Одним из первых последствий нацистского преследования политических и расовых противников нового гитлеровского режима стало появление беженцев на границах соседних стран. В Нидерландах, Дании, Люксембурге, Швейцарии и Великобритании это первоначальное перемещение людей проходило беспрепятственно, поскольку германским гражданам не требовалась виза для въезда и мало кто нарушал правила о бродяжничестве. Однако немецкий закон 1931 года, запрещающий вывозить из страны более 500 RM, затруднил длительное проживание за границей без посторонней помощи. Только тем, кто проживал в Германии в течение многих лет, но сохранил польское или российское гражданство или был лишен гражданства, можно было отказать в доступе, поскольку для этого требовалась виза. Впрочем, в первые месяцы 1933 года даже восточноевропейские евреи, бежавшие из Германии, похоже, не испытывали особых трудностей с получением разрешения на въезд в страны Западной Европы. Столь снисходительное отношение продолжалось недолго. Летом 1933 года работникам голландского консульства в Германии было приказано тщательнее рассматривать заявления на получение гостевых виз от лиц без гражданства и выходцев из Восточной Европы и отсеивать тех, кто считается «нежелательным». Политика Швейцарии в отношении выдачи виз польским и российским евреям также ужесточилась. Для получения таких виз заявители должны были внести денежный залог, чтобы гарантировать, что они покинут Швейцарию после окончания разрешенного срока пребывания.

Британские власти отказывали в визах восточноевропейским евреям или евреям без гражданства, если подозревали, что они являются беженцами из Германии. В данном случае предварительный отбор за границей, по-видимому, был более эффективным, поскольку географическое положение Великобритании в сочетании с жесткими контролем в портах исключало возможность несанкционированной иммиграции. Граждане Германии могли беспрепятственно въезжать в Великобританию, так как не были обязаны иметь при себе визу. Иммиграционные власти отсекали только тех граждан Германии, которые не могли доказать, что в состоянии содержать себя и своих иждивенцев. Растущий приток немецких иммигрантов, включая, очевидно, значительное число беженцев, заставил власти ужесточить контроль в портах начиная с 30 марта 1933 года. Если сотрудник иммиграционной службы давал разрешение на высадку на берег только что прибывшему с континента пассажиру, который, по его подозрениям, являлся беженцем, он обычно устанавливал ограничение пребывания по времени – чаще всего один месяц – и запрещал трудоустройство. Таким образом, британские власти могли диктовать условия въезда. В визах отказывали, беженцев отсеивали на границе, но тем, кто не подходил под обычную процедуру приема, доступ предоставлялся или не предоставлялся по личной инициативе чиновника. У этого великодушия были свои пределы. Сотрудники иммиграционной службы могли воспользоваться своими полномочиями и отказать в разрешении на въезд в страну любым нежелательным иностранцам, и те, кого подозревали в принадлежности к коммунистам, часто становились жертвами этой политики. К евреям относились более снисходительно, поскольку англо-еврейская община согласилась гарантировать содержание еврейских беженцев из нацистской Германии. Первоначально руководство британской еврейской общины предложило свободную иммиграцию в Великобританию для беженцев из нацистской Германии, но с условием, что разрешение на высадку в Британии будет предоставлено только в том случае, если люди немедленно зарегистрируются в еврейской организации беженцев. Таким образом, отбор тех, кто претендует на временную защиту, оставался бы в руках еврейских комитетов. Британские власти отвергли эту систему, фактически передававшую процесс отбора на субподряд, поскольку она представляла собой посягательство на государственный суверенитет. Министерство внутренних дел и его учреждения так и остались окончательными арбитрами в вопросе о том, кто должен считаться беженцем, подпадающим под действие еврейского залога.

Во Франции беженцев поначалу принимали радушно, хотя и немцам, и жителям Восточной Европы требовалась виза. Французские консульства даже выдавали разрешения немцам, которым было отказано в получении паспорта, позволяющего пересечь французскую границу. В целом визы выдавали щедро, хотя в основном по финансовым соображениям. В обязанности консульских работников входило лишь предотвращение въезда беженцев, которые могли стать обузой для общественного благосостояния. Бельгийские консулы действовали на аналогичной основе, и беженцам из нацистской Германии визы выдавались беспрепятственно. Однако на просьбы польских граждан о выдаче бельгийских виз обычно отвечали отказом. С осени 1933 года бельгийские консулы также отказывали в визах лицам без гражданства, проживавшим в Германии и имевшим немецкий Fremdenpass. Не все беженцы, пытавшиеся добраться до Франции или Бельгии, обращались за визой: одни покидали Германию в спешке, другие решались на поездку, несмотря на отказ в визе, а многие не могли получить визу, так как немецкие власти отклонили их просьбы о выдаче паспортов. Во Франции те беженцы, которым удалось прибыть в страну без необходимых документов, получили разрешение на пребывание без особых проблем. Префектам приграничных департаментов было приказано не высылать нелегальных иммигрантов, спасающихся от нацистской Германии. Иностранцам, прибывшим нелегально и подвергавшимся «очевидной и непосредственной опасности», не должны были отказывать в убежище. Тот факт, что 19 из 29 министров в кабинете Эррио были членами Лиги за права человека, несомненно, оказал на это определенное влияние, а их либеральные ценности сыграли решающую роль в развитии этой политики в отношении беженцев. Еще одним фактором было международное положение. Для французов кризис с беженцами стал элементом их антигерманской политики, и предоставление убежища, как красноречиво выражается Вики Карон в этой книге, жертвам «тевтонского варварства» рассматривалось как способ получить международное одобрение и поддержку. Хотя четкой первоначальной стратегии у французских властей не было, похоже, что они рассматривали возможность расселения значительного числа иностранцев, не принимая во внимание возможную продолжительность их пребывания, их навыки, состояние или численность. Это предполагало предоставление всем им статуса беженцев и разрешения на работу. Более того, французские власти вписывали свою либеральную политику приема беженцев в концепцию Франции как центра международного перераспределения этих беженцев. Какими бы ни были точные мотивы такой политики, практическим результатом стало то, что де-факто статус беженца был предоставлен практически всем, кто бежал из Германии во Францию, и в 1933 году страна приняла около 25 000 человек (или 40–50 % от общего числа), спасавшихся от нацистов.

Бельгийские власти, напротив, не были готовы пойти навстречу тем беженцам из нацистской Германии, которые прибыли на границу без положенных документов. Им было отказано во въезде. Если же им удавалось обойти пограничный контроль и проникнуть в Бельгию нелегально, к ним относились как к любым другим нелегальным иммигрантам и они подлежали высылке. Немцев, просрочивших предусмотренные визой сроки, также призывали покинуть страну. Лишь немногие – как правило, наиболее состоятельные – получали продление вида на жительство. Хотя большинству были вручены предписания покинуть страну, власти не сразу привели их в исполнение. Тем не менее на иностранцев, не имеющих действительных документов, оказывалось давление с целью заставить их покинуть Бельгию, и многие из них перебирались во Францию или Нидерланды. Такая политика выдворения беженцев в другие страны ухудшила дипломатические отношения, и Франция выразила возмущение действиями своего соседа. Проводя столь непримиримую политику, бельгийское правительство ясно показало, что оно не готово разделить бремя, когда речь идет о беженцах. Однако бельгийская политика вскоре зашла в тупик, поскольку беженцы упорно отказывались возвращаться в нацистскую Германию, а соседние страны предпринимали шаги по закрытию своих границ для беженцев, для которых Бельгия стала первой страной убежища.