В последнем академическом Полном собрании сочинений Ф. М. Достоевского это издание описано следующим образом: «Записки из Мертвого дома. Ч. 1. Пб.: Тип. Э. Праца, 1862. (Ценз. разр. – 8 января 1862 г.; в части тиража – 21 июля 1862 г.)»[185].
Формально в первом академическом Полном собрании сочинений («1972») различие в цензурных разрешениях не было отмечено вовсе, как будто факт выявления нескольких дат цензурного разрешения в рамках одного и того же издания можно хронологически отнести к моменту подготовки второго академического Полного собрания сочинений, ну или по крайней мере не ранее 1972 года, когда мы не находим подобных сведений в первом собрании сочинений.
Однако в действительности известно об этом факте стало намного раньше. Это мы заключаем из того, что типографская карточка генерального алфавитного каталога Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, отпечатанная в типографии ГПБ в 1954 году и добавленная в карточные каталоги библиотеки 14 мая 1955 года, уже указывает две даты цензурного разрешения[186].
Акцентируя внимание читателя на том, насколько давно, без малого семьдесят лет назад, было зафиксировано наличие двух цензурных разрешений источника «1862(1)», мы одновременно не можем скрыть своего удивления, что исследователи творчества Ф. М. Достоевского не увидели за этим фактом – очевидным и как будто доступным для дальнейшей разработки – любопытного историко-литературного и текстологического сюжета. Ведь, как мы уже показали на примере «Двойника» (1846), само по себе наличие нескольких цензурных разрешений для как будто бы «одного и того же издания» должно свидетельствовать о каких-то ранее неизвестных обстоятельствах истории текста произведения, в особенности если даты этих цензурных разрешений отстоят одна от другой более чем на полгода.
Но даже не переходя к рассмотрению этого вопроса, предварим тем, что и в рамках «одного и того же издания» текстология Ф. М. Достоевского также не смогла верно проанализировать источники текста и имеет ошибочную точку зрения: ныне считается, будто издание «1862(1)» печаталось с набора первой журнальной публикации («Вр.»). В. Д. Рак, член редколлегии нового академического Полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского и редактор тома, в котором были напечатаны «Записки из Мертвого дома», пишет по этому поводу следующее:
Все опубликованные в 1861 г. главы были собраны воедино как особое приложение к № 1 за 1862 г. в виде отдельной книги, напечатанной с журнального набора и снабженной титульным листом, на котором после заглавия значилось: «Часть первая» (18621). Цензурное разрешение было получено в один день с № 1 «Времени» (8 января) [*В части тиража цензурное разрешение от 21 июля 1862 г.] Использование уже существующего набора ограничивало возможности правки, тем не менее Достоевский прошелся по тексту критическим взглядом, сосредоточившись, однако, почему-то на всё тех же четырех начальных главах. Результатом явились новые 22 поправки, состоявшие, как и прежде, в замене, изъятии и добавлении отдельных слов и словоформ[187].
Абсолютная ошибочность этих слов будет нами доказана ниже, однако важен источник приведенной цитаты – статья под названием «Становление текста „Записок из Мертвого дома“», которая подводит итог почти вековой академической текстологической работы и к которой мы будем обращаться в настоящей работе не раз.
Вернемся к источнику «1862(1)». Печаталось изучаемое издание «Записок из Мертвого дома» в типографии прусского подданного Карла Эдуарда Праца (1805–1885). С этим типографщиком Ф. М. Достоевский был связан еще с 1840-х годов (там печатались «Бедные люди»), а впоследствии именно типография Э. Праца была избрана для печати журнала «Время», в котором в 1861 и 1862 годах появились «Записки из Мертвого дома». 14 февраля 1861 года «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили о приобретении редакцией «Времени» «полных „Записок из Мертвого дома“» с обещанием напечатать их полностью в течение текущего года[188], однако планы автора со временем несколько изменились.
Условия типографии Э. Праца, не особенно выделявшейся на небосклоне полиграфических предприятий Петербурга, по-видимому, подходили Ф. М. Достоевскому по практическим соображениям; да и вряд ли следует считать оправданной характеристику этого, повторимся, сугубо ординарного заведения, основанного в 1830-х годах, как «одной из лучших и старейших типографий Петербурга»[189]. Едва ли не основным преимуществом, по нашему мнению, была сговорчивость Э. Праца, готового работать в долг. И хотя обилие сделанных писателем займов создает у исследователей впечатление, что «Достоевский раздавал векселя направо и налево»[190], для заказчика типографии важным условием было не умение «раздавать» векселя, а умение эти векселя гасить, а также делать совместную работу векселедавца с типографщиком не слишком обременительной для последнего. По тому, что именно в типографии Э. Праца в начале 1860-х годов братья Достоевские печатали журнал «Время» и первую часть «Записок из Мертвого дома», а также выпустили отдельное издание «Униженных и оскорбленных», можно сделать вывод о взаимовыгодном характере сотрудничества с этим типографщиком. Кроме того (что, может быть, также играло свою роль), это заведение обладало очень грамотными наборщиками: как замечал К. К. Сунгуров, корректор «Времени», «наборщики у Праца великолепные»[191].
Говоря же об отдельном издании первой части «Записок из Мертвого дома» («1861(1)»), проследим формирование идеи этого издания. Первоначально, в объявлении о выходе мартовской книжки журнала 1861 года, редакция «Времени» обещала, что «Напечатанные главы в „Русском мире“ даны будут нашим подписчикам в виде приложения»[192]. Так и получилось: при апрельской книжке «Времени» 1861 года были помещены и ранее печатавшиеся первые главы «Записок из Мертвого дома». Они были не в основной части, а в качестве прибавления и с отдельной пагинацией, но все-таки в составе номера, под его обложкой.
Уже после того, как «Время» завершило печатание на своих страницах романа «Униженные и оскорбленные», журнал приступил к продолжению «Записок из Мертвого дома». И в книжках с сентября по ноябрь 1861 года во «Времени» были напечатаны главы V–XI, завершающие первую часть «Записок». Еще по выходе сентябрьской книжки в «Санкт-Петербургских ведомостях» 29 сентября 1861 года было объявлено, что теперь в журнале будет постоянно печататься до конца первая часть «Записок», а вторая начнется печатанием с января 1862 года. Кроме этого, было также сказано следующее: «Новым подписчикам на будущий 1862 год первая часть будет выдана в виде приложения к журналу»[193]; обещание это было повторено в конце декабря[194]. И действительно, при январской книжке журнала «Время» за 1862 год подписчики получили обещанное, что и было указано на обложке журнала: «Первая часть „Записок из Мертвого дома“ в особом приложении для новых подписчиков».
Таким образом, очевидно, что издание «1862(1)» как раз и является тем особым приложением к журналу «Время». Однако это никак не объясняет различий в цензурном разрешении. В надежде разобраться в этом вопросе мы пошли самым очевидным путем, который наиболее результативен в деле исследования печатных изданий: постарались изучить de visu максимальное количество экземпляров «одного и того же издания» в различных книгохранилищах и частных собраниях, сравнивая их и между собой (последнее наиболее просто при наличии в одном книгохранилище нескольких экземпляров одного и того же издания), а также оперируя электронными копиями изданий при более детальном их сравнении. Эта нехитрая процедура, которая именовалась у книговедов ХX века «сверкой», позволяя выявить различные варианты даже в изданиях XV века, столь же результативна и для исследования памятников книжности золотого века русской литературы.
В результате изучения различных экземпляров «1862(1)» мы пришли к выводу, что отдельных изданий первой части «Записок из Мертвого дома», повторяющих публикацию «Времени», было даже не два, различающихся датой цензурного разрешения, а три.
Первым из таких изданий, которое, по сути, предваряло отдельные (с двумя различными цензурными разрешениями), стали вырезки из «Времени», то есть подборка печатных листов с первой частью «Записок из Мертвого дома», которые в точности повторяют журнальную публикацию: с пагинацией «Времени», без какого-либо титульного листа. Однако это не обычные вырезки, а именно сформированное таким образом отдельное издание, что мы утверждаем на достаточном основании: эти вырезки были сшиты и облачены в печатную обложку. Даже более: такой комплект вырезок в оформленном в обложку виде был подан в Петербургский цензурный комитет в качестве «обязательного» экземпляра; оттуда один экземпляр поступил в Императорскую Публичную библиотеку и до сих пор сохраняется в основном фонде РНБ[195]. Оговорим здесь и то, что в качестве самостоятельного (отдельного) издания эта подборка вырезок в Петербургском цензурном комитете не регистрировалась, почему и поступила в Публичную библиотеку не сразу, как было со вновь вышедшими зарегистрированными изданиями, а несколько лет спустя, в составе большого списка книг, преимущественно иностранных, со склада Петербургского цензурного комитета[196].
Любопытно, что этот экземпляр имеет наборную обложку, аналогичную двум следующим отдельным изданиям части первой, напечатанным в типографии Э. Праца. Отметим здесь также, что, еще не имея отдельного издания «Записок из Мертвого дома», Ф. М. Достоевский дарил комплект вырезок, сплетенный вместе, – таков был набор главок (кроме главы «Товарищи)», которые были взяты писателем в заграничную поездку и подарены А. И. Герцену в июле 1862 года с дарственной надписью[197].
Отдельное издание первой части «Записок из Мертвого дома», напечатанное в типографии Э. Праца (1862). Собственно, оно традиционно и считалось источником «1862(1)». Как мы сказали, есть два одинаковых издания: с одинаковыми титульными листами, с одинаковым количеством страниц. Первое из них имеет цензурное разрешение «8 января 1862», выданное цензором Ф. Ф. Веселаго. Поскольку цензурное разрешение на январскую книжку 1862 года «Времени», к которой прилагалась первая часть «Записок из Мертвого дома», было выдано тем же цензором и того же числа, 8 января, то, значит, именно это издание и было обещано подписчикам «Времени» в качестве приложения к январской книжке журнала. Текстуально же это отдельное издание Э. Праца «8 января 1862» имеет отличия от публикации во «Времени».
Первый номер «Времени» 1862 года вышел в свет 29 января[198]; что же касается времени выхода в свет приложения к нему, то набрано и отпечатано приложение было раньше, нежели книжка журнала: 8 января печатный текст (вырезки из «Времени») был подан в цензурный комитет и получил разрешение на печатание, а 9 января посыльный от Э. Праца забрал подписанный экземпляр для набора, причем, судя по материалам, разрешение Ф. Ф. Веселаго дал даже еще раньше – 5 января[199]; далее следовал печатный процесс, 25 января типография представила отпечатанное издание в Петербургский цензурный комитет, и в тот же день Ф. Ф. Веселаго выписал билет на выход[200] (1 февраля, вместе с очередной порцией «обязательного экземпляра», один из них был отправлен из Петербургского цензурного комитета в Императорскую Публичную библиотеку[201] и до сих пор хранится в РНБ[202]). В первой половине февраля 1862 года текущая библиография указывает это издание с ремаркой «Было помещено в журнале „Время“ 1861 г. и издано для новых подписчиков на журнал 1862 г.»[203].
Вероятно, даже если бы январская книжка не вышла в конце месяца, типография все равно не поспела бы с печатаньем приложения: в то время типография Э. Праца была занята отдельным изданием романа «Униженные и оскорбленные», который также сначала печатался во «Времени».
Нельзя не задуматься над тем, почему издатели вместе с этим изданием «Записок из Мертвого дома» рассылали и вырезки, описанные нами выше (первый вариант). Можно было бы предположить, что они заранее напечатали в запас прибавление к апрельской книжке 1861 года, а впоследствии допечатывали то же количество листов с последующими главами, чтобы в конце концов, сброшюровав, разослать эту подборку оттисков (вырезок) при январской книжке журнала 1862 года. Однако подобное было бы излишне сложно; скорее всего, когда определялся тираж приложения к январской книжке «Времени», то ради экономии бумаги в ход пошли залежавшиеся экземпляры журнала за 1861 год (возможно, неразошедшаяся часть розницы), из которых были вырезаны публикации с «Записками из Мертвого дома». Таким образом, пустив в расход излишние номера прошлого года, редакция смогла несколько сократить типографские расходы.
И наконец, вариант предыдущего издания, отпечатанного Э. Працем, отличающийся цензурным разрешением – «21 июля 1862». Это издание в значительной мере загадочное, однако прежде чем изложить свои мысли относительно причин его появления на свет, оговорим и то, что оно – при сверке с предыдущим – отличается отнюдь не только датой цензурного разрешения. Отпечатано оно уже с другого, нового набора (почему и потребовалось получение нового цензурного разрешения), причем серьезно отличается текстологически не только от двух предыдущих вариантов, но и от всех других источников текста «Записок из Мертвого дома».
