Последнее, четвертое издание «Записок», вышедшее при жизни писателя, было напечатано в типографии братьев Г. Ф. и П. Ф. Пантелеевых и известно как источник текста «1875». История появления этого издания в общих чертах, казалось бы, известна; в этой связи обычно приводится фрагмент воспоминаний А. Г. Достоевской, который процитируем и мы:
Издание романов «Бесы» и «Идиот» дало нам хорошую выгоду; поэтому мы с мужем решили каждый год издавать по одному тому его произведений. На очереди были «Записки из Мертвого дома», которых уже несколько лет как не существовало в продаже. Оставшись на зиму в Старой Руссе, я уговорилась с типографией, чтобы мне туда присылались корректуры, и к половине декабря книга была уже отпечатана[290].
В полном соответствии с этими планами, 19 декабря 1874 года газеты сообщили о грядущем поступлении 21-го числа издания в продажу[291]. Относительно же текста этого издания мы читаем следующее:
В издании 1875, которое по ряду признаков печаталось с 1862–2 <А. Ф. Базунова>, Достоевский, следуя этому изданию, вернулся к делению «Записок» на две части с отдельной в каждой главе нумерацией глав и ввел в первой части для вступления заглавие «Введение». Глава «Товарищи», как и в издании 1862–2, отсутствует[292].
Мы уже упоминали выше о том, что деление «Записок из Мертвого дома» на две части в действительности сохраняется во всех полных изданиях; нумерация же глав – сквозная или отдельная – зависит скорее от того, издавались ли «Записки» со сквозной пагинацией («1865») или же с двумя частями, где каждая имеет свои пагинацию и титульный лист («1862», «1875»). Отсутствие в издании «1875» главы «Товарищи» исследователи трактуют следующим образом:
Считать, что причиной ее исключения была воля самого автора, нет оснований. В «Дневнике писателя» за 1876 г. Достоевский с сочувствием вспоминает о польских революционерах, бывших с ним на каторге…[293]
Причин выбора издания А. Ф. Базунова в качестве исходного оригинала может быть несколько. Существует среди них и самая, наверное, очевидная: поскольку новое издание «Записок из Мертвого дома», о чем свидетельствует и сама Анна Григорьевна, осуществлялось исключительно из практических, то есть финансовых соображений, то использовали тот оригинал, который был доступен. Ведь если отдельное издание Ф. Т. Стелловского разошлось быстро, его нужно было искать специально (а полное собрание сочинений продавалось только комплектом), то издание А. Ф. Базунова, залежавшееся, еще в 1873 году оставалось на складах по прежней цене 2 руб. 50 коп. без пересылки[294], причем его можно было купить у дружественного издателя даже с уступкой, а может быть экземпляр этого издания попросту был у писателя в излишках. Однако судьба издания «1875» все-таки сложилась бы иначе, если бы автор был безразличен к тексту и воспринимал новое издание исключительно как источник средств.
Именно в связи с тем, что для набора был взят экземпляр издания А. Ф. Базунова – «1862(2)», оказывается, по сути, забыта вся редакционная работа с текстом, которая производилась при подготовке к печати издания Ф. Т. Стелловского – «1865». Нам сложно разделить категоричное мнение[295], что лишь попавшие в издание «1875» поправки «могут считаться авторскими вариантами»; все-таки существует масса иных причин, которые могут объяснять различие правки или ее совпадение. Это и наличие или отсутствие времени на корректуры, это и произвол корректора и наборщика… Не стоит забывать и о том, что редактуру издания «1865» от редактуры издания «1875» отделяет десятилетие, и можно допускать, что и сам Ф. М. Достоевский мог по-разному относиться к тексту «Записок из Мертвого дома» в разные периоды своего творчества. Следует сказать и о другом важном обстоятельстве: к обоим этим изданиям, в особенности ко второму, имела непосредственное касательство и Анна Григорьевна. То есть вопрос, кому именно принадлежала правка, не может быть решен однозначно; поэтому можно еще раз напомнить о том, что Б. В. Томашевский и К. И. Халабаев в качестве основного источника текста «Записок из Мертвого дома» избрали издание А. Ф. Базунова – «1862(2)».
