, побывавшего с посольской миссией у ойратского хунтайджи Цэван-Рабдана в 1722–1723 гг., которое содержало описание суда с участием членов его посольства [Почекаев, 2021а, с. 76]. Ниже мы намерены более подробно проанализировать это сообщение, поскольку оно является одним из немногих подробных описаний судебного разбирательства в соответствии с традиционным правом монголов и, насколько нам известно, едва ли не единственным описанием суда непосредственно в Джунгарском ханстве, о котором исследователи до сих пор судили в большинстве случаев на основании письменных источников. В частности, ойратского законодательного свода «Их Цааз», принятого на Джунгарском съезде 1640 г., и двух указов (ярлыков) Галдана Бошокту-хана (1671–1697), изданных в дополнение к этой кодификации [Гурлянд, 1904, с. 81–82; Команджаев, 2010, с. 92–94; Рязановский, 1931, с. 62–64].

Соответственно, этот источник дает возможность не только реконструировать основные этапы и стадии судебного процесса, охарактеризовать статус его участников, виды используемых доказательств и проч., но и соотнести данные о конкретном судебном разбирательстве с соответствующими положениями упомянутого ойратского законодательства. Тем самым мы выясним, в какой мере писаные законы (в процессуальной сфере) претворялись в жизнь на практике, т. е. выявим сходства и различия между «писаным» и «живым» правом.

Для начала целесообразно привести полностью соответствующий фрагмент записок И.С. Унковского:

«29 [мая] Приехал в нашу кошу караульной калмык, взяв у другого продавать лошадь, и оную лошадь познал солдат Семен Дорохов, что оная его, на которой он ехал, и оная послана к Санжи зайсану, и сказать приказано, что та лошадь наша, оставлена, едучи в пути, при урочище Самоль, и пятно на оной казенное, чтоб о том розыскать и оную лошадь солдату отдать. Зайсан сказал, что надлежит о том судить в главном зайсанском суде при Урге. И велел оную лошадь с хозяином отослать к суду; но судей тогда не было. И тако проволочили июня по 2 число.

Того ж числа присылал Санжи зайсан сказать, что у них будет богомоление, и он на несколько дней отлучится и будет при Урге. Сказано оному присланному, ежели можно, чтоб мне при той оказии быть и дабы о том зайсану донесено было.

…

1 [июня] Помянутому солдату повещено было, чтоб ехал на зургу (или к суду) о лошади. И ездили; но никакого суда не получили: сказали, что зайсанам не время.

2 [июня] Помянутой солдат Дорохов с толмачом ездили на зургу, или на суд, и были пред зайсанами, которых сидело десять человек, и оного солдата и толмача посадили против себя саженях в двух, а ответчика калмыка, у которого лошадь познали, подле толмача по левую руку. И спрашивали прежде солдата, что он подлинно ли познавает, что то лошадь его, и какие на ней признаки и в каких летах. И оной солдат признаки и лета сказал. Потом послали тех примет и лет освидетельствовать, и по свидетельству явилось против солдатской сказки. Потом спросили ответчика калмыка, что ту лошадь, где он взял? Он сказал, что будто оная лошадь у него дома родилась, и про то знают в его аймаке многие люди. И тако выслушав, зайсаны сказали солдату, что они пошлют в табун осмотреть и ежели в табуне не явится такой лошади, то ему оная отдана будет, а ежели явится, то не отдана будет, объявляя, что лошадь в лошадь бывает. И тако до самого отъезду проволочили, а при отъезде оную привели измученную и к походу негодную; но вместо оной другую, плохую, дали, и правого суда не учинили» [Унковский, 1887, с. 94–95].

Данное сообщение, как представляется, отражает практически все стадии судопроизводства, от возбуждения дела (подачи иска) и до принятия и исполнения решения. Как можно из него понять, судебный процесс в Джунгарском ханстве последовательно проходил ряд стадий, каждая из которых в той или иной степени, несомненно, регулировалась нормами ойратского права.

На первый взгляд речь идет об одном из самых, пожалуй, распространенных в кочевых обществах преступлений – конокрадстве. В ойратском праве (равно как и в праве Северной Монголии – Халхи) расследование этого преступления и определение наказания за него регламентировалось достаточно четко [Гурлянд, 1904, с. 77–78].

Однако в данном случае дело осложнялось тем, что потерпевшим оказался член российского посольства – солдат Семен Дорохов, т. е. представитель другой державы, кроме того, и сама украденная лошадь была государственным имуществом, на что указывает упоминание о наличии у нее «пятна», т. е. тамги или тавра. Таким образом, дело оказалось неподсудным местному суду и было передано в «главный зайсанский суд». Надо сказать, что подобное решение не было чем-то экстраординарным: в судебной системе Джунгарского ханства существовала многоуровневая и четко регламентированная судебная система [Рязановский, 1931, с. 63], и подсудность дела зависела от родо-племенной принадлежности его сторон. Так, например, согласно первому указу Галдана Бошокту-хана, мусульманские подданные джунгарских хунтайджи, проживавшие в одном селении, судились в местном суде; если же стороны были представлены жителями разных селений, то их судил уже главный мусульманский судья [Их Цааз, 1981, с. 32, п. 6] (см. также: [Уметбаев и др., 2013, с. 32]). Соответственно, дела между ойратскими и мусульманскими подданными джунгарских правителей разбирал именно главный суд, т. е. высшая судебная инстанция ханства [Гурлянд, 1904, с. 81]. Таким образом, дело, связанное с похищением коня российской посольской миссии, «по аналогии» также оказалось подведомственным этому суду.

Следует отметить, что сведения о главном суде Джунгарского ханства весьма немногочисленны, в связи с чем исследователи характеризуют его на основе более подробно освещенного в источниках аналога – «Зарго», верховного суда Калмыцкого ханства [Златкин, 1983, с. 275–276]. В частности, известно, что последний осуществлялся при ханской ставке представителями высшего чиновничества (зайсанами), среди которых имелись и представители духовенства – ламы. Судьям оказывали содействие писцы (битикчи) и приставы (яргучи[144]), «рассыльщики» (т. е. гонцы, посылавшиеся для вызова участников дела в суд) и др. [Бакунин, 1995, с. 146]. Поскольку эти же чиновники являлись доверенными лицами ханства, исследователи приходят к заключению, что суд «Зарго» был также совещательным органом при хане [Там же], не принимая во внимание характерное для традиционного общества совмещение административных и судебных функций в руках одних и тех же чиновников[145]. Соответственно, более корректным было бы указать, что не судьи являлись советниками ханов, а ханские чиновники-советники осуществляли также судебные функции. Обратившись к запискам И.С. Унковского, мы имеем возможность убедиться в обоснованности экстраполирования исследователями сведений о калмыцком суде на суд джунгарский: он также осуществлялся ханскими чиновниками – зайсанами, близкими ко двору хунтайджи Цэван-Рабдана.

Отметим, что термин «зайсан», по всей видимости, являлся обобщающим для чиновничества Джунгарского ханства, поскольку конкретные функции выполняли чиновники, носившие специальные звания [Чернышев, 1990, с. 67–71]. Объединяло зайсанов то, что они назначались на должность непосредственно ханами из числа родовой знати или потомственного чиновничества, однако порой и из людей довольно низкого происхождения [Уметбаев и др., 2013, с. 31][146].

Исследователи совершенно справедливо рассматривают формирование общеойратского права и деятельность суда, состоящего из ханских чиновников (а не самых родовитых тайджи и нойонов), как свидетельство централизации власти в Джунгарском ханстве и ограничения своеволия родовитых князей [Златкин, 1983, с. 265, 268; Кадырбаев, 2016, с. 33].

Обратим внимание на сообщение зайсана, к которому обратились с иском представители российского посольства, о том, что дело будет рассматриваться в суде «при урге». В самом деле, согласно упомянутому указу хана Галдана, суд не позволялось проводить «вне определенного места» [Их Цааз, 1981, с. 31, п. 11]: формализм разбирательства должно было подчеркнуть даже место его размещения, в данном случае «урга», т. е. ханская ставка. Аналогичным образом и «Зарго» в Калмыцком ханстве также располагался «при доме ханском» [Бакунин, 1995, с. 146].

Спустя три дня после подачи российскими дипломатами иска о возвращении лошади состоялось заседание «главного суда», в котором интересы дипломатов представлял как раз С. Дорохов, опознавший похищенную лошадь. Обратим внимание на то, что, согласно свидетельству дипломата, зайсанов было десять (тогда как в суде Калмыцкого ханства, по замечаниям современников, – не более восьми судей). Впрочем, можно предположить, что столь внушительные размеры «судейской коллегии» объяснялись международным уровнем рассматриваемого дела. Предписания «Их Цааз» и указа хана Галдана об обязательном присутствии на суде обеих сторон [Их Цааз, 1981, с. 28, п. 180; с. 30, п. 9], как видим, были соблюдены, и Унковский в своих записках даже не упоминает о каких-либо проблемах в связи с вызовом ответчика. Учитывая иностранную принадлежность представителя стороны истца, судьи позаботились о решении языковой проблемы: между ним и его противником-ойратом (калмыком) посадили переводчика (толмача).

Следующие сведения И.С. Унковского содержат весьма подробное описание отдельных стадий судебного разбирательства, которые в целом соответствуют и современному процессуальному праву. Так, суд начался с заслушивания показаний истца, которого подробно опросили на предмет оснований требовать передачи ему лошади, после чего слова С. Дорохова были проверены путем осмотра «предмета разбирательства», т. е. собственно лошади. Затем слово было предоставлено ответчику, который, как и ожидалось, дал прямо противоположные показания, сославшись на то, что подтвердить его право собственности на лошадь могут «в его аймаке многие люди». При этом записки И.С. Унковского не позволяют ответить на вопрос, почему ответчик изначально не озаботился предоставлением свидетелей, ведь в таком случае его дело можно было бы считать выигранным. Позволим себе предположить, что калмык не захотел нести расходы, связанные с участием в процессе свидетелей, потому, что согласно ойратскому праву и судебной практике они в случае победы стороны́, в пользу которой давали показания, могли претендовать на вознаграждение – вплоть до половины стоимости иска [Их Цааз, 1981, с. 28, п. 177]. Факт опрашивания представителей обеих сторон говорит о принципе состязательности в судебном процессе у ойратов и калмыков, наличие которого отмечают исследователи [Команджаев, 2010, с. 92].

В результате суду, имевшему в своем распоряжении только показания сторон, воспринятые им, вероятно, как равные по силе, потребовались дополнительные доказательства. Для их получения суд принял решение провести своеобразную экспертизу, послав, судя по всему, опытных в коневодстве лиц для проверки, имеются ли в табуне ответчика лошади, похожие на составлявшую предмет спора. Это также можно соотнести с процессуальными требованиями ойратского законодательства: в указе Галдана Бошокту-хана 1678 г. предписывается проводить расследование по спорам между ойратами и мусульманами в случае, если участники разбирательства принадлежат к разным народам [Их Цааз, 1981, с. 31, п. 3].

Весьма примечательно, что Унковский ничего не говорит о результате «экспертизы», хотя, как можно судить по решению суда, посланные в аймак ответчика специалисты пришли к выводу, что такой лошади в табуне нет, а потому в конце концов «оную привели». Тот факт, что возвращенная лошадь была «измученная, к походу негодная», позволяет сделать вывод, что спорное имущество не было изъято судом у ответчика и он, предполагая, что будет вынужден отдать ее по решению суда (что и случилось), не жалел ее, доведя до совершенно негодного состояния. Естественно, данное решение не удовлетворило российских дипломатов, которые, конечно же, отказались принять ее в таком виде. Тогда им была предоставлена взамен другая лошадь, причем тоже «плохая». В завершающей фразе И.С. Унковского о том, что по иску посольства «правого суда не учинили», отражен тот факт, что суд, признав ответчика виновным, тем не менее не применил в отношении его предусмотренного «Их Цааз» наказания, согласно которому уличенный в похищении лошади должен был выплатить крупное возмещение: за жеребца или мерина – девять десятков голов скота, за кобылу – восемь десятков, за жеребенка – шесть [Их Цааз, 1981, с. 22, п. 100]. Таким образом, суд и в самом деле предвзято отнесся к иностранным истцам.

Вместе с тем принятие иска к рассмотрению, проведение разбирательства и даже совершение дополнительных действий, связанных с «экспертизой» и возвращением русским дипломатам их имущества (пусть и в ненадлежащем состоянии), позволяют сделать вывод, что российское подданство истцов обусловило их особые процессуальные права по сравнению с другими иностранцами в Джунгарском ханстве.

Согласно запискам российских путешественников 1730–1750-х годов, джунгарские судьи применяли «двойные стандарты» при решении дел, в которых сторонами были ойраты и представители других народов из числа подданных хунтайджи: если истцом или потерпевшим был ойрат, то его противник наказывался строже, тогда как если ойрат выступал ответчиком или подсудимым, то в отношении его выносилось более мягкое решение или приговор (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2021а, с. 74]).

Не слишком гостеприимно относились ойратские правители и их чиновники и к иностранным дипломатам: послы империи Цин и хошоутских правителей Тибета и Кукунора в Джунгарском ханстве, а также представители вассальных правителей Среднего жуза, в отличие от русских, находились «под караулом», содержались в гораздо худших условиях и получали более скудное питание. Причиной пренебрежительного отношения к китайским посланцам стали миролюбивые инициативы императора Юньчжена (1723–1736), который ко времени описываемых событий только вступил на престол, не чувствовал себя уверенно во главе государства и, в отличие от своего отца Канси (1662–1722), постоянно воевавшего с ойратами[147], предложил джунгарскому монарху заключить мир, что было воспринято последним как слабость [Слесарчук, 2013, с. 211; Perdue, 2005, р. 209]. Вероятно, пренебрежение к дипломатическим представителям Тибета и Кукунора при дворе хунтайджи объяснялось тем, что хошоутская правящая элита (несмотря на свою принадлежность к ойратскому народу) стремилась к миру с империей Цин.

Впрочем, далеко не все и российские дипломаты находили радушный прием в Джунгарском ханстве. Особое отношение к миссии И.С. Унковского объясняется тем, что он прибыл ко двору хунтайджи Цэван-Рабдана с изначальным намерением заключить выгодный в политическом и экономическом отношении договор и во время своего пребывания при дворе выражал всяческую заинтересованность в сотрудничестве с Джунгарским ханством как весьма перспективным дипломатическим и торговым партнером [Courant, 1912, р. 68–69; Perdue, 2005, р. 214]. Правда, как только соответствующие договоренности между российским послом и джунгарским хунтайджи были достигнуты, российская миссия перестала представлять интерес для ойратов, что и нашло отражение в свертывании рассматриваемого разбирательства («и тако до самого отъезду проволочили») и в конечном решении, которое явно отражает вышеупомянутое предвзятое отношение ойратских судей к иноземцам (по сравнению с собственными соотечественниками)[148]. Еще одним показателем особого формата судопроизводства в связи с участием в разбирательстве представителей иностранного государства стало то, что никто из участников процесса не приносил присягу. Хотя в деле о конокрадстве, согласно «Их Цааз», при отсутствии явных доказательств вины подозреваемого было достаточно, чтобы присягнул либо шуленга (староста) его аила перед сайтом, правителем отока, либо тот – перед нойоном, правителем аймака [Их Цааз, 1981, с. 22–23, п. 101]. Поскольку показания российского истца стали единственным доказательством против таких же показаний ойратского ответчика, принесение присяги участниками процесса было бы логичным, но судьи, по всей видимости, приняли во внимание принадлежность истца и ответчика к разным религиям: клятва, данная ответчиком в соответствии с буддийскими религиозными канонами, несомненно, ничего не значила бы в глазах российских послов, являвшихся христианами[149], более того, она могла бы быть опротестована ими и вызвать новый виток разбирательства, возможно даже с участием самого хунтайджи.

Подводя итоги проведенного исследования, мы можем сделать вывод, что многие процессуальные нормы ойратского законодательства – свода законов «Их Цааз» и дополнявших его указов Галдана Бошокту-хана – нашли отражение в проанализированном казусе, и это свидетельствует об актуальности ойратского законодательства в практике регулирования правоотношений, в том числе и процессуальных[150]. Вместе с тем тот факт, что одна из сторон была представлена иностранцами, обусловил, во-первых, неприменение некоторых видов получения доказательств (присяга), во-вторых, затягивание процесса и вынесение решения с нарушением прямых указаний материальных норм «Их Цааз». Это дает основание утверждать, что джунгарское писаное право в полной мере распространялось исключительно на ойратских подданных хунтайджи (ср.: [Команджаев, 2010, с. 94; Рязановский, 1931, с. 39]), тогда как в отношении других народов ханства и иностранных подданных на его территории оно применялось избирательно – во многом в зависимости от международных интересов джунгарских правителей.

