Летом 1939 года изменилась модель иммиграционной политики и политики предоставления убежища, сложившаяся после Хрустальной ночи. Бельгия решила последовать за Швейцарией, Люксембургом и Данией и депортировать всех (еврейских) беженцев, въезжающих в страну нелегально. Местные комитеты по делам беженцев были убеждены, что теперь в Бельгии верх одержат сторонники жесткой линии и не будет дублирования двойственности Нидерландов и Франции. В то же время Франция и Нидерланды шли извилистыми путями, и обе страны стремились смягчить иммиграционную политику. К лету французское правительство было убеждено, что беженцы, как и граждане Франции, могут иметь определенную экономическую и военную ценность. Французские власти были более склонны дать юридическое определение праву на убежище и декретом от 22 июля 1939 года провести перепись всех беженцев мужского пола в возрасте от 20 до 48 лет. В этой переписи должны были учитываться все иностранцы, находящиеся под защитой во Франции. Впоследствии эти беженцы должны были призываться к несению какой-либо военной службы. Учесть предстояло не только тех, кто был квалифицирован как беженец и получил в этом качестве право на пребывание во Франции, но и всех тех, кто в силу высказанных ими взглядов или обстоятельств, при которых они въехали в страну, мог считаться беженцем. Пребывание иммигрантов, которые проживали во Франции без документов, но были отнесены к категории беженцев в рамках этой переписи, подлежало легализации.

В Нидерландах жесткая политика также была поставлена под сомнение. Хотя лагеря по-прежнему считались необходимым инструментом управления иммиграцией, а местным властям были предоставлены еще более широкие полномочия по наблюдению и контролю, происходили изменения и в другом направлении. Министерство юстиции обсуждало возможность взять на себя софинансирование лагерей с Еврейским комитетом помощи беженцам. Что еще более важно, амстердамская полиция достигла соглашения с комитетами, которые поощряли нелегальных беженцев регистрироваться в полиции в обмен на обязательство, что они не подвергнутся преследованиям и не будут депортированы. Считалось, что это даст полиции больше информации и позволит лучше изучить беженцев. Похоже, что эффективность жесткой политики ставилась под сомнение даже на уровне кабинета министров. В конфиденциальном меморандуме в июле 1939 года министр юстиции Гослинг признал, что «в нынешних условиях репатриация в Германию неудобна», и были изданы секретные инструкции, позволявшие систематически ежемесячно продлевать беженцам вид на жительство.

Изменения в политике в отношении беженцев летом 1939 года произошли и в Великобритании, где, хотя беженцы и оставались привилегированной категорией, поддержка становилась все более ограниченной. Спонсорская помощь еврейским беженцам из Германии постепенно иссякала, а власти стремились замедлить поток иммигрантов. Благотворительным организациям приходилось иметь дело с растущим числом иммигрантов, у которых не было возможности обеспечить себя. В ноябре 1938 года британское правительство оценивало количество беженцев в стране примерно в 11 000 человек. К июлю 1939 года это число увеличилось в четыре раза, а по некоторым оценкам – в шесть раз. К тому времени в качестве наказания за нелегальную иммиграцию, организованную сионистами, был приостановлен прием беженцев в Палестину. Это также отразилось на беженцах, получивших временную защиту в Великобритании, поскольку власти стали более тщательно проверять эмиграционные перспективы тех, кто подавал заявку на прием. Растущее финансовое бремя, которое несли еврейские организации, практически исчерпало их ресурсы. В августе 1939 года руководство этих организаций осознало, что не может взять на себя ответственность за дальнейшее увеличение количества беженцев, и сообщило об этом британским властям. В то же время у BCRC, который проводил операции по оказанию помощи беженцам из Чехословакии в Польше, также возникли финансовые проблемы.

В течение 1939 года британский официоз постепенно пересматривал свой взгляд на отказ от совместного финансирования содержания беженцев. Власти уже давно осознавали, что либеральная политика приема беженцев заложила бомбу замедленного действия. В июле 1939 года, через семь месяцев после принятия решения о финансировании реэмиграции чешских беженцев, они согласились сделать то же самое в отношении еврейских беженцев из Германии и Австрии. Это решение в некоторой степени смягчило нагрузку на частные благотворительные организации. Британские власти пытались заручиться международной, а главное, американской поддержкой частно-государственного подхода к оказанию помощи беженцам. Предлагая его Межправительственному комитету, британский представитель граф Уинтертон сослался на государственную поддержку беженцев из Чехословакии, содержание 3000 беженцев бельгийским правительством и голландское обязательство построить лагерь в Вестерборке. Он предложил отойти «от принципа, единогласно принятого в Эвиане, что ни одно правительство-участник не будет оказывать беженцам прямую финансовую помощь». Он предложил, чтобы участие в международном фонде для помощи в покрытии расходов на зарубежную эмиграцию беженцев поощрялось участием правительства, возможно, на основе суммы, пропорциональной общей стоимости частной подписки. Несмотря на это, британские власти отказались действовать в одностороннем порядке. Когда пришло известие о том, что у BCRC закончились средства, операции по оказанию помощи беженцам из Чехословакии в Польше пришлось немедленно прекратить.

Когда в сентябре 1939 года началась война, установилась совершенно новая политическая реальность, в которой либеральное влияние утратило свою силу, и все описанные выше мероприятия были приостановлены. Это также означало, что так и не была проверена на практике решимость бельгийских властей проводить политику слепой депортации, а англо-еврейская община так и не узнала, привели бы ее финансовые трудности к прекращению иммиграции еврейских беженцев. Даже очень осторожные голландские реформы и, наоборот, более решительная либеральная политика Франции в отношении беженцев не могли быть продолжены в условиях войны.