Таким образом, давно укоренившаяся вера в миссию Америки как убежища для угнетенных была принесена в жертву удовлетворению потребностей внутренней политики и экономики. Среди прочих мер это включало строгое ограничение массовой иммиграции. Поскольку термин «беженец» не был прописан в иммиграционном законодательстве, администрации было легко игнорировать свою моральную ответственность за неоказание помощи беженцам из Германии. Наиболее распространенной практикой было, насколько это было возможно, полное отрицание их существования и обман частных лиц и благотворительных групп, которые пытались им помочь.

Учитывая тот факт, что американские евреи играли важную роль в политических раскладах Рузвельта, а также то, что большинство немецких беженцев были евреями, возникает вопрос, почему и как лобби, выступающее за беженцев – как еврейское, так и либеральное, – не смогло добиться политического влияния. Источники указывают на две основные причины. Во-первых, следует подчеркнуть, что, несмотря на то что евреи в Америке пользовались гражданскими и политическими правами, они прекрасно понимали, что их подозревают в двойной лояльности. Коллективная память заставляла их постоянно осознавать, что национальный кризис может подорвать их политический и гражданский статус. Воспоминания о европейских погромах были свежи в их памяти. Чувство слабости побуждало их снова и снова доказывать свой американский патриотизм. Это было особенно актуально в период социальных и экономических волнений, царивших в 1930-е годы. Эта неуверенность, несомненно, заставляла лидеров американских евреев неохотно оказывать давление на администрацию, чтобы та открыла квоту для большего числа еврейских беженцев.

«Для слишком многих американцев, – жаловалась дочь Джеймса Макдональда, – беженец означал, что нужно кормить лишний рот, трудоустраивать очередного безработного, он был источником антисемитского раздражения, потенциальным носителем чуждых идеологий или вестником падения иммиграционных барьеров». Даже если мы согласимся с мнением, что администрация и консулы считали, что защищают интересы и безопасность США, трудно предположить, что они рассматривали политику в отношении беженцев как проверку приверженности Соединенных Штатов свободе и демократии. На протяжении всего этого периода проблема беженцев оставалась трагической и фатальной заботой только самих беженцев. Хотя вряд ли можно сомневаться в том, что американские евреи глубоко сочувствовали страданиям евреев в нацистской Германии, их приоритетом, тем не менее, было обеспечение собственной безопасности. Опасения, что их усилия по привлечению еврейских беженцев в страну в разгар депрессии могут вызвать антисемитизм и тем самым поставить под угрозу их благополучие, привели к осторожному поведению. Как пишет Гули Нееман Арад в своем тщательно проведенном анализе поведения евреев в тот период, американские евреи разрывались между желанием быть принятыми американским обществом, с одной стороны, и стремлением к общинной солидарности – с другой. В итоге возобладало желание доказать свой патриотизм. Вторая причина провала пробеженского лобби кроется в относительной беспомощности «еврейского лобби» в 1930-х годах. Хотя его влияние могло быть более серьезным в другие периоды американской истории, следует сделать вывод: они мало что могли сделать в условиях подавляющей общественной поддержки ограничений.

Со своей стороны, либеральные круги продолжали демонстрировать отвращение к зверствам нацистов по отношению к евреям и другим людям. Либеральные издания Nation и New Republic продолжали критиковать правительство и особенно Государственный департамент за отказ от американского традиционного кредо и призывали немедленно перейти к более мягкой политике в отношении беженцев. В серии статей они прямо обвинили Госдепартамент и некоторых американских консулов в Германии в том, что те придерживаются антисемитских взглядов, препятствующих иммиграции беженцев. В редакционной статье от 18 августа 1941 года в New Republic, используя резкие выражения, обвинили визовый отдел и его главу Авру Уоррена в том, что те сражаются на стороне Гитлера. Редакционная статья в газете The Nation следовала той же линии и называла Уоррена «одним из самых реакционных, фашистски настроенных служащих Госдепартамента». Однако осуждение не было достаточно сильным, чтобы привести к изменению иммиграционных законов или поддержать движение за более мягкое толкование существующих законов.