«Смерть шпионам» – 1: суд и казнь Ч. Стоддарта и А. Конолли в Бухаре

17 июля 1842 г. в Бухаре были казнены британские офицеры – подполковник Чарльз Стоддарт и капитан Артур Конолли, обвиненные бухарскими властями в шпионаже. Это событие (равно как и длительное тюремное заключение англичан, предшествовавшее казни) вызвало широкий резонанс на международном уровне. Неудивительно, что данное дело уже вскоре после гибели англичан стало привлекать внимание исследователей и остается актуальным до наших дней. При этом большинство специалистов вполне обоснованно рассматривают это драматическое событие в международно-политическом контексте – как элемент политики Великобритании по укреплению своих позиций в Центральной Азии [Яншин, 2004; Ferrier, 1858; Kaye, 1874], проявление соперничества Российской и Британской империй за контроль над этим регионом в рамках так называемой Большой игры[151] [Терентьев, 1875; Халфин, 1974; Хопкирк, 2004; Hutton, 1875] и даже с точки зрения интересов Османской империи в Центральной Азии [Васильев, 2014а]. Специально этому сюжету уделяют внимание историки, исследовавшие российско-бухарские отношения в первой половине XIX в. и, в частности, миссию в Бухару К.Ф. Бутенева в 1841–1842 гг. [Жуковский, 1915, с. 128–134; Залесов, 1862а; Постников, 2012; 2013; Халфин, Рассадина, 1977]: именно члены этой миссии представили подробные сведения о пребывании в Бухаре Стоддарта и Конолли, с которыми лично встречались и которых пытались выручить из плена.

Казнь английских офицеров после длительного плена и пребывания в заключении в бухарской тюрьме характеризовалась и современниками, и исследователями более позднего времени как пример свирепости и произвола Насруллы, эмира Бухары (1827–1860). Бессмысленно отрицать жестокость действий, предпринятых этим правителем в отношении англичан, тем более что ее отмечают и соотечественники самого эмира [Сами, 1962, с. 55]. Однако, выражая сочувствие казненным офицерам, негодование жестокостью Насруллы и призывая англичан «отомстить» Бухаре, такие авторы зачастую забывают, что Стоддарт и Конолли не были невинными жертвами свирепого восточного деспота, а подверглись суровому наказанию за шпионаж – преступление весьма тяжелое и опасное. Ниже мы намерены показать, что действия эмира Насруллы и его приближенных в отношении английских офицеров не были проявлением произвола, а имели основания, подтвержденные доказательствами, которые могли бы быть сочтены обоснованными и с точки зрения современного процессуального права. Таким образом, наша цель – анализ обстоятельств, связанных с пленением, осуждением и казнью Ч. Стоддарта и А. Конолли, в процессуальном аспекте, что, думается, позволит также выявить некоторые особенности правосудия среднеазиатских монархов XIX в. в целом.

Главными источниками для проведения анализа являются исторические документы – свидетельства современников, лично общавшихся со Стоддартом и Конолли в Бухаре. К ним прежде всего относятся рапорты, отчеты и записки членов российской дипломатической миссии в эмират – К.Ф. Бутенева, Н.В. Ханыкова и А. Лемана. Помимо них, ценную информацию предоставили западные современники, собиравшие сведения о гибели британских офицеров «по горячим следам»: капитан британских войск в Индии Д. Гровер (друг Ч. Стоддарта), немецкий миссионер Й. Вольф, специально посетивший Бухару с целью выяснить судьбу казненных офицеров, французский авантюрист Ж.П. Феррье и венгерский ученый-востоковед А. Вамбери, лично общавшиеся со свидетелями пленения и казни Стоддарта и Конолли. В их трудах приводятся не только свидетельства очевидцев, но также письма и записки самих английских офицеров. По нашему мнению, эти источники, а равно и другие, привлекавшиеся вышеупомянутыми исследователями, позволяют пролить свет на разные этапы «дела» Ч. Стоддарта и А. Конолли и проследить, какие процессуальные действия были совершены бухарскими властями для установления вины и вынесения приговора британским офицерам.

В 1839 г. (а по некоторым сведениям, даже в конце 1838 г.) подполковник Чарльз Стоддарт, находившийся на службе у Британской Ост-Индской компании, был направлен главой британской миссии в Персии Д. Мак-Нилом[152], при котором служил в 1836–1838 гг., в Бухару с дипломатическим поручением. Официально ему было поручено склонить эмира к отказу от торговли рабами, освободить русских пленных, захваченных бухарскими подданными, и подписать с Насруллой трактат о дружбе с Британской империей [Хопкирк, 2004, с. 242; Kaye, 1874, р. 38–39]. Фактически же он должен был разведать ситуацию в Бухаре в связи с последними действиями английских властей в Иране и Афганистане [Постников, 2013, с. 80]. Он был не единственным офицером, направленным в среднеазиатские ханства, после того как британские войска вторглись в Афганистан и возвели на престол свергнутного ранее эмира Шах-Шуджу: в то же время в Хивинское ханство был направлен Д. Эббот (а позднее и Р. Шекспир), а в Кокандское – А. Конолли [Залесов, 1862а, с. 12; Терентьев, 1875, с. 209].

Однако, как признают даже британские современники, выбор в качестве дипломата Чарльза Стоддарта оказался самым неудачным из всех: по свидетельству современников, знавших его (включая и близкого друга капитана Джона Гровера), он был храбрым и исполнительным офицером, но крайне вспыльчивым и несдержанным человеком [Ferrier, 1858, р. 440–441]. Кроме того, несмотря на прежнее пребывание на Востоке, он так и не освоил местный придворный этикет – не случайно при персидском посольстве он исполнял обязанности военного советника, а не дипломата. Нельзя исключать, что британские администраторы в Индии сочли возможным направить в Бухару именно такого человека из-за эйфории, в которую они впали после быстрого и почти бескровного установления контроля над Афганистаном: решительный и неуступчивый Стоддарт должен был осуществить столь же быстрый «натиск» на эмира Бухары в ходе переговоров.

И посланник в полной мере оправдал ожидания британских властей: уже по пути в Бухару он вел себя весьма дерзко и вызывающе, требуя от наместников бухарских бекств отмены работорговли и т. д. В столице эмирата он вообще проявил вопиющее неуважение к этикету и традициям: сначала отказался спешиться на площади Регистан в присутствии эмира Бухары, заявив, что «в Англии так не принято». Затем, уже во дворце правителя, когда его попытались подхватить под руки двое придворных[153], он не только вырвался из их рук, но и выхватил саблю, после чего самовольно вошел в зал, где находился эмир [Ковалевский, 1871, с. 90–91; Погодин, 1845, с. 242–243; Постников, 2013, с. 78, 81; Ferrier, 1858, р. 442, 443; Wolff, 1846, р. 247][154]. На вопросы эмира о причине подобного поведения англичанин ответил, что готов расстаться с жизнью, но не позволит уронить престиж Британской империи. Уже подобные действия в совокупности давали основание для задержания Стоддарта и применения к нему мер взыскания. Однако эмир оставил его выходки без последствий, после чего направил для ведения переговоров к своему везиру.

Однако поведение англичанина, несомненно, заставило бухарские власти более придирчиво отнестись к документам, которые подтверждали его дипломатический статус. И при проверке этих документов обнаружилось, что никаких полномочий на ведение переговоров с эмиром Стоддарт не имел: во-первых, он был направлен всего лишь главой дипломатического представительства британских властей в Персии (т. е. даже не индийской администрацией!), во-вторых, рекомендательное письмо было адресовано кушбеги – предыдущему везиру, который незадолго до прибытия Стоддарта был смещен со своей должности [Ferrier, 1858, р. 441–442; Grover, 1845, р. 5; Kaye, 1874, р. 39]. Неудивительно, что сановники эмира, посовещавшись, пришли к выводу о сомнительности документов; в последующей интерпретации европейских авторов один из них, реис (городской надзиратель за соблюдением законов шариата), прямо заявил эмиру Насрулле, что документы являются подделкой.

Еще больше усилились подозрения бухарских сановников после того, как Ч. Стоддарт в течение двух дней перемещался по всему городу, постоянно ведя записи. Официально он записывал сведения о русских пленниках, находившихся в Бухаре [Постников, 2013, с. 81], однако, принимая во внимание негласные указания, данные ему, можно счесть вполне обоснованными подозрения эмира и его приближенных о его шпионской деятельности. Фактически бухарские чиновники провели настоящую оперативную слежку, в ходе которой подтвердили первоначальное впечатление о статусе британского офицера[155].

В результате поводов для задержания Стоддарта и начала следствия по его делу у бухарских чиновников вполне хватало. Вечером второго дня англичанин, находившийся в отведенном ему доме, был вызван для беседы к реису, однако у него во дворе был арестован и связан, причем офицеру тут же официально предъявили обвинение в шпионаже, после чего он был препровожден в какое-то темное помещение, которое, как оказалось, было чем-то вроде камеры для допросов. Вскоре туда явился некто, закутанный в покрывало, и Стоддарт, приняв его за эмира, стал упрекать его в нарушении принципов дипломатической неприкосновенности и грозить гневом британской короны. Однако, как выяснилось, это был миршаб – начальник бухарской городской полиции, который также отвечал за следствие над преступниками и надзирал за местами заключения [Ханыков, 1844, с. 344–345]. Он приказал записать слова Стоддарта и пообещал довести их до эмира. После этого офицер был помещен в тюрьму – яму, из которой можно было выбраться только по спущенной сверху веревке. Кроме Стоддарта, в ней находились еще трое местных преступников, один из которых, как впоследствии упоминал сам английский офицер, провел там уже несколько лет [Постников, 2013, с. 81–82; Ferrier, 1858, р. 445–447].

