Пайка и паек – две большие разницы. Смысл слов на воле и здесь.

* * *

Курва позорная.

* * *

Дадут во что кладут.

* * *

Жив будешь, но баб не захочешь.

* * *

Безвыразительное лицо (Толстой. «Божеское и человеческое», изд. 53 г., т. XIV, стр. 205).

* * *

– Будет время – помянут нас.

– Нет, не будет. Впереди 37-й год.

* * *

На всю катушку, десятку разматывать.

* * *

Консерватизм в социологии – то же, что наследственность в биологии. Поворачивается и так, и этак.

* * *

Зашухереть¹.

* * *

Влияние языка – урок, на котором заговорили и академики, и наоборот.

* * *

Добрый путь, да к нам больше не будь (Даль).

* * *

Кто покурит, а кто и поплюет. Покуришь с прокурором и следователем на воле.

* * *

Прилипчиво ставил вопросы.

* * *

Палевое солнце.

* * *

Обратно ест.

* * *

Непрожитая жизнь. Старость – начало жизни.

* * *

В 38 г. – «нас нельзя выпускать. Освобождение будет воскрешением из мертвых».

* * *

Сам с собой на вы разговаривает.

* * *

Орут песни.

* * *

Дерьмо в сметане.

* * *

Все начальниками стали, и на хрен послать некого.

* * *

Барак – лежачий небоскреб.

* * *

Талант есть труд: нет! Труд есть потребность таланта.

* * *

– Вот так хрен, – сказала Красная шапочка.

* * *

Орден дадут и взад заберут.

* * *

У Ленина о мечте есть. Есть да не по нашу честь. Искру мечтания заливал ледяной водой своего неверия.

* * *

Борьба «классов» среди з/к.

* * *

Колхозную корову б… обозвал.

* * *

Выражение лица его преображалось молниеносно: надменно-злобное в сторону зэка и обворожительно-приветливое для гр-на начальника. Словно щеки и мускулы дергали за ниточки.

* * *

С ним (пальцем к небу) не спорь: ты ему цитату, а он тебе – ссылку.

* * *

Огреб довесок. Было три, дали пять. Отсидел восемь, выпустили досрочно.

* * *

Описание пайки. Щепкой приколот довесок. С довеском лучше, чем без. А горбушка больше, чем середка.

* * *

Начали шерудить².

* * *

Секрет писем – моча.

* * *

Густо подмешан рецидив.

* * *

Психология стукачества.

* * *

Кавказец: «Здравствуй, пожалуйста».

* * *

Ночью лес поглощал нас, мы становились его частицей, одной из его тайн. Утром он раскрывался перед нами, и мы превращались в его хозяев, становились властителями его.

* * *

Спокойный и пестрый лес ночью темнел и наполнялся мириадами шумов. Беспокойство и тревога вселялись в него. Шелест превращался в шум, шорохи – в шумное движение кого-то и чего-то.

* * *

Не хочу быть захороненным в вечной мерзлоте, тело сохраняется долго и душа…

* * *

18. XII.1934 г. Расстрельные приговоры террористам в Киеве – 28 человек.

30. XII.1934 г. Ленинградский центр. Расстрел 14 чел.

* * *

Провел по бараку – смотри ряшка – в три дня не обдрищешь.

* * *

Мальчишка шестнадцатилетний пел частушки:

* * *

Хмурая музыка.

* * *

Людей дрессировали, как скот.

* * *

Стрелок нашпигован бдительностью.

* * *

Протянув вперед правую руку и вытянув большой палец, будто держа направление на него, он левой рукой тянул за рукав. Тот уныло тянулся вперед, шаркая ногами, не выказывая ни смущения, ни неудобства. Да никто и не обращал на него внимания. Большинство, укутавшись в бушлаты, телогрейки, а у кого были, – в одеяла, купались в сладких мечтах.

Одни заходили далеко: им мерещилась свобода, привычные стены и сладость спокойной жизни, которую не оценили в свое время, не задумываясь о ней.

Другие, которые поскромнее, не парили в высях и не шли дальше желудочных мечтаний о горбушке от вольного, да о «премблюде» – ржаной булочке с селедкой, полагавшейся тем, кто выполнял норму выработки.

Разве один-другой, уставившись отсутствующим взглядом, подсчитывали в который раз сроки, хотя многим оставалось начать да кончить.

* * *

Китай – это от нас направо. Монголия, та чуть левее. А Гваделупа? – съязвил … это как, левее или правее?

* * *

У реабилитированного, отсидевшего три срока заключения при Сталине, в докладе сорвалось – партия Ленина – Сталина.

Вот это выучка!

* * *

Уголовное зверье становится человечным с детьми. Девочка лет 12-ти и мальчик-дошкольник, плачущие, голодные на берегу Печоры. Их берут с собой, кормят, успокаивают.

* * *

Уголовник, погоревший по 58-й статье, доверительно делится со мной в ссылке:

– Мы с тобой воркутяне, а это все – мусор.

Я чуть было не почувствовал себя столбовым дворянином.

* * *

Тенор Печковский³ взбунтовался:

– Полковников много, а теноров – два: я да Козловский.

* * *

Труд с улыбкой и без улыбки.

* * *

Киргиз в тюрьме, ночью среди храпа, стонов и бессонницы, стоя на коленях, бьет поклоны, молитвенно сложив ладони. Он плохо говорит по-русски и всех одаряет своей доброй и умиротворяющей улыбкой. Лежит он у дверей, рядом с вонючей парашей.

* * *

Федька Ларионов о «Жорке-Москве» восхищенно:

– Мужик башковитый. От вокзала до адмиралтейства проедет разок в трамвае, глядишь, бумажник в кармане появился.

* * *

– Выпустили Сашу Черного⁴.

– А сколько он отсидел? – спрашивает реабилитированный.

* * *

Ленинградка Максимова, «чистая» вольная, увидев лагеря, воскликнула:

– Нет, это не государство! Это не наше государство.

* * *

Бригадир «Москва» артисту балета:

– Попляши на карачках, на третьем пласту в забое.

* * *

Письма с того света.

На этапной барже, среди отпетых рецидивистов и умученных следствиями, простыми «политиками» по 58-й, подрались двое. Педагог с бледно-желтым лицом, неизвестно как сохранившимися длинными волосами попа и журналист в интеллигентном пенсне. По-бабьи, совсем не по-мужски, они колошматили друг друга, неумело поднимая кулаки высоко над головой. Нам было неприятно и тоскливо видеть, как опускаются некоторые из братии нашей. Но уркаганы ликовали и наслаждались зрелищем:

– Вот ето да, вот ето бобры, не подгадь, очкастый.

* * *

Составление меню – начало голодного психоза.

* * *

На допросе следователь требует:

– Ну, будем признаваться?

Арестант сидя рассматривает карту Европы: красный буйвол уперся рогами в малюсенькую Европу. Ну чего бояться, думал бы, зачем сажают, терзают.

* * *

Брехливая натура.

* * *

Партий и течений, как цыганских балаганов.

* * *

Девушки выходили замуж все честные, что теперь является предметом роскоши.

* * *

В деревне пшено в магазине можно достать лишь под яйца.

* * *

Книги написаны идеологически, а не для народа.

* * *

Образование нужно для правильного и мягкого выражения.

* * *

Обрезки из-под ножа всего лишь по 2 коп. фунт, мясо 3 коп., пироги с разной начинкой 5 коп.

* * *

Татуировка: что нас губит; нет в жизни счастья; помню мать родную; у одного даже – Сталин.

* * *

Картежная игра в тюрьме.

* * *

Хромовые «колеса» – мечта всех комендантов.

* * *

Лес – частица призрачного мира, неизвестно откуда спустившаяся на землю.

* * *

Героизм отчаявшегося – он жалок и страшен.

* * *

Душа выветрилась, мозг окостенел.

* * *

Лагерные бригадиры – урки⁵ и фраера⁶.

* * *

Фраера презирают урок и остерегаются их, урки ненавидят фраеров и точат на них зуб, старые лагерники обозлены на новеньких за то, что те долго гуляли на воле, новенькие на старых, обещающих им отбыть от звонка до звонка да еще получить довесок; сильные против слабых (из-за них не выработаешь горбушку), слабые против сильных (из-за них «накроешься»); двести человек – двадцать враждующих партий, и все это именуется – дружный коллектив участка «Парижская коммуