Ключевым событием биографии писателя, которое относится в том числе и к большому сюжету «Ф. М. Достоевский и цензура», является публикация его романов «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы» и «Братья Карамазовы» в московском журнале «Русский вестник». Хотя в литературе вопроса в основном оговариваются материальные условия, которые были комфортны для писателя, необходимо сказать и о другом. Речь о важном для повременных изданий факте цензуры, причем в особенности после цензурной реформы, когда многие журналы, в том числе и «Русский вестник», выходили без предварительной цензуры, то есть риски были намного выше, чем ранее, когда все сражения происходили перед сдачей номера в печать. И следует полагать, что Ф. М. Достоевский, лишившийся «Эпохи» именно по причине таких цензурных новаций, не только нашел в «Русском вестнике» место для издания своих произведений, но и в значительной мере защитил их от ножниц как на этапе подготовки к изданию (речь в том числе о самоцензуре), так и после выхода в свет.
В тот момент Московский цензурный комитет имел в своем арсенале различных по ортодоксии цензоров, и в том числе перебравшегося в Москву Ф. И. Рахманинова, который, как показывают журналы заседаний комитета, и в первопрестольной оставался строгим и придирчивым цензором, зорко рассматривавшим в особенности периодические издания, беспрестанно усложняя их существование. Нельзя не отметить того, насколько несносной он сделал жизнь П. И. Бартенева и «Русского архива»; он представлял собой плотину для свободной мысли вплоть до дня своей кончины 11 ноября 1880 года «после продолжительной и тяжкой болезни»[279].
Щитом и для «Русского вестника», и для романов Ф. М. Достоевского стала фигура издателя журнала – М. Н. Каткова. И именно поэтому практически нет упоминаний произведений Ф. М. Достоевского в материалах Московского цензурного комитета: номера «Русского вестника» проходили плотину «карательной» цензуры (ожидали приговора цензора после отпечатания номера в типографии и подачи обязательного экземпляра в цензурный комитет) без особенных сложностей. Вероятно, как часто бывало, издатель имел сношения с цензором предварительно, обсуждая какие-то места, которые могли бы вызвать нарекания и тем самым приостановить рассылку очередного номера или же его изъятие целиком, что принесло бы не только сложности для М. Н. Каткова, но и чувствительный убыток (тираж журнала к 1880 году составлял 5000 экземпляров[280]). Впрочем, формально «Русский вестник» проходил цензуру только после напечатания. Следует указать имя того, кто цензурировал журнал и помещенные в нем романы Ф. М. Достоевского. Речь идет о цензоре Московского цензурного комитета Я. И. Прибиле, который вовсе не упоминается в связи с биографией писателя.
Яков Иванович Прибиль (1811–1892), выпускник Московского университета, в службе с 1835-го, доктор медицины (1840), в 1840–1850-е служил военным доктором на Кавказе и 10 марта 1857 года вышел из ведомства медицинского департамента Военного министерства в отставку с гражданским чином надворного советника. Однако 14 января 1860 года председателем Московского цензурного комитета назначается М. П. Щербинин, который был с 1847 года женат на младшей сестре Я. И. Прибиля – Юлии. Поэтому не удивительно, что уже 27 января 1860 года министр народного просвещения Е. П. Ковалевский назначает Я. И. Прибиля цензором Московского цензурного комитета, и 13 февраля 1860 года тот приводится к присяге[281]. Я. И. Прибиль прослужил в Московском цензурном комитете двадцать дет, дослужившись до тайного советника, и после того, как была достигнута договоренность о передаче его места К. Н. Леонтьеву[282], 19 ноября 1880 года состоялось решение Главного управления по делам печати об отставке[283].
В отличие от А. Н. Драшусова – первого московского цензора произведений Ф. М. Достоевского, который и лично знал писателя, и принадлежал к либеральному лагерю, цензор Я. И. Прибиль представлял уже новое поколение деятелей московской цензуры. В подтверждение этого тезиса приведем строки из письма, отправленного И. С. Аксаковым 16 апреля 1860 года из Мюнхена к А. И. Герцену в Лондон, то есть написанного со всей откровенностью:
В Москве цензура свирепствует: Председатель <Московского цензурного комитета М. П.> Щербинин посадил в комитет своего зятя Прибиля, малороса, и таким образом составилось большинство, действующее в духе <начальника штаба Корпуса жандармов и управляющего III Отделением А. Е.> Тимашева: именно цензора́ <И. В.> Расковшенко, <Я. И.> Прибиль, <И. И.> Бессомыкин, с председателем – против <Н. П.> Гилярова<—Платонова> и <А. Н.> Драшусова[284].
И вот этот цензор, Я. И. Прибиль, был приставлен к «Русскому вестнику» и стал первым цензором романа «Преступление и наказание» (1866)[285], а затем и первым цензором романа «Идиот» (1868). В связи с публикацией последнего и возник у цензора вопрос, который он вынес на заседание Московского цензурного комитета. Речь идет о сомнении относительно толкования героем романа реальности будущей жизни, а эти вопросы – как касающиеся догматов веры – могли привлечь внимание духовной цензуры. То есть цензор забеспокоился, что в случае чего может стать виновником пропуска этого фрагмента, и, чтобы формально соблюсти процедуру и тем самым снять с себя индивидуальную ответственность, вынес разрешение этого вопроса на заседание Московского цензурного комитета.
Вот тот фрагмент «Идиота», который задержал цепкий взгляд Я. И. Прибиля:
А между тем я никогда, несмотря даже на всё желание мое, не мог представить себе, что будущей жизни и Провидения нет. Вернее всего, что всё это есть, но что мы ничего не понимаем в будущей жизни и в законах ее. Но если это так трудно и совершенно даже невозможно понять, то неужели я буду отвечать за то, что не в силах был осмыслить непостижимое? Правда, они говорят, и уж конечно, князь вместе с ними, что тут-то послушание и нужно, что слушаться нужно без рассуждений, из одного благонравия, и что за кротость мою я непременно буду вознагражден на том свете. Мы слишком унижаем Провидение, приписывая ему наши понятия, с досады, что не можем понять его. Но опять-таки, если понять его невозможно, то, повторяю, трудно и отвечать за то, что не дано человеку понять. А если так, то как же будут судить меня за то, что я не мог понять настоящей воли и законов провидения? Нет, уж лучше оставим религию[286].
Чтобы показать обоснованность сомнений цензора, обратимся к мнению Г. З. Елисеева, высказанному в 1871 году в «Отечественных записках». Речь шла о практике передачи встречающихся в книгах вопросов, соприкасающихся с религией или верой, светскими судебными учреждениями на рассмотрение духовной цензуре:
Обыкновенный светский суд признан некомпетентным рассуждать о том, опасно ли известное исследование о предметах, соприкасающихся с истинами веры, или нет. Вся его функция, как скоро подобное исследование представляется на его рассмотрение, состоит в том, чтобы отметить в данном исследовании места, где он усматривает это соприкосновение, и отослать их на рассмотрение духовной цензуры, которая одна компетентна рассмотреть их по существу. Но духовная цензура стоит совершенно на другой точке зрения по отношению к поступающим в ее распоряжение сочинениям, чем суд светский. Она вовсе не задается вопросом о том, опасно ли известное исследование для церкви, в какой мере опасно, или вовсе не опасно. Она просто-напросто считает себя обязанною воспрещать всё, что несогласно с учением православной церкви[287].
М. Н. Катков был известен своими громкими столкновениями с цензурой, однако если говорить именно о московской цензуре, то она остерегалась конфликтовать с ним – как по причине его петербургских знакомств, так и вследствие его манеры выступать по поводу цензурных притеснений с записками опять же в петербургские высокие кабинеты[288]. Так что в данном случае со стороны Я. И. Прибиля это была только формальность, которая касалась возможных нареканий со стороны Духовной цензуры, и цензор ее решил соблюсти, вынеся вопрос на формальный суд членов комитета.
Приведем журнал заседания[289]:
1868 года ноября 16-го дня в присутствие Московского цензурного комитета прибыли:
г. Председательствующий – действительный статский советник Иван Васильевич Росковшенко.
Цензоры:
действительные статские советники – <И. И.> Бессомыкин, <Ф. И.> Рахманинов,
статский советник – <Я. И.> Прибиль,
надворный советник – <П. К.> Федоров.
Слушали:
Словесный доклад цензора Прибиль о продолжении романа г. Достоевского, под заглавием «Идиот», помещенном в 10 книжке «Русского вестника» за 1868 г.
В этом романе на стр. 535 в исповеди Ипполита, человека больного, которому определен срок жизни в две или три недели, высказывается мысль о Провидении и будущей жизни. Хотя автор записки не отвергает ни того, ни другого, но решается однакож прекратить свою жизнь самоубийством прежде назначенного ему срока на том собственно основании, что не понимая ничего ни в будущей жизни, ни в законах ее, он не может отвечать за то, чего не понимает, а потому оставляет за собою право располагать своею жизнию. Хотя подобную мысль нельзя не признать антирелигиозною, но принимая во внимание, что мысль эта высказывается больным как бы в бреду расстроенного воображения человеком, ожидающим скорую смерть, он, цензор, находит, что означенное место в романе «Идиот» не требует со стороны Комитета никаких распоряжений.
Определено:
Настоящий доклад принять к сведению.