В современной западной историографии распространено мнение, что Ч. Стоддарт был брошен в «кишащую паразитами яму», в которой насекомые постоянно беспокоили заключенных, порой даже заедая их до смерти [Хопкирк, 2004, с. 253]. Однако нельзя не отметить, что первое сообщение о том, что Стоддарта поместили именно в такую тюрьму, было сделано отнюдь не его современниками или теми, кто занимался выяснением обстоятельств его смерти, а небезызвестным лордом Дж. Н. Керзоном, который в 1888 г. побывал в Бухаре и, по его собственным словам, пытался увидеть ту самую «яму с жуками» (bug-pit), где сидел Стоддарт, но ему это не удалось [Curzon, 1889, p. 184]. Его слова и были с доверием восприняты последующими историками.

Между тем нам уже приходилось обращаться к исследованию типов тюрем в Бухарском эмирате [Почекаев, 2019а, с. 79–81], и мы можем вполне уверенно утверждать, что Стоддарта не помещали в эту самую яму, известную под названием «Кене-хана» («клоповник»), о которой неоднократно писали в своих записках русские путешественники. Во-первых, эта яма предназначалась исключительно для приговоренных преступников, причем без перспективы помилования. Во-вторых, водившиеся в ней насекомые, включая ядовитых пауков и скорпионов, могли заесть заключенного за два-три дня, а выживавшие в течение большего времени просто-напросто сходили с ума [Записки…, 1983, с. 58; Стремоухов, 1875, с. 683]. Наконец, в-третьих, из этой тюрьмы выхода не было, при всем том хивинский хан, узнав о злоключениях Стоддарта, предлагал британским властям направить в Бухару отряд всадников, который должен был похитить и вывезти офицера во время прогулки, на которую его ежедневно выводили [Хопкирк, 2004, с. 271–272].

Таким образом, английский шпион, скорее всего, был заточен в тюрьму, в которой содержались лица, находившиеся под подозрением, – «камеру предварительного заключения». Она располагалась при дворце правителя, рядом с канцелярией, и представляла собой чаще всего тесное однокомнатное помещение либо с решетками, либо вообще без окон [Записки…, 1906, с. 34–35; Записки…, 1983, с. 58; Татаринов, 1867, с. 63–64, 70]. Такие тюрьмы были, по-видимому, самым ранним типом мест заключения на Востоке: В.В. Тишиным установлено, что они упоминаются еще в Древнем Китае и кочевой империи Хунну [Очерки…, 2019, с. 148] (см. также: [Кычанов, 2010, с. 32]). Как вспоминал русский торговец В.П. Батурин, побывавший в Бухаре в 1867 г. и проведший около месяца в такой тюрьме, в ней было темно, смрадно и сыро, а более всего терзала неизвестность дальнейшей судьбы [Шустов, 1870, с. 205].

Все это в полной мере совпадает со сведениями самого Ч. Стоддарта и его современников: он находился в темноте и сырости, из-за которой даже заболел ревматизмом. Кроме того, предпринимались попытки воздействовать на его психическое состояние: на следующий день после заключения к нему спустился бухарский чиновник, заявивший, что он – палач, которому приказано казнить офицера, если тот не примет ислам. Стоддарт к тому времени был уже настолько сломлен духом, что сразу же согласился на это предложение, лишь бы спасти свою жизнь [Постников, 2013, с. 82; Grover, 1845, р. 13; Hutton, 1875, р. 302][156]. Однако согласие перейти в «истинную веру» не повлекло немедленной перемены в его судьбе: лишь два месяца спустя после заключения он был освобожден и помещен в доме сначала миршаба, затем – достарханчи (распорядителя пиров эмира) Абдул-Халика, под его надзор, носивший открытый характер [Grover, 1845, р. 16][157].

Исследователи связывают освобождение Стоддарта, во-первых, с непостоянством настроения самого эмира, во-вторых, с тем, что позиции британских властей в соседнем Афганистане были весьма прочными, кроме того, англичане предпринимали попытки заручиться поддержкой других участников международной политики в Центральной Азии для спасения своего офицера. В частности, по просьбе британского дипломатического представительства в Стамбуле османский султан Абдул-Меджид I (1839–1861) отправил эмиру Бухары целую серию посланий с требованием отпустить подданного союзной ему Британской империи, которого он охарактеризовал как «английское официальное лицо» [Васильев, 2014а, с. 141–143; 2015, с. 252–253]. Англичане к этому времени начали переговоры со своими конкурентами по продвижению в Центральную Азию – русскими, которых также просили оказать дипломатическое содействие в освобождении Стоддарта [Постников, 2012, с. 85–86]. Наконец, как уже упоминалось, в дело вмешался хивинский хан, не только обсуждавший с британскими дипломатами возможность похищения пленного офицера [Хопкирк, 2004, с. 271–272][158], но и направивший Насрулле письмо с требованием освободить его [Васильев, 2014а, с. 143].

Между тем за время пребывания Стоддарта в тюрьме его имущество и документы были конфискованы и внимательно изучены. Допускаем, что эти два месяца и понадобились бухарским властям на исследование бумаг офицера. Вместе с тем не приходится сомневаться, что эмир и в самом деле ожидал реакции британских властей на сложившуюся ситуацию[159]. Убедившись, что последние никаких решительных действий не предпринимают и ограничиваются дипломатическими средствами, Насрулла, по-видимому, решил сам отреагировать на призывы иностранных государств освободить англичанина. Несомненно, отпускать его просто так эмир не намеревался в любом случае, а вот собрать более убедительные доказательства его разведочной деятельности ему было необходимо, чтобы предстать в глазах других участников международных отношений не свирепым тираном, творящим произвол в отношении иностранного дипломата, а правителем, пострадавшим от шпионских действий иностранца[160]. В то же время столь значительный интерес, проявленный иностранными державами к личности Стоддарта, только убедил Насруллу, что английский офицер является для них весьма ценным информатором.

В результате «оперативная слежка» за Стоддартом была продолжена. Прежде всего ему позволили писать письма – британским властям в Индии и Англии, дипломатическим представителям в Кабуле и Тегеране и даже собственным родственникам (в частности, сестре) [Grover, 1845, р. 19, 20]. Коллега Ч. Стоддарта, сэр А. Бернс[161] – британский офицер и дипломат, сам побывавший в Бухаре у того же эмира Насруллы в 1832 г., в книге по итогам этой поездки цитировал слова принимавшего его бухарского везира о том, «что на время нашего пребывания в Бухаре он вынужден запретить нам всякое употребление пера и чернил, ибо это могло ввести его государя в недоразумение и, следовательно, повредить нам самим» [Бернс, 1848, с. 385]. Таким образом, не приходится сомневаться, что предоставление бумаги, перьев и чернил Стоддарту стало тщательно спланированной провокацией: бухарские власти надеялись, что в своих письмах офицер проговорится и разоблачит себя как шпиона. Чтобы усыпить бдительность англичанина, его посланцам (из числа бухарских евреев, индусов, персов, афганцев и проч.) позволялось даже выезжать из города с его письмами, а задерживали их и изучали послания Стоддарта уже в пограничных владениях эмирата [Kaye, 1874, р. 110]. То же само происходило и с посланиями, адресованными ему. Однако неудивительно, что английский офицер довольно быстро раскрыл планы эмира и его сановников: в последующих письмах он специально оговаривал, что никаких подробностей своего пребывания в Бухаре он сообщать не может.

Вероятно, чтобы заставить Стоддарта дать признательные показания, его еще дважды, в 1839 и 1840 гг., помещали в заключение, правда, оба раза уже не в сырую яму, а в помещение при эмирском дворце. Причин первого заточения он так и не узнал, а второе связал с тем, что до эмира Насруллы могли дойти запоздалые слухи о намерении хивинского хана похитить офицера [Grover, 1845, р. 17]. Впрочем, и без этих краткосрочных тюремных заключений на него неоднократно оказывалось давление с целью добиться признания: по его словам, достарханчи постоянно «унижал» его, а афганец Абдул-Самуд-хан, наиб и фаворит Насруллы, к которому офицера перевели через полгода после освобождения, якобы даже предпринимал попытки его отравить [Постников, 2013, с. 82][162].

Убедившись, что переписка Стоддарта и слежка за ним не дают необходимых оснований, чтобы предать англичанина суду как шпиона, эмир Насрулла решил использовать еще один прием из арсенала оперативно-разыскной деятельности. В августе 1841 г., когда в Бухару прибыло российское посольство во главе с К.Ф. Бутеневым, Стоддарт был переведен на жительство в тот же дом [Grover, 1845, р. 32]. Со стороны это выглядело как признание английского офицера в дипломатическом статусе и предоставление ему большей свободы. Однако он, безусловно, продолжал пребывать под строгим надзором бухарских «полицейских» чиновников, только уже не открытым, а тайным.

В то же время эмир решил внести ясность в положение Стоддарта другим способом: он направил целую серию писем иностранным властям в ответ на их предыдущие послания. Хивинскому хану он просто-напросто порекомендовал не лезть не в свое дело, османскому султану (своему духовному сюзерену) ответил, что освободит англичанина после получения письма из Англии с подтверждением его дипломатических полномочий. Соответственно, послание на имя королевы Виктории было направлено в Англию [Ferrier, 1858, р. 449–450]. Самым же загадочным оказалось послание в Россию: в нем сообщалось, что эмир предлагал Стоддарту выехать в русские пределы с бухарским посольством, которое он, Насрулла, намеревался отправить в Петербург, а уж оттуда добраться до Англии, на что британский офицер якобы ответил, что не желает быть обязанным своим спасением российским властям [Залесов, 1862а, с. 17–18; Постников, 2013, с. 82; Grover, 1845, р. 27][163]. И британские, и отечественные исследователи видят странное противоречие в том, что Стоддарт, столь быстро принявший ислам ради спасения жизни, отказался принять помощь дружественной (в тот период) Великобритании державы. По нашему мнению, ответ Стоддарта (если эмир и в самом деле намеревался ему сделать предложение об отправке в Россию) мог быть искажен эмиром или просто выдуман с целью сбить иностранные власти с толку, что, в общем-то, и произошло[164].

В августе 1841 г. эмир Насрулла отправился на войну с Кокандским ханством, которую не без успеха завершил в октябре того же года. Он вернулся в Бухару в начале ноября, а вместе с ним прибыл Артур Конолли, выехавший из Коканда в столицу эмира, чтобы продолжить дипломатическую миссию Стоддарта, а заодно освободить и его самого[165]. До этого Конолли пытался заключить мирный договор от имени английского правительства с кокандским ханом Мухаммадом-Али (1822–1842), однако не только не преуспел в этом, но еще и пробыл недолгое время в заточении в Коканде – и это несмотря на свой гораздо более спокойный характер и гораздо более богатый дипломатический опыт, чем у Стоддарта. Примечательно, что последний сам направил Конолли послание, в котором уверял, что эмир Насрулла разрешает ему приезд в Бухару и благосклонно примет его. Как оказалось, этим посланием Стоддарт погубил и себя самого, и офицера, поспешившего ему на выручку [Хопкирк, 2004, с. 291]. Кроме того, данное послание позволяло бухарским властям считать Конолли не только таким же шпионом, как и Стоддарт, но и его прямым сообщником и отныне расследовать их преступления против эмирата в совокупности.

По мнению российских и европейских современников, а также исследователей более позднего времени, эмир заранее готовил ловушку Конолли, считая, что именно тот настраивает против Бухары соседние ханства – Хивинское и Кокандское [Постников, 2013, с. 78]. И он использовал Стоддарта, чтобы заманить его сослуживца в свои владения и расправиться с ним. Однако мнение Насруллы диктовалось отнюдь не его коварством и имело вполне веские основания: Конолли не делал секрета из своих миссий в Хиву и Коканд, с которыми как раз в это время Бухара находилась в открыто враждебных отношениях. Поэтому как иначе эмир мог воспринять прибытие в свои владения еще одного британского офицера, если не с целью расширения шпионской сети в эмирате?

Тем не менее после приезда Конолли в Бухару Насрулла не стал форсировать события. Прежде всего он поселил новоприбывшего британского офицера у вышеупомянутого Абдул-Самуд-хана, которому приказал не допускать его контактов со Стоддартом, все еще жившим при русском посольстве [Grover, 1845, р. 34]. Учитывая, что в течение нескольких дней после этого эмир и его сановники общались то с одним англичанином, то с другим, намерения эмира выглядят вполне очевидными: он старался не дать им возможность согласовать показания и выработать единую линию поведения в отношениях с бухарскими властями. Источники не дают ответа на вопрос, насколько эффективным оказался этот шаг, однако несколько дней спустя Стоддарту по просьбе Конолли было позволено также переселиться к Абдул-Самуд-хану, у которого они жили, получая весьма щедрое содержание – 4 золотых тилля в сутки [Постников, 2013, с. 79; Kaye, 1874, р. 140]. Правда, по сообщению капитана Д. Гровера, во второй половине ноября 1841 г. они опять провели около двух недель в российском посольстве: надо полагать, эмир вновь решил понаблюдать за их поведением в относительно свободных условиях, надеясь, что они выдадут свои намерения.

Согласно сообщениям российских дипломатов, англичане и в самом деле постоянно общались с ними, обмениваясь информацией. Так, Н.В. Ханыков вместе с Ч. Стоддартом производил астрономические наблюдения, от А. Конолли получил сведения о плотине на Сырдарье, а ученый А. Леман вообще подружился с этим «добрым и вежливым» офицером (именно так, в отличие от Стоддарта, характеризовали Конолли его знакомые) [Соловьев, 1936, с. 163–164; Халфин, Рассадина, 1977, с. 37; Ханыков, 1843, с. 25, 79]. Снова и снова поднимался вопрос о том, чтобы отпустить британских офицеров с российским посольством, и эмир, казалось, склонялся к такому решению, ожидая, по его словам, лишь ответа от королевы Англии, которая должна была подтвердить, что инцидент не повлияет на англо-бухарские отношения. Как раз в этот томительный период ожидания эмир и дал понять Конолли, что считает его шпионом, поскольку и он, подобно своему коллеге и товарищу по несчастью, прибыл в Бухару без документов, а имевшиеся при нем бумаги были объявлены поддельными [Ferrier, 1858, р. 452].

В конце ноября столь долго ожидаемое послание из Англии прибыло, но оно не только не облегчило судьбу Стоддарта и Конолли, но и, напротив, дало эмиру Насрулле новые основания для подозрения их в шпионаже. Во-первых, адресантом послания была не королева, которой писал властитель Бухары, и даже не глава британского правительства, а всего лишь министр иностранных дел лорд Г.Д. Пальмерстон. Уже само это вызвало гнев эмира. Соответственно, утверждения главы английского дипломатического ведомства о том, что пленные англичане имеют статус дипломатов, отныне не могли изменить отношения к ним со стороны эмира Насруллы, оскорбившегося тем, что ему писал всего лишь «везир». Свое неудовольствие и недоверие посланию министра он выразил следующим образом: заставил Стоддарта перевести ему послание Пальмерстона (написанное только по-английски!), после чего обвинил его в том, что тот не перевел послание дословно, а «выдумал» содержание [Постников, 2013, с. 85; Хопкирк, 2004, с. 292; Grover, 1845, р. 37; Kaye, 1874, р. 141].

Подобное поведение эмира оказалось далеко не случайным: в конце ноября в Бухару пришли известия о восстании против англичан в Кабуле 8 ноября (и, в частности, о гибели вышеупомянутого А. Бернса). Убедившись, что британские власти не в состоянии даже контролировать Афганистан, не то что совершить рейд на Бухару, Насрулла больше не нуждался в английских заложниках [Погодин, 1845, с. 244; Постников, 2013, с. 85; Ferrier, 1858, р. 449; Grover, 1845, р. 38; Kaye, 1874, р. 113]. Свою враждебность англичанам он выказал уже тем, что сразу же приказал выслать из Бухары афганского посла – представителя эмира Шах-Шуджи, ставленника британских властей, причем вскоре после его отъезда из столицы велел его задержать и запереть в крепости. А 8 декабря 1841 г. Ч. Стоддарт и А. Конолли также были арестованы, их имущество конфисковано, вещи проданы на базаре, а книги и бумаги сожжены [Постников, 2013, с. 85; Wolff, 1846, р. 135] – несомненно, как шпионская документация. Любопытно, что при этом самим офицерам по-прежнему разрешалось писать властям и родственникам: вероятно, эмир все еще не исключал возможности получить прямые доказательства их разведочной деятельности [Kaye, 1874, р. 116].

Российские дипломаты во главе с К.Ф. Бутеневым все еще старались выполнить предписание своего Министерства иностранных дел – выручить англичан [Жуковский, 1915, с. 128–129; Залесов, 1862а, с. 17]. Однако если прежде Насрулла отвечал на их просьбы согласием и объяснял задержку лишь тем, что ждет письма из Англии с подтверждением дипломатического статуса Стоддарта и Конолли, то теперь его риторика резко изменилась: он заявил, что опять напишет в Англию, чтобы договориться об отправке обоих офицеров в Персию или непосредственно в британские владения в Индии [Жуковский, 1915, с. 133; Постников, 2013, с. 84].

Между тем сами пленники сумели связаться с Бутеневым, уже во второй половине января 1842 г. получившим от них письмо, в котором они сообщали, что бухарские власти требуют за Конолли выкуп в 2 тыс. золотых тилля и принуждают его принять ислам. Тем не менее дальнейшие неудачи англичан в Афганистане (убийство У. Макнаттена 23 декабря 1841 г., отступление английских войск из Кабула и разгром их на Хайберском перевале в январе 1842 г.) не оставляли сомнений, что освобождать заключенных не планируется. Последним доказательством их виновности стало письмо от генерал-губернатора Британской Индии лорда Э. Элленборо, в котором тот просил освободить Стоддарта и Конолли, называя их «просто путешественниками» [Хопкирк, 2004, с. 292; Grover, 1845, р. 40–41; Wolff, 1846, р. 184][166]. Именно эта несогласованность властей Англии и Индии по поводу статуса обоих офицеров окончательно убедила эмира в том, что они шпионы и потому их подлинный статус тщательно скрывается.

В результате еще до отъезда российской миссии из Бухары (состоявшегося 8 апреля 1842 г.[167]) Ч. Стоддарт и А. Конолли, по всей видимости, были переведены из-под ареста в крепости в настоящую тюрьму. Судя по всему, на этот раз речь шла о гораздо более суровом заключении, чем даже пережил Стоддарт в 1839 г., – о зиндане, в котором содержались преступники, чья судьба уже была решена. Как правило, это было тесное помещение, в котором узников заключали в колодки или сковывали одной цепью, такой короткой, что вставать, садиться, ложиться или наклоняться могли только все вместе, а на ночь их еще и приковывали к бревну. Пол тюрьмы был устлан гнилой соломой. На улицу заключенных не выводили даже для отправления «естественных надобностей»: для этих целей в середине камеры располагалось отверстие [Варыгин, 1916, с. 797; Рок-Тен, б.г., с. 57; Семенов, 1902, с. 980]. Приговоренных к смерти или к вечному заточению помещали в неосвещенные подземные помещения, и о них никто не заботился; исключение составляли лишь те, чьи родственники исхитрялись с помощью взяток тюремщикам передавать заключенным еду и предметы первой необходимости [Варыгин, 1916, с. 797; Стремоухов, 1875, с. 684]. То, что Стоддарт и Конолли попали именно в такую тюрьму, подтверждает письмо последнего, написанное уже в июне 1842 г. и адресованное его брату Джону Конолли в Кабул (где, будучи чиновником Британской Ост-Индской компании, тот удерживался восставшими афганцами в качестве заложника): офицер сообщал, что они уже четыре месяца не меняли одежду, а Стоддарт выглядит как скелет [Wolff, 1846, р. 63] (ср.: [Kaye, 1874, р. 117]).

Вероятно, послание Конолли стало последним из писем, отправленных британскими офицерами из заключения и дошедших до адресата. После этого, как сообщили их спутники, также томившиеся тогда в заключении в Бухаре, у Стоддарта были изъяты перья, чернила и бумага, а также письмо, которое он написал Томпсону, британскому агенту в Тегеране. Эмир потребовал огласить содержание этого письма, а в ответ на отказ Стоддарта приказал в течение трех дней бить его палками по пяткам. Уверениям англичанина, что в письме не было ничего враждебного бухарским властям, эмир не поверил [Ferrier, 1858, р. 458–459]. Вскоре после этого, 17 июня 1842 г. (по сведениям Ж.П. Феррье – 24 июня), оба англичанина были казнены.

Немецкий миссионер Й. Вольф, побывавший в Бухаре в 1843–1845 гг. с целью расследования обстоятельств гибели Стоддарта и Конолли, 5 мая 1844 г. направил Д. Гроверу письмо, в котором передал свой разговор с мехремом («дворецким» эмира) Муллой Касемом, приведшим приговор эмира в исполнение. Именно он сообщил, в чем были обвинены англичане. Так, Ч. Стоддарт обвинялся в том, что, во-первых, оскорбил эмира своим поведением, во-вторых, принял ислам, а потом отрекся от него, в-третьих, обещал, что из Англии придут письма, подтверждающие его полномочия, а они не приходили в течение 14 месяцев. Что касается А. Конолли, то его обвинили в том, что он склонял ханов Хивы и Коканда к враждебным действиям против эмира Бухары (см. также: [Погодин, 1845, с. 254]).

Исходя из проведенного выше анализа, можно утверждать, что ничего нового в этих обвинениях не было. Первое из обвинений в адрес Стоддарта, как уже отмечалось, дало повод для слежки за ним и сбора доказательств в пользу его шпионской деятельности. Третье – это результат противоречивых посланий английских властей, которые характеризовали его то как британского дипломата, то как «простого путешественника», тем самым лишь усугубив подозрения эмира Насруллы.

Что касается второго обвинения – в принятии ислама и последующем отречении от него, представляется, что оно было выдвинуто, так сказать, с целью «закрепления эффекта», на случай, если другие обвинения не будут полностью доказаны и предстанут необоснованными в глазах иностранных держав, проявивших повышенное внимание к судьбе Стоддарта и Конолли. Факт принятия первым из них «истинной веры» не опровергается ни одним из современников, включая его друзей. Так же единодушно они отмечают, что позднее он публично отказался от своего намерения, заявив, что его принудили к этому шагу угрозами [Хопкирк, 2004, с. 287]. Однако согласно среднеазиатским политическим и религиозным традициям, приняв ислам, Стоддарт тем самым юридически признал себя подданным эмира Бухары, носившего громкий титул «амир ал-муминин», т. е. «повелитель правоверных», и провозглашавшего себя главой всех мусульман в регионе [Кюгельген, 2004, с. 87, 276–279 и др.]. Таким образом, продолжение Стоддартом шпионской деятельности в пользу британских властей было по сути изменой своему законному монарху.

А. Конолли также был обвинен в том самом преступлении, которое, по словам современников, побудило эмира Насруллу «заманить» его в Бухару, чтобы расправиться с ним. Однако главным основанием для его казни, как представляется, стало то, что он был признан сообщником Стоддарта (а соответственно, приговорен к такому же наказанию).

Сама процедура казни совершенно по-разному описывается различными авторами. Некоторые сообщают, что Ч. Стоддарт сначала подвергся порке, а затем был зарезан либо непосредственно в тюрьме, либо на ее задворках. После этого якобы А. Конолли было предложено принять ислам, от чего он отказался, заявив, что это не спасло его спутника от смерти, и в свою очередь был зарезан. И эта казнь будто бы вызвала негодование даже самих бухарцев, включая и приближенных эмира [Hutton, 1875, р. 303; Wolff, 1846, р. 260, 276], в чем, впрочем, последующие историки обоснованно сомневаются [Терентьев, 1875, с. 213–214].

Однако подобная «тайная» казнь, во-первых, противоречит беспрецедентно публичным «следственным действиям» бухарских властей, которые подробно освещались в посланиях самих английских офицеров, а также в переписке эмира Насруллы с иностранными властями. Во-вторых, европейцы, которые старались разузнать подробности смерти Стоддарта и Конолли, не находили недостатка в свидетелях их казни – из числа их спутников (также пребывавших в заключении и впоследствии освобожденных эмиром), жителей и представителей властей Бухары, включая вышеупомянутого мехрема.

Поэтому больше доверия вызывают сообщения о том, что эта казнь носила публичный характер. По некоторым свидетельствам, англичанам было приказано самим вырыть себе могилу [Хопкирк, 2004, с. 337]. После этого Ч. Стоддарт (как «изменник» эмиру) был казнен первым, а А. Конолли было предложено принять ислам, и после отказа, несомненно ожидавшегося бухарскими властями, он также был казнен. Казнь была произведена традиционным для Бухары способом: англичанам перерезали горло, а затем отрубили головы [Kaye, 1874, р. 136–137]. Дополнительные подробности приводит Й. Вольф: якобы приговоренные перед смертью простились и поцеловались, каждый провозгласил себя истинным христианином, после чего они и были казнены [Wolff, 1846, р. 248]. Однако, учитывая, что Вольф являлся миссионером и в целях распространения христианской религии среди «язычников», несомненно, приукрашивал многие события, его версию тоже следует воспринимать критически.

Проведенный анализ позволяет сделать вывод, что расправа бухарского эмира Насруллы с британскими офицерами Ч. Стоддартом и А. Конолли, несмотря на несомненную жестокость, была оформлена как акт правосудия в полном соответствии с центральноазиатскими (и в более широком плане – тюрко-монгольскими) правовыми и процессуальными нормами и принципами. Казнь англичан не была проявлением спонтанной жестокости и произвола властителя Бухары, ей предшествовали длительная «оперативная разработка», сбор доказательств виновности шпионов и, наконец, официальное рассмотрение дела и вынесение приговора.

Иностранное подданство казненных европейцев ничего не значило в глазах эмира Насруллы по двум причинам. Во-первых, никакие принципы международного права (в европейском его понимании) во владениях среднеазиатских монархов не действовали. Во-вторых, подозрения, что Стоддарт и Конолли являлись шпионами, лишь подогревались активной позицией иностранных властей, причем не только британских, но также российских и османских.

Наконец, нельзя не учесть, что пленение, заточение и казнь английских офицеров пришлись на период провальной политики Британской империи в Афганистане, в результате которой среднеазиатские монархи убедились в ее уязвимости. Можно предположить, что при иных обстоятельствах арестованные офицеры могли бы быть переданы либо непосредственно британским властям, либо российским – в качестве «жеста доброй воли». Именно так произошло, в частности, с итальянскими путешественниками Меаццой, Гаваци и графом Литтой, которые в 1862 г. были также задержаны и брошены в тюрьму в Бухаре по обвинению в шпионаже – на этот раз эмиром Музаффаром (1860–1885), сыном и преемником Насруллы. Когда оренбургский генерал-губернатор А.П. Безак узнал об этом, он тут же приказал задержать многочисленных бухарских подданных в подконтрольном ему регионе, и «шпионы» тут же были отпущены [Жакмон, 1906, с. 77–79]. Принять столь решительные меры британские власти, только что понесшие тяжкие потери в Афганистане, не могли, а российские – не пожелали, поскольку не собирались жертвовать дружественными отношениями с Бухарой ради призрачной благодарности своего главного европейского конкурента в борьбе за контроль над Центральной Азией.

В результате в глазах и современного этим событиям мирового сообщества, и ученых последующих поколений Ч. Стоддарт и А. Конолли были «принесены в жертву британской дипломатии» [Погодин, 1845, с. 245; Grover, 1845, р. 46]. С точки зрения же истории судебного процесса обстоятельства их пребывания и смерти в Бухаре представляют несомненный интерес как отражение специфики местной «оперативно-разыскной деятельности», следствия, мер пресечения и суда.

«Смерть шпионам» – 2: к вопросу о гибели Адольфа Шлагинтвейта в Кашгаре

Гибель баварского ученого-естествоиспытателя Адольфа Шлагинтвейта в Кашгарии от рук местного самопровозглашенного правителя Валихана-тура в августе 1857 г. неоднократно привлекала внимание ученых и публицистов (см., например: [Марков, 1987, с. 265–267; Моисеев, 2001; Непомнящий, 2013, с. 308–312]). При этом нельзя не отметить, что она точно так же, как казнь Ч. Стоддарта и А. Конолли, воспринималась современниками и более поздними авторами в качестве примера жестокой тирании и произвола, царившего в Центральной Азии, правители которой были господами жизни и смерти своих подданных и всех, оказавшихся в их владениях (см., например: [Strachey, Edwards, 1859, р. 172; Куропаткин, 1877, с. 315]). Именно в таком виде интерпретировали трагическую участь А. Шлагинтвейта первые авторы работ о Кашгарии эпохи восстаний ходжей, к каковым относились и события 1857 г.

Так, российский офицер-разведчик и востоковед Ч.Ч. Валиханов, побывавший в Кашгаре в 1858 г., т. е. через год после убийства немецкого путешественника, пишет: «Как человек, подверженный постоянному курению хашиша, Валихан-тюре дошел до кaкoгo-тo сумасбродства и неистово предавался своим страстям; мания eго была жажда крови, он не мoг пропустить дня, чтобы собственноручно не изрубить несколько человек. На берегах реки Кызыла он воздвигнул пирамиду из человеческих голов и тщательно заботился о возвышении этого достойного его монумента; головы убитых китайцев и мусульман собирали во всех местах и отправляли к пирамиде. Многие значительные лица сделались жертвой eго лютости, в числе их без причины преданы были казни: Намэд-хан, бывший несколько раз кашгарским аксакалом и бежавший из Коканда, чтобы вступить в службу ходжи; артышский Халыкбек, один из самых храбрых и ревностных его сподвижников, нaxoдившийся в яркендском осадном корпусе, и, наконец, один европеец-путешественник», далее уточняя, что последним, скорее всего, был как раз Шлагинтвейт [Валиханов, 1985б, с. 152, 153].

Известный государственный деятель и ученый А.Н. Куропаткин, побывавший в Восточном Туркестане почти двумя десятилетиями позднее, вторит Ч.Ч. Валиханову: «…ко всему этому, Валихан отличался необыкновенною кровожадностью. Не проходило дня, чтобы несколько десятков жертв не были казнены. Сложив на берегу р. Кызыл-су пирамиду из человеческих голов китайских и мусульманских, Валихан-тюря деятельно заботился об увеличении этой пирамиды… Немецкий ученый Адольф Шлагинтвейт был в числе жертв, и его голова увеличила собою пирамиду. По сведениям, сообщенным нашим путешественником г. Валихановым, бывшим в Кашгаре два года спустя, Шлагинтвейта казнили за нежелание отдать ходже бумаги к коканскому хану, которыми он был снабжен из Бомбая» [Куропаткин, 1877, с. 315].

Однако эти авторы, на сочинения которых опирались все последующие ученые, не были свидетелями данного события, а получили информацию от местных жителей, в том числе и лично присутствовавших при расправе с европейцем. Например, тому же Ч.Ч. Валиханову об обстоятельствах гибели немецкого ученого рассказала, в частности, его чаукен («временная жена»), которую он взял себе по местному обычаю, поскольку, пребывая в Кашгаре, маскировался под кокандского купца. Согласно ее сообщению, А. Шлагинтвейт выдал себя за английского агента, сообщил, что направлен с письмом к кокандскому хану, и был казнен по приказу Валихана-тура якобы за то, что отказался отдать ему письмо [Валиханов, 1904, с. 352–353; Валиханов, 1985б, с. 152–153] (см. также: [Бессонов, Якубович, 1947, с. 19–20; Семенов, 1896, с. 276]).

Двое спутников самого немецкого путешественника излагают события несколько иначе. Служитель по имени Абдалла утверждал, что Шлагинтвейта схватили, привели к Валихану-тура и, не задав ни одного вопроса, обезглавили за городом. Другой спутник ученого, Мухаммад-Амин, говорил, что его задержали на входе в Кашгар и спросили, кто он, на что тот отвечал, что направлен от «высокопочтенной Ост-Индской компании к хану кокандскому», после чего его схватили и тут же отрубили голову, имущество забрали в казну, а слуг продали в рабство [Сведения…, 1861, с. 17, 19; Strachey, Edwards, 1859, р. 174] (см. также: [Finkelstein, 2000, р. 197]).

Как видим, показания очевидцев весьма разнятся, и это не может не навести на мысль, что с убийством А. Шлагинтвейта все было не так просто и причина его заключалась отнюдь не только в свирепости Валихана-тура. Однако что же позволит нам прояснить тайну гибели баварского ученого?

На наш взгляд, нужно начать исследование с выяснения статуса самого Адольфа Шлагинтвейта, который якобы лишь «для большей безопасности» выдал себя за английского агента. Вряд ли Валихана-тура, который, как следует из вышеприведенных сведений, мог казнить любого человека, невзирая на его статус, остановило бы упоминание о принадлежности жертвы к далекой Британской Ост-Индской компании. Таким образом, принадлежность к ней, упоминаемая в отношении А. Шлагинтвейта несколькими современниками, могла иметь под собой большие основания, нежели беспокойство немецкого исследователя о собственной безопасности.

Адольф Шлагинтвейт, родившийся 9 января 1829 г., был вторым среди пяти братьев, трое из которых стали учеными – исследователями Южной и Центральной Азии. Довольно сложным путем (по рекомендации знаменитого ученого А. фон Гумбольдта через прусского посла в Лондоне) вместе с братьями Германом и Робертом в 1854 г. А. Шлагинтвейт получил финансирование[168] от Британской Ост-Индской компании на исследование территорий, в отношении которых у нее были стратегические интересы, – в частности, в Северной Индии и далее в Гималаях [Моисеев, 2001, с. 41; Якубова, 2019, с. 340; Яншин, 2004, с. 60; Brescius, 2017]. Братья регулярно сообщали о результатах своих исследований вице-председателю компании У.Г. Сайксу, бывшему одновременно полковником британской армии [Извлечения…, 1883, с. 118b, 119а, 120b–121b; Finkelstein, 2000, р. 190]. Не приходится сомневаться, что Ост-Индская компания, которая в течение всей своей деятельности активно реализовывала свои амбиции в Индии в качестве не столько коммерческой организации, сколько квазигосударства (см. об этом подробнее: [Фурсов, 2006]), была заинтересована не только в естественно-научных изысканиях баварских исследователей, но и в разведке путей для торговли и, вероятно, будущих военных операций. Естественно, за свое финансирование компания собиралась получить максимально полную информацию, что, по всей видимости, и привело к разделению братьев: Герман с Робертом отправились в Гималаи, тогда как Адольф – в Кашмир и далее в Восточный Туркестан[169].

Таким образом, представляя себя как сотрудника «высокопочтенной Ост-Индской компании» [Сведения…, 1861, с. 19], Шлагинтвейт нисколько не преувеличивал: он не только состоял у нее на службе в качестве исследователя[170], но и, по-видимому, выполнял другие поручения. На это указывают сведения о том, что, когда он был задержан в Кашгаре, у него обнаружили послание от его британских шефов к хану Коканда. Следовательно, есть все основания полагать, что А. Шлагинтвейт выполнял секретные поручения Английской Ост-Индской компании – естественно, не как высококлассный «шпион под прикрытием», а как исследователь потенциальных маршрутов миссий компании и до некоторой степени дипломатический курьер.

Собственно, связь с компанией и наличие письма от ее руководства кокандскому Худояр-хану (1844–1875 гг. с перерывами) и стали причиной ареста, а также последующей гибели А. Шлагинтвейта. Хотя захвативший и приказавший казнить его ходжа Валихан-тура характеризуется некоторыми исследователями как «кокандец» [Finkelstein, 2000, р. 197; Strachey, Edwards, 1859, р. 173], на самом деле ситуация с ним была более сложной.

Дело в том, что Валихан происходил из рода белогорских ходжей (Актаглык) – правителей Кашгарии, свергнутых во время завоевания этого региона империей Цин на рубеже 1750–1760-х годов. Уцелевшие представители династии нашли убежище в Коканде, ханы которого сами претендовали на контроль над Восточным Туркестаном. Во второй половине 1820-х годов ходжи подняли несколько восстаний, в ходе которых на короткое время вновь провозглашали себя кашгарскими правителями. После подавления очередного восстания власти империи Цин предложили ханам Коканда соглашение, уступив им право сбора торговых пошлин в ряде городов Восточного Туркестана (с учреждением соответствующих должностей сборщиков, также подчинявшихся кокандским правителям). Те же взамен обещали содержать под стражей белогорских ходжей, не позволяя им вновь поднимать население Восточного Туркестана на восстание против маньчжурской династии [Newby, 2005, р. 184 et al.].

Какое-то время соглашение соблюдалось обеими сторонами, однако в 1840-х годах Кокандское ханство само стало ареной междоусобиц, продлившихся около двух десятилетий. Воспользовавшись этой ситуацией, ходжи бежали из-под охраны и поднимали восстания – сначала в 1847 г., а затем и в 1857-м (см. об этом подробнее: [Newby, 2005, р. 232 et al.]). Последнее восстание и возглавил Валихан, который, как можно понять, не только не был «кокандцем» (хотя в его окружении было немало выходцев из этого ханства), но и негативно относился к правителям Кокандского ханства, вполне обоснованно подозревая, что те могут находиться в сговоре с цинскими властями против него[171]. Кроме того, как раз к этому времени относятся и первые контакты англичан с империей Цин в рамках продвижения Британской империи в Центральной Азии. Естественно, когда у ворот его города оказался А. Шлагинтвейт, представлявший интересы Британской Ост-Индской компании, трудно было ожидать, что ходжа гостеприимно встретит его. Не спасло ситуацию и то, что путешественник вступил в Кашгар вместе с войcками Тилля-хана – одного из военачальников Валихана-тура, который возвращался в город после неудачного похода на Яркенд [Марков, 1987, с. 265–266], т. е. сумел внушить доверие приближенному кашгарского правителя.

Как бы то ни было, о внезапной и немедленной расправе над баварским ученым речь, судя по всему, не шла. Скорее всего, об этом сообщили спутники самого Шлагинтвейта, опасаясь, что британские власти могут обвинить их в отсутствии каких-либо действий по спасению начальника экспедиции: скорая и внезапная его казнь могла видеться им в таких условиях как смягчающее обстоятельство. Однако гораздо более вероятной представляется версия, переданная Ч.Ч. Валиханову его местной «временной супругой». Согласно этой версии, путешественник пробыл в Кашгаре несколько дней, ходил по городу и побывал при дворе ходжи (преподнеся ему несколько дорогих шалей, купленных на местном рынке) и ходжа даже советовался с ним, как организовать оборону в случае осады города китайцами [Марков, 1987, с. 266–267].

Когда именно и при каких обстоятельствах Валихану-тура стало известно о послании британских властей в Индии кокандскому хану, на основании имеющихся источников достоверно установить невозможно. Либо вещи А. Шлагинтвейта были обысканы кашгарскими чиновниками во время его пребывания в городе, либо сам баварец, утратив бдительность в общении с правителем, проговорился о письме. В любом случае на требование ходжи отдать письмо ученый ответил отказом, что и дало повод обвинить его в шпионаже в пользу Англии и Коканда. Естественно, Валихан мог просто-напросто приказать отобрать письмо, однако сопротивление Шлагинтвейта лишь убедило его в том, что баварец выполняет функции шпиона. Тем не менее бумаги у того были все же изъяты и тщательно изучены: согласно Ч.Ч. Валиханову, он был казнен ходжой за то, что содержание документов не подтвердило его устных показаний [Валиханов, 1985а, с. 221].

Обстоятельства казни А. Шлагинтвейта, описанные несколькими очевидцами, опять-таки не дают оснований считать, что Валихан-тура расправился с ним в приступе гнева или наркотического опьянения. Источники донесли до нас примеры жестокости, проявленной правителем даже по отношению к собственным подданным. Ч.Ч. Валиханов сообщает: «О степени зверства этого ходжи можно судить по следующим фактам. Один кашгарский мастер, сделавши несколько сабельных клинков, в сопровождении сына пришел к ходже, чтобы поднести ему свои произведения. Представленный ему, он yдoстоился целования руки. Ходжа, взявши одну из сабель в руки, спросил: “Остра ли?” Мастер отвечал утвердительно. “Попробуем”, – сказал ходжа и одним взмахом отрубил голову сына, сказав: “Да, отличная сабля”, – и приказал наградить отца почетным халатом. Рассказывали, что однажды Валихан-тюре пригласил к себе почтеннейших лиц Кашгара – нескольких анджанских купцов. По кашгарскому обычаю, были призваны музыканты. В самом разгаре пиршества вдруг раздался громовой голос ходжи: “Палач!” Все гости с трепетом ожидали, на кoгo падет eгo выбор; явился палач, и он указал на одного музыканта, который имел неосторожность зевнуть; при всех отрублена была голова и отправлена к пирамиде» [Валиханов, 1985в, с. 152, 153]. Аналогичные сведения приводит и А.Н. Куропаткин: «Одним из любимых его удовольствий было собственноручно отрубать головы обвиненным, а в последних недостатка не имелось. Неловкое движение, слово, зевок в присутствии повелителя, все влекло за собою казнь» [Куропаткин, 1877, с. 315].

Совершенно иначе описываются обстоятельства казни самого Адольфа Шлагинтвейта. Согласно сообщениям кашгарцев – очевидцев расправы с баварским ученым, после распоряжения Валихана о казни иностранца с него сорвали верхнюю одежду, связали руки и, проведя по центру Кашгара, казнили у городского моста [Валиханов, 1985 г, с. 42; Марков, 1987, с. 266–267] (ср.: [Keay, 1977, р. 233]). Таким образом, речь идет отнюдь не о спонтанной расправе над баварским ученым со стороны впавшего в ярость правителя, а о вынесении приговора обвиняемому в государственном преступлении – шпионаже – и о приведении его в исполнение. На это же указывает и судьба имущества баварца, которое было конфисковано в казну, и его спутников, которые были обращены в рабов: вероятно, их тоже обвинили в шпионаже, но не сочли, что они заслуживают казни, как предводитель экспедиции.

Казус с А. Шлагинтвейтом, точно так же как с Ч. Стоддартом и А. Конолли, показывает, насколько незначительным основанием в глазах тюрко-монгольских правителей являлся статус иностранных подданных для предоставления им каких-то дополительных гарантий, льгот или привилегий в случае привлечения их к суду. Конечно, во многом судьба иностранцев могла зависеть от того, в чем именно их обвиняли, а также от отношений конкретного правителя с государством, подданными которого они являлись. Однако не приходится сомневаться, что процессуальный статус иностранцев в суде среднеазиатских правителей никак не регламентировался.