Для того чтобы объяснить выбор наборного оригинала именно изданием А. Ф. Базунова, укажем и иную возможную причину, более вескую: четвертое издание «Записок из Мертвого дома» начало готовиться после 19 апреля 1874 года – рубежа в истории отечественного книгопечатания,
по которому книги, печатаемые без предварительной цензуры, должны были быть представлены в цензурный комитет после отпечатки всего тиража и после того, как набор был бы разобран. Таким образом в случае запрещения сочинения издатель нес убытки за весь тираж[296].
И поскольку издание «1875» осуществлялось без предварительной цензуры, то глава «Товарищи» могла быть сочтена издателями опасной именно в свете цензурных нововведений: она могла стать причиной задержки книги цензурой, так что издатели пошли по наименее опасному пути – заранее решили не включать ее в книгу.
Впрочем, мы не знаем, кто именно принимал решение о выборе оригинала для будущего издания «1875», ведь Ф. М. Достоевский с первых месяцев 1874 года был всецело поглощен работой над романом «Подросток». После самостоятельного издания «Бесов» и «Идиота» Анна Григорьевна осознала плодотворность такой книгоиздательской деятельности, даже почувствовала уверенность. Сначала, в марте 1874 года, она примерялась к изданию печатавшегося в 1873 году в «Гражданине» «Дневника писателя», о чем упоминается в письме Г. Ф. Пантелеева к А. Г. Достоевской от 12 числа[297]; однако этот замысел показался в значительной степени рискованным (прежде всего с коммерческой стороны), и потому был сделан, как тогда казалось, более очевидный в смысле материальной отдачи выбор.
Именно к этому времени относится и формальная передача прав на все изданные сочинения писателя в собственность Анны Григорьевны: 19 марта 1874 года заключается договор между Ф. М. Достоевским и А. Н. Сниткиной об уступке «в полную и неотъемлемую собственность авторского права» на издание всех к тому времени напечатанных сочинений, 28 марта договор этот был явлен у нотариуса; а 7 апреля состоялся договор между А. Н. Сниткиной и А. Г. Достоевской, явленный у нотариуса 19 апреля, по которой та уступала дочери права на те же сочинения[298]. Хотя этот договор комментаторы академического Полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского называют «фиктивным» (что, возможно, касается лишь передачи указанных в договорах денежных сумм – двух тысяч рублей в первом случае и полутора тысяч во втором), результат этих переуступок прав был в действительности вполне осязаемым: с того момента именно А. Г. Достоевская была собственником авторских прав на сочинения мужа, напечатанных до даты договора, и, соответственно, формально распоряжалась ими на законных основаниях как своею собственностью. То есть издание «1875» формально было изданием А. Г. Достоевской.
Но только ли формально? Ни в коем случае не стоит недооценивать того значения, которое имела в книгоиздательской деятельности Достоевских Анна Григорьевна. О том, как она относилась к этому, свидетельствует ее ответ на вопрос анкеты петербургских журналистов: «Ваше любимое занятие?» – «Издавать книги»[299].
Поскольку рассмотрение некоторых специфических языковых отличий будет помещено ниже, мы сначала коснемся сугубо издательских вопросов источника «1875». Установление предпечатной истории «Записок из Мертвого дома» 1875 года (как, кстати говоря, и «Игрока» 1874 года, имеющего типографические варианты) осложняется тем, что большинство писем А. Г. Достоевской 1871–1874 годов к мужу были ею ликвидированы: «Я уничтожила подлинники, но выписала дословно все, что касалось моих детей»[300]. Стирая из истории подробности личных отношений с великим писателем, Анна Григорьевна уничтожила и сведения о ведущихся ею издательских делах. Обширная работа М. В. Заваркиной «Издательское дело и книжная торговля Достоевских»[301] наряду с очевидными умолчаниями содержит многообразие сведений из области истории книгопечатания, которые безусловно представляют интерес для несведущих в этой области, однако мало что проясняют в интересующем нас вопросе.
Пытаясь понять судьбу источника «1875», мы для начала предлагаем сопоставить два процесса, которые протекали в одно время, – создание романа «Подросток» и подготовку четвертого издания «Записок из Мертвого дома», – и задуматься, насколько глубоко мог вникать Достоевский в работу над текстом четвертого издания «Записок из Мертвого дома» параллельно с поглотившей его работой над новым романом.
3 мая 1874 года писатель получает от Н. А. Некрасова задаток в две тысячи рублей (за первые восемь листов романа из расчета 250 рублей за лист) для «Отечественных записок». В мае же Достоевские перебираются из Петербурга на лето в Старую Руссу, а 7 июня Ф. М. Достоевский из Петербурга выезжает на поезде в Берлин, направляясь на воды в Бад-Эмс, где провел без малого полтора месяца. Из Эмса писатель сообщает 6 июля (24 июня) о работе над «Подростком»:
Аня, работа моя туго продвигается, и я мучусь над планом. Обилие плана – вот главный недостаток. Когда рассмотрел его в целом, то вижу, что в нем соединились 4 романа. <..> Но время еще есть. Авось управлюсь. Главное план, а сама работа легче. Аня, голубчик, главная работа моя, разумеется и во всяком случае, будет осенью[302].
Вернувшись в первых числах августа в Старую Руссу, писатель соглашается на уговоры жены остаться там на зиму, и Достоевские арендуют новую квартиру сроком до 15 мая 1875 года[303]; с 4-го числа продолжается работа над замыслом «Подростка», а в первых числах ноября замысел дошел до той стадии, что писатель уже был готов начать диктовку. Первые три главы романа «Подросток» были надиктованы между 3 и 25 ноября[304]; между 26 ноября и 10 декабря 1874 года Достоевский надиктовывает главы четвертую и пятую и, не позднее 10 декабря, высылает в Петербург пять первых глав романа для «Отечественных записок»[305]. Отвечая пасынку П. А. Исаеву и оправдываясь за молчание в течение месяца, Достоевский пишет: «Я, по складу моих способностей, не могу отрываться от дела, когда усиленно работаю»[306]. Далее активная работа писателя над развитием сюжета романа «Подросток» продолжается.
«Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского» (а точнее, В. А. Викторович – составитель хроники за 1873–1874 годы) относит работу Достоевского над четвертым изданием «Записок» к «августу – октябрю» 1874 года.
С этой целью (скорее всего, в октябре) Д. просматривает «Записки из Мертвого дома», решает печатать их по отдельному изданию 1862 г. (т. е. без главы «Товарищи» и с делением книги на две части), тогда же или позднее Д., вычитывая корректуру, вводит подзаголовок «Введение» в первой части и вносит стилистическую правку[307].
Слова Ф. М. Достоевского в письме к П. А. Исаеву от 4 ноября 1874 года о поездке жены в столицу – «Она половины дел не сделала, потому что так случилось, что никак не могла остаться лишний день в Петербурге» – комментируются следующим образом: «Очевидно, Анна Григорьевна привезла в Петербург выправленные Д-м „Записки из Мертвого дома“ и занималась делами по изданию их»[308]. 28 ноября датировано письмо Б. Б. Полякова к А. Г. Достоевской относительно работ Пантелеевых, в котором говорится о новостях от типографщика: «Он считает за Вами за бумагу еще до 80 р. „Записки из Мертвого дома“ печатаются и будут готовы не ранее 15 дек<абря>»[309]. «Ноября середина – декабря начало: Д. с женой держат корректуры нового издания „Записок из Мертвого Дома“»[310]. Когда А. Г. Достоевская едет в Петербург в том числе по вопросам издания, в своем письме к ней от 17 декабря писатель «предчувствует, что с Пантелеевыми (владельцами типографии, где печатались в то время „Записки из Мертвого дома“) выйдут неприятности»[311]. 19 декабря 1874 года «опубликовано объявление о том, что отпечатано и 21 декабря поступит в продажу четвертое издание „Записок из Мертвого Дома“ <..> Тираж издания составил 2000 экземпляров»[312].
То есть параллельно шли два литературно-издательских процесса, и по стечению обстоятельств наиболее горячая их пора выпала на ноябрь: с одной стороны, именно к этому времени должны были пойти корректуры «Записок из Мертвого дома», и, с другой, тогда же начинается непосредственная работа над первыми пятью главами «Подростка», которые диктовались писателем Анне Григорьевне и ею затем перебеливались. Ни одну из работ нельзя было отложить: срочность с подачей первых глав «Подростка» объясняется тем, что Ф. М. Достоевский еще 20 октября в письме Н. А. Некрасову дал обещание: «Работу же пришлю (или привезу) ни в каком случае не позже 10-го декабря»[313]. Корректуры же «Записок из Мертвого дома» тоже не терпели никаких отлагательств, потому что типография не могла держать набор в формах без дела (это бы тормозило очередные работы в силу необходимости свободного шрифта).
Конечно, история 1866 года и обстоятельства знакомства писателя с А. Г. Сниткиной позволяют сказать, что в биографии писателя бывали и более сложные моменты, однако и ноябрь 1874 года кажется нам достаточно непростым. Собственно, полиграфическая история четвертого издания «Записок из Мертвого дома» – явное тому доказательство.
Впрочем, ничего особенно любопытного в издании «1875» исследователями ранее не отмечалось. Четвертое издание стало последним авторским, и на этом основании его текст вошел в качестве дефинитивного в ряд собраний сочинений (в том числе и академическое). Единственное, что оговаривает последнее собрание сочинений относительно этого издания: «Известен экземпляр с титульным листом без указания порядкового номера издания и с иной виньеткой» – и дана ссылка на интернет-ресурс, где выложен pdf-файл экземпляра[314].
И здесь мы подступаемся к описанию особенностей источника «1875», которые удалось зафиксировать путем изучения de visu значительного количества экземпляров издания в государственных и частных собраниях. Действительно, существует два варианта, отличных титульными листами обеих частей: на одном имеется указание «Издание четвертое», а на другом его нет. Сразу скажем, что в отечественной, да и не только, полиграфической традиции получили широкое распространение так называемые титульные издания: книгопродавцы, пытаясь реализовать залежавшееся издание, нередко печатали к ним новый титульный лист, ставили новый год издания, нередко там же помещая указание «издание второе», а порой и вовсе меняя название; после этого «новинка» отправлялась в продажу. В настоящем же случае ничего такого нет: год издания одинаков (он предстоящий, что нередко практиковалось для изданий, выходящих в свет на исходе календарного года). То есть разумного объяснения различию титульных листов как будто нет. Однако подобные типографские несоответствия, то есть очевидные различия, должны быть совершенно ясным сигналом для исследователя: необходимо максимально тщательное изучение и сопоставления таких вариантов изданий. В данном случае эта нехитрая процедура позволила прийти к довольно неожиданным выводам.
В действительности перед нами два варианта одного и того же издания – первоначальное, без указания порядкового номера издания (мы назвали его «1875–I»), и основное (мы назвали его «1875–II»).
Принципиальное отличие, кроме оформления титульных листов, состоит в том, что мы имеем два варианта текста, потому что ряд печатных листов в обеих частях был подвергнут корректуре и напечатан заново. И речь идет именно о двух различных изданиях. Судя по нашим наблюдениям, то есть по фиксации перепечатки тиража, Ф. М. Достоевский принял свое решение в тот момент, когда первая часть была отпечатана почти полностью (пятнадцать печатных листов – по страницу 240 включительно), и до середины была отпечатана часть вторая (семь печатных листов, то есть по страницу 112 включительно). По-видимому, эти листы были отпечатаны, но и рассыпан их набор: с учетом дальнейшего трудно предположить, что если бы набор более ранних листов еще оставался в формах, то писатель бы не настоял и на его корректуре и печати заново. Отметим, что наряду с прочими огрехами имеются и опечатки в заголовках – «Первыя впечатление» (1 74)[315].
Причем уже в процессе печати, но еще до принятия решения о перепечатке исправлялись мелкие недосмотры, которые были отмечены работниками типографии. Скажем о двух таких случаях.
1. «с ним – всякие отношения» / «с ним всякие отношения» (1 40). Здесь появившийся дефис, вероятно, есть ошибка наборщика, связанная с насаждаемой в наборе этого издания разрядкой (уточним, это не тире, которые в этом наборе вчетверо длиннее дефисов). Поскольку это место в середине полосы, то есть нередкие обсыпания краев полос при перезакреплении печатных форм тут исключены, то, по-видимому, дефект набора был замечен корректором в процессе печати этого листа и поправлен еще когда печатался первый тираж.
2. «как жеможет быть, говор, ваше высокоблагородие» / «как жеможет быть, говорю, ваше высокоблагородие» (1 65). В данном случае была поставлена на место выпавшая буква в слове «говорю».
Однако есть и действительное, очень существенное различие: в источнике «1875–II» заново напечатаны последний 16-й лист части первой (это концевой полулист, то есть страницы 241–244) и добрая половина второй части – листы с 9-го по 12-й (полные листы 9–11 и концевая четверка листа 12, то есть страницы 113–180). Это доказывается прежде всего той правкой, которая была внесена и примеры которой приводятся нами в прилагаемой таблице 2.
Учитывая то, насколько серьезным был самый шаг, потребовавший перепечатки значительного количества листов издания, а значит разнообразных сложностей – от конфликта с типографией (на который как раз есть намек в письме писателя супруге от 18 декабря[316]) до финансовых издержек, которые скорее всего легли на Достоевских, – мы считаем важным вопрос о том, кто принимал это принципиальное решение.
И ответ, как нам кажется, может быть только один – это был Ф. М. Достоевский. Писатель был настолько раздосадован увиденным в отпечатанных листах «Записок из Мертвого дома», что не видел иного выхода, чем перепечатать заново то, что было возможно перепечатать. Тому потворствовала, безусловно, и относительная свобода действий: если бы издателем был не сам писатель, подобной вольности ему бы не представилось.
Это значит, что правка, которая отмечается в источнике «1875–II» по сравнению с «1875–I», может быть признана именно авторской. То есть перед нами едва ли не единственный случай, когда следует отвести возможность участия в этой правке наборщиков, корректоров и даже самой Анны Григорьевны. В пользу нашего тезиса говорит и то, что, несмотря на внесение правки в перепечатанные листы, в них зачастую сохраняются опечатки и несообразности, которые бы при повторном чтении корректором с большой долей вероятности могли быть выправлены; например, «былъ трудновато» (вместо «было трудновато»; 2 158). Равно в обоих вариантах сохраняется ошибка пагинации – колонцифра 1 243 так и остается «343».
И хотя мы не видим ничего исключительного во внесенных исправлениях по сравнению с многообразием различий изданий «Записок из Мертвого дома» вообще, однако настоим на том, что для Ф. М. Достоевского возможность внесения именно этой правки стоила того, чтобы пойти на издержки, переработав четверть готового издания, и перепечатать то, что еще возможно было перепечатать.
Основная правка касается отделения частиц и предлогов, ранее писавшихся слитно со следующим словом (значительная часть их представлена в таблице). Также мы видим устранение опечаток и корректировку переносов, например: «сцѣн» / «сцен» (1 242), «слишкои» / «слишком» (2 140), «пропосят» / «проносят» (2 156), «то-| гдашнем» / «тог-| дашнем» (2 158), «в расчету» / «к расчету» (2 158), «далеко пространство» / «далекое пространство» (2 161), «моск-| вич» / «москв-| ич» (2 169), «превезут» / «привезут» (2 171), «Росковали» / «Расковали» (2 179). Был восстановлен и пропуск строки «– Железный нос, проговорил другой» (2 143), что повлекло перенос последней строки на следующую полосу.
Как традиционно бывает, вмешательство в готовый набор внесением правки повлекло за собой появление уже новых несообразностей, например: «простились» / «простилис—» (2 179), или же «куч-| ка – были тихи, молчаливо таили про себя свои упо-| вания» / «куч-| ка – были тихи, молчаливо таили про себя свои упо| вания» (2 131); замена съехавших литер «ув» в при переносе слова «чув| ствовалось» с потерей дефиса превратилось в «ув-| ствовалось» (2 130).
Из того, что мы поместили в таблицу, отметим особенно несколько примеров, которые, как нам кажется, отражают эволюцию литературного вкуса самого Ф. М. Достоевского.
(Табл. 2, № 39). Написание «урка» (в зн. урока, произношение «урка́» – род. п. слова «урок»), характерное для первых публикаций (см. также пример 173 в Таблице 1), было изменено в издании «1875» на «урока» и в таком виде ныне в академическом Полном собрании сочинений (и в так называемых «Канонических текстах», с. 484). Казалось бы, вряд ли мы можем предположить, что это сделано самим Ф. М. Достоевским, подозревая здесь редакционную «порчу текста», поскольку такая форма склонения специфически сибирская и, по-видимому, вовсе не знакомая в столицах. Причем характерное для Сибири произношение фиксируется и в промысловой документации того времени, в частности в контрактах золотодобытчиков – «при таковом определении урка», «нежелания выполнить урка», «выработки заданного урка»[317]. Однако именно в данном случае речь о правке, которая внесена писателем, и свидетельствует она об уже отмеченном исследователями приведении ряда архаичных или диалектных слов к литературной форме.
Поэтому достаточно спорными воспринимаются решения академического Полного собрания сочинений в обратном направлении. Например, в случае замены «номер» на «нумер» (Табл. 2, № 107), «тщедушный» на «щедушный» (Табл. 2, № 85), «фронт» на «фрунт» (Табл. 2, № 58, 60).
Показательно, что исследователи, разбирая некоторые примеры правки, которая в нашем случае стала причиной перепечатки листов, отказывают ей в признании в качестве авторской. Например, вариант «жив» / «живой» во фразе «Без какой-нибудь цели и стремления к ней, не живет ни один живой человек» (Табл. 2, № 27):
Использованная Достоевским краткая форма прилагательного «жив» сообщает употребленной тавтологии бо́льшую выразительность, чем полная, и поэтому маловероятно, чтобы достигнутый художественный эффект разрушил сам автор. Кто же из двух других возможных лиц – наборщик или корректор – несет за это ответственность, значения не имеет, так как данное разночтение не подлежит включению в корпус вариантов прижизненных изданий[318].
– такой приговор выносит Достоевскому-редактору современная академическая наука.
Важен и вопрос о часто употреблявшейся в более ранних изданиях прописной букве после восклицательного или вопросительного знака: мы видим, что в данном случае Ф. М. Достоевский уверенно исправляет многочисленные прежние написания, «поднимает» строчную, нормализуя правописание, что академическое Полное собрание сочинений в основном уверенно же игнорирует.
Сравнение правки с версией академического Полного собрания сочинений, по сути, отвергает волю писателя, когда по своему выбору редакторы снимают варианты «1875» в пользу предыдущих редакций, например: вместо «новоприбывающих в острог» приводится написание «новоприбывающих в остроге» (Табл. 2, № 31), «на равную ногу» в написании «на ровную ногу» (Табл. 2, № 34) и т. д. И уже вопиющим выглядит игнорирование правки Ф. М. Достоевского «воскресенье из мертвых» на «воскресение из мертвых» (Табл. 2, № 114).
Таким образом, мы установили наличие двух различных вариантов источника «1875». При мысли о тех научных силах, которые последние сто лет заняты текстологией произведений Ф. М. Достоевского, в том числе и «Записок из Мертвого дома», возникает вопрос, как такой факт можно было не заметить. Ответ, безусловно, не только в том, что книговедческий метод, который важен при наблюдении различий печатных изданий, должен был бы привести исследователей к тому, что за формальными различиями титульных листов неминуемо должен скрываться более сложный историко-литературный сюжет. Но причина еще и в том, что текстуальные изменения «1875–I» и «1875–II» не начинаются с первых же страниц, а упрятаны далее. Вероятно, сверив первые несколько страниц и убедившись в их идентичности, исследователи прекраснодушно успокаивались, считая эти издания полностью совпадающими. Некогда мы уже рассматривали подобный казус, но на примере одного из сочинений Д. И. Фонвизина, когда при переизданиях утраченный первый лист восстанавливался по другому источнику – по публикации обратного перевода с французского, выполненного И. И. Дмитриевым. И, сверив начало двух книг, исследователи также не спешили сверять издания полностью[319].
Интересен вопрос о тиражах этих вариантов. Мы полагаем, что первый, неисправленный вариант – «1875–I» – вышел из типографии лишь в нескольких экземплярах, то есть мог не превышать восьми, которые подавались в цензуру при окончании печатания. Это предположение доказывается тем, что сохранился он только среди «обязательных» экземпляров, которые рассылал Петербургский цензурный комитет. А уже собственно тираж, то есть две тысячи экземпляров, печатался в исправленном виде – «1875–II».
Можно возразить, что трудно поверить, чтобы в нарушение цензурных правил типография подавала в цензурный комитет экземпляры издания, тираж которого на самом деле еще не напечатан полностью. Однако это довольно распространенная практика, и приведем здесь тому доказательство. В марте 1871 года в цензуру были поданы отпечатанные экземпляры выполненного Н. Н. Страховым перевода цикла лекций Д. Ф. Штрауса «Вольтер, его жизнь и сочинения». Издателем выступал уже знакомый нам А. С. Гиероглифов, который тесно сотрудничал с Н. Н. Страховым и значит продолжал входить в круг лиц, близких Ф. М. Достоевскому (изданные же А. С. Гиероглифовым книги Н. Н. Страхов дарил писателю[320]). Но в случае с жизнеописанием Вольтера Петербургский цензурный комитет счел, что издатель нарушил закон, не представив книгу на заключение духовной цензуры предварительно (поскольку часть положений лекций Д. Ф. Штрауса касалась вопросов вероучения), поэтому наложил арест на тираж и передал дело в Петербургский окружной суд, а суд 31 августа предъявил А. С. Гиероглифову обвинительный акт в уголовном преступлении. И хотя впоследствии издатель был признан судом невиновным, арест с книги снят, и после некоторого времени она все-таки вышла в свет, однако в момент подачи экземпляров в цензурный комитет тираж в 1350 экземпляров еще не был полностью напечатан. Вот как это изложено в донесении Петербургского цензурного комитета к прокурору Петербургского окружного суда от 15 ноября 1871 года:
Книга «Вольтер, его жизнь и сочинения Давида Фридриха Страуса. Перевод с немецкого под редакцией Н. Н. Страхова», представленная в Комитет в марте сего года, как видно из имеющегося в делах Комитета протокола, составленного при наложении ареста на сие издание, была отпечатана в полном количестве листов (28 ½) лишь в восьми экземплярах, которые и представлены в Цензурный комитет; для остальных же экземпляров полного издания было отпечатано лишь двадцать два листа и приготовлен набор на лист с половиною листов; на эти отпечатанные двадцать два листа, а равно и на приготовленный набор наложен полициею арест, совместно с инспектором типографий[321].
Но если книга о Вольтере с изложением его взглядов на христианскую религию привлекла цензуру, то в случае с «Записками из Мертвого дома» ничего такого не произошло, и, уже получив билет, типография спокойно перепечатала и допечатала необходимое, тем самым де-факто завершив издание уже в исправленном виде, и вскоре книга была пущена в продажу.