Приходится признать, что сомнителен самый факт участия Ф. М. Достоевского в этом переиздании: еще 16 января 1862 года писатель подписал контракт с книгопродавцем А. Ф. Базуновым, по которому продал ему право однократного издания «Записок из Мертвого дома» тиражом пять тысяч экземпляров, взяв на себя обязательство «в течение двух годов не возобновлять оного издания», и 30 января цензор Ф. Ф. Веселаго дал добро на издание первой части, а 6 июня цензура разрешила и вторую часть (летом 1862 года издание вышло в свет).
Укажем здесь и установленные нами даты выхода этого издания: первая часть была представлена в Петербургский цензурный комитет из типографии И. Огризко 31 мая 1862 года, и в тот же день цензор Ф. Ф. Веселаго выписал билет на выход[204]. Вторая часть вышла через месяц – она была представлена в отпечатанном виде в цензурный комитет 28 июня 1862 года, и тот же цензор выписал в тот же день билет на выход[205]. То есть с первых чисел июля 1862 года это издание «Записок из Мертвого дома» продавалось уже полным отдельным изданием.
Что же касается контракта писателя с А. Ф. Базуновым, то мы имеем свидетельства того, насколько серьезно Ф. М. Достоевский относился к исполнению взятых на себя обязательств. Когда 8 октября 1862 года к Ф. М. Достоевскому обратился А. Д. Путята, известный педагог, с просьбой разрешить перепечатать отрывки из «Записок из Мертвого дома» «для чтения народа»[206], то Ф. М. Достоевский ответил ему в тот же день следующими словами:
Я сообщил Базунову о предполагаемом Вашем издании, и он ни за что не соглашается на перепечатку «Записок из Мертвого дома», несмотря на все мои доводы. Взгляните на его письмо, прочтите его всё, если Вам угодно, и Вы увидите, хочет ли он позволить. Я же не имею теперь (на два года) никакого права на эти «Записки», продав их Базунову. И потому, к величайшему моему сожалению, ни редакции на себя не могу взять, ни даже согласиться на перепечатку. Разве каких-нибудь 8 или 10 страниц. Очень сожалею, но что делать? Через два года, если Вы будете продолжать Ваше издание, перепечатайте хоть несколько глав. А теперь нельзя[207].
Если же посмотреть договор Ф. М. Достоевского с А. Ф. Базуновым от 16 января 1862 года, то в нашем контексте важен его второй пункт:
Я, Достоевский, обязуюсь в течение двух годов не возобновлять оного издания, и в случае неустойки издания со стороны моей, автора, <в> возвращении задатка Базунову ответствует брат мой, отставной инженер подпоручик Михаил Михайлов Достоевский, подписавшийся в этом на сем условии[208].
И вот в этих условиях, явно в ущерб изданию А. Ф. Базунова, некто получает 21 июля 1862 года в Петербургском цензурном комитете разрешение на еще одно издание первой части, которая и печатается в типографии Э. Праца; более того, она выходит в свет в такой же печатной обложке, как и предыдущее издание Э. Праца (которое вышло до подписания контракта). Это, повторимся, напрямую наносило ущерб А. Ф. Базунову и нарушало условия контракта, особенно с учетом того, что к тому времени полное издание А. Ф. Базунова уже поступило в продажу.
Учитывая механизмы цензуры того времени, различие дат цензурных разрешений должно свидетельствовать о серьезных различиях и собственно изданий. И априори перед нами должно быть заново набранное издание, потому что иначе не было бы необходимости испрашивать новое цензурное разрешение. Так оно и есть в нашем конкретном случае: при внимательном сличении двух вариантов мы видим значительные различия (о чем ниже); однако распределение текста по наборным полосам, а также количество страниц и вообще пагинация, даже набор обложки и цвет бумаги обложки полностью совпадают, что и создавало у неискушенных филологов иллюзию «одинаковости» двух вариантов, изданных Э. Працем, как это было в описанном случае с двумя изданиями «Двойника». Впрочем, современники тоже не распознали этого издательского хода.
Иными словами, перед нами издание, напечатанное в нарушение обязательств контракта Ф. М. Достоевского с А. Ф. Базуновым; к тому же текстуально серьезно отличающееся как от первого издания Э. Праца, так и от текста «Времени». Повторимся, мы полагаем, что к этому варианту издания автор – Ф. М. Достоевский – не имел никакого отношения; по крайней мере, есть тому несколько причин. Первая – осознание серьезного риска, на который писатель вряд ли мог пойти: участие в подобном издании грозило Ф. М. Достоевскому не только неустойкой ввиду безусловного нарушения контракта с А. Ф. Базуновым, но еще более – несмываемым пятном на репутации, что затруднило бы для писателя общение с книгопродавцами в будущем. Вторая – особенности языка, свойственные только этому конкретному изданию и, напротив, чуждые остальным изданиям, в которых участие Достоевского безусловно. И наконец, третья, наиболее убедительная: когда это издание готовилось, набиралось, печаталось, писатель путешествовал по Европе, в момент же выдачи цензурного разрешения был в Лондоне; в Петербург Ф. М. Достоевский вернется только 24 августа 1862 года.
То есть эта перепечатка де-факто является контрафактом. Инициатором же ее был не кто иной, как издатель журнала «Время» Михаил Михайлович Достоевский, брат писателя. Формально именно он был редактором «Времени», именно его имя фигурировало в качестве издателя журнала в решениях Петербургского цензурного комитета, именно он вел все переговоры с цензорами, и именно журналу «Время», как и было не раз указано в прессе, писатель передал право на публикацию текста «Записок из Мертвого дома», и именно «Время» обещало новым подписчикам 1862 года первую часть в подарок. Наконец, именно М. М. Достоевский подписался в контракте с А. Ф. Базуновым в качестве гаранта выплаты неустойки в случае нарушения условий – он как будто рисковал только своими деньгами (хотя, как мы знаем из биографии Ф. М. Достоевского, и деньгами писателя тоже).
Так что М. М. Достоевский, вероятно втайне от брата, решил допечатать первую часть «Записок из Мертвого дома» для новых подписчиков, которых не было в начале 1862 года, но которые прибавились к журналу к лету. А число подписчиков «Времени» возрастало постоянно: если в 1861 году их было около 1600, к концу 1861 года – 2300, то к концу 1862 года – уже 4302[209]. Судя по записи самого Достоевского в записной книжке, именно в начале 1861 года происходит стремительный рост («в действительности к 15 мая <—> 4050 подписчиков»[210]), то есть, по-видимому, у М. М. Достоевского возникла необходимость удовлетворить набравшихся подписчиков первой частью «Записок из Мертвого дома».
Подтверждение этому мы находим в документах Петербургского цензурного комитета: 19 июля 1862 года от типографии Э. Праца в цензуру было представлен печатный текст – то было приложение к январской книжке журнала, но с пометой «Издание второе», то есть для цензуры обстоятельства допечатки были ясны, почему и имелась соответствующая помета о втором издании[211] (оговоримся, что речь именно о том издании, которое печаталось у Э. Праца, а не у И. Огризко). Далее последовало формальное разрешение Ф. Ф. Веселаго от 21 июля 1862 года и повторился ровно тот же издательский процесс, как и с «первым изданием» приложения. А 3 августа 1862 года типография Э. Праца представила в Петербургский цензурный комитет одновременно два отпечатанных издания: во-первых, «Записки из Мертвого дома, часть первая», которая была отпечатана в количестве 400 экземпляров[212], во-вторых, июльскую книжку журнала «Время», отпечатанную тиражом 4500 экземпляров[213]. После того как в тот же день цензор А. А. Постников (1821–1883)[214] подписал билеты на выход изданий в свет, оба издания отправились подписчикам «Времени». Одновременно мы можем видеть и количество новых подписчиков журнала, которые добавились за полгода и для которых и было отпечатано второе издание приложения.
Безусловно, новое издание приложения нигде не было анонсировано, как не было в печати и объявлений о продаже этого издания у книгопродавцев: очевиден был риск возникновения конфликта с А. Ф. Базуновым, тогда как о приложении ко «Времени» книгопродавцу было известно. Именно по этой причине на втором издании нет соответствующего указания, а обложка его полностью повторяет обложку январского тиража.
В данной связи нужно вспомнить, что ранее уже поднимался вопрос о моральной стороне деятельности М. М. Достоевского – издателя. Наиболее известны «незаслуженные обвинения в его нечестном поведении с авторами в оплате гонораров»[215], которые В. С. Нечаева, анализируя гонорарные ведомости «Времени», представила как безосновательные[216]. Однако ситуация с неучтенной перепечаткой «1862(1)», по-видимому, имеет самостоятельное значение для характеристики редакционной практики М. М. Достоевского как издателя «Времени».
При рассмотрении различий этих трех изданий – «1862(1) – I», «1862(1) – II», «1862(1) – III» нужно прежде обратить внимание на первое и второе издания, то есть на подборку вырезок из «Времени» и на отдельное издание с цензурным разрешением «8 января 1862», которые как будто должны быть идентичны, поскольку речь идет о публикации в журнальной книжке и отдельном оттиске. Однако идея оттиска первой части возникла у братьев Достоевских, как мы думаем, только в конце лета 1861 года. Дело в том, что именно с 5-й главы, то есть с публикации в сентябрьской книжке «Времени» 1861 года, мы отмечаем, что и журнальная публикация, и приложение («1862(1) – II») печатались с одного набора. Предыдущие же главы для приложения («1862(1) – II») набирались заново, поскольку журнальный набор этих глав ко времени возникновения идеи отдельного приложения был уже рассыпан. И далее, начиная с 5-й главы, мы видим лишь переверстку, которая была связана со сменой колонцифр и необходимостью избавиться от спусков первых полос глав, которые присутствовали в публикациях «Времени». При этом даже здесь можно встретить некоторые неминуемые различия, которые объясняются техническими огрехами, как, например, случайное осыпание строк края наборной полосы при переверстке. Последнее видно на страницах 255/80, где из-за этого меняются переносы на второй и третьей строках снизу: «платье об- | тирается» / «платье | обтирается», «три го- | да» / «три | года».
Но наибольший интерес представляет источник «1862 (1) – III», то есть приложение с цензурным разрешением «21 июля 1862». В особенности потому, что текстуально он отличается не только от предыдущих, но и вообще от всех остальных изданий «Записок из Мертвого дома». По крайней мере, наряду с опечатками, неминуемыми при перенаборе, мы наблюдаем иную языковую картину. Это и нарочитое слитное написание частицы не, как и ряда предлогов, со следующим словом; это и введение дефиса и образование посредством его множества сложных слов; это и употребление ферта вместо фиты; это и устойчивые изменения в пунктуации, в том числе принудительное введение закрывающих кавычек… Причем в первых пяти главах указанные изменения заметны особенно.
Приводимая нами таблица (см. Таблица 1) с примерами вариантов текста дает возможность не только увидеть, насколько это издание отличается от других вариантов источника «1862(1)», но и сравнить отмеченные нами примеры с другими вариантами текста «Записок из Мертвого дома». Эти сопоставления представляют значительный интерес для характеристики орфографии Ф. М. Достоевского; они наглядно демонстрируют нам как несоответствие ее сложившемуся в науке представлению, так и порой противоречащие авторской воле орфографические решения академического Полного собрания сочинений.
Показательны случаи, когда изменения «1862(1) – III» переходят в издание «1865». В случае с другими вариантами текста это бы признавалось академической текстологией в качестве признака авторского вмешательства: В. Д. Рак причисляет к «авторским, или по крайней мере авторизованным вариантам» исправления в источнике «1865», которые потом обнаруживаются и в четвертом издании – «1875»[217]. Однако мы уже указали, что Ф. М. Достоевский не имел никакого касательства к источнику «1862(1) – III», и эти «переходящие исправления» – не более чем совпадения, которые невозможно причислить к последовательной авторской правке. Равно так же, как нам кажется, бездоказателен тезис о принадлежности писателю совпадающей правки «1865» и «1875».
Укажем и некоторые частные случаи различий, на которые бы мы хотели обратить особенное внимание (Табл. 1):
(Табл. 1, № 62–63). Написание слова «фартикультяпность». Именно в «1862(1) – III» «фортикулянность» сменилась «фортикуляпностью». Судя по всему, ранее слово печаталось в ошибочном написании, по крайней мере в авторской рукописи «Сибирской тетради», подготовительной к написанию «Записок из Мертвого дома», мы видим: «137) Остолоп! Никакой фартикультяпности нет»[218]. То есть Ф. М. Достоевский пропустил неверное написание как минимум трижды.
(Табл. 1, № 54, 111, 114, 122). Написание «гошпиталь» присутствует только в источнике «1862(1) – III», тогда как во всех остальных, к которым Ф. М. Достоевский, по-видимому, имел отношение, мы видим «госпиталь». Однако важно заметить, что в наборной рукописи («НР») с началом главы «Госпиталь» Ф. М. Достоевский пишет именно «Гошпиталь», и ровно это же написание обнаруживается в публикации главы «Товарищи», которая напечатана во «Времени» отдельно, позднее основного текста, и отличается от него языковыми особенностями («Время», с. 238).
(Табл. 1, № 209). Это редкий пример приведения текста к орфографическим нормам (в тот момент еще недостаточно устоявшимся), поскольку собственно орфографических ошибок (не опечаток) в тексте не много. В данном случае, вероятно, была путаница, и «есть» (глагол «быть» в 1-м л. ед. ч.) написан через ять, «ѣсть», но в этом написании это уже не глагол «быть» (у Даля «бывать»), а именно глагол «есть» (принимать пищу), который пишется через ять (ѣда, ѣсть).
(Табл. 1, № 140). Введение в источнике «1862(1) – III» закрывающих кавычек там, где их не было, заставляет обратиться к работе Т. А. Касаткиной, рассмотревшей «только открывающую кавычку» как пунктуационный прием писателя[219]. Сопоставление же с первой публикацией довольно показательно, поскольку первоначально Ф. М. Достоевский вовсе не использовал кавычки.
Хотя отчасти справедлив вывод, что для эволюции текста «Записок из Мертвого дома» характерна «постепенная, от переиздания к переизданию, замена устарелых, разговорных и просторечных словоформ современными литературными»[220], ничто не свидетельствует о том, что это делал именно Ф. М. Достоевский (это мы отметим лишь в авторской правке «1875»). И, по-видимому, следует считать эту постепенную замену следствием произвола наборщиков и издательских корректоров и, не исключено, меткого глаза А. Г. Достоевской. Особенно это актуально при правке нарочито неграмотной речи персонажей повествования, когда такая правка кажется скорее гиперкоррекцией.
Опровержений описанной эволюции текста немало в нашей таблице – замена «заряженный» на «заряжонный» (Табл. 1, № 167, 189), местоимения ж. р. «они» на «оне» (Табл. 1, № 83) и т. д. Примером того, когда перемены именно на современные литературные нормы кажутся произволом наборщиков и редакторов, мы считаем правку описания Сироткина с «хорошенькой» на «хорошенький» (Табл. 1, № 201).
Некоторые примеры наличия рядом нескольких вариантов, как в случае с соседствующими «генварь» – «январь» (Табл. 1, № 205), затем уже приведенных к одному, могут свидетельствовать о редактуре даже более ранней, чем корректура печатного издания. Это, как кажется, свидетельство наличия такого рода правки в самом первом, рукописном оригинале, по которому текст набирался во «Времени».
Показательны и примеры принудительной редакторской правки:
(Табл. 1, № 203). Довольно комично выглядит написание нарочито неверно произносимого Баклушиным слова «перелеринка» (т. е. пелеринка). Оно претерпевает эволюцию от издания к изданию: кроме «1861» и «1862(2)» это слово правится на свой лад, и даже в двух изданиях академического Полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского даны разные варианты, равно на наш взгляд ошибочные, тогда как К. И. Халабаев и Б. М. Эйхенбаум дают именно это, по-видимому присущее слогу персонажа, написание.
Возвращаясь к главе «Товарищи», мы должны настоять на ее специфических языковых особенностях сравнительно с публикацией во «Времени» основного текста. Кроме упомянутого «гошпиталь» («Вр», 238) отметим и написание «Фомич» через ферт, характерное для источника «1862(1) – III», но немыслимое для Ф. М. Достоевского как носителя имени Федор (вероятно, именно подобное относилось писателем к «позорным ошибкам»[221]). Наблюдаемые общие языковые черты главы «Товарищи» («Вр.») с источником «1862(1) – III», печатавшимся в типографии Эдуарда Праца, могут свидетельствовать и о том, что у них был один и тот же типографский наборщик.
Что же касается источника, ранее именовавшегося «1862(1)», мы подытожим тем, что в действительности это три различных источника. А варианты издания с различными цензурными разрешениями, набиравшиеся и печатавшиеся заново, лишний раз убеждают нас в том, что подобные случаи всегда требуют внимательного исследователя, поскольку таят в себе и более существенные текстуальные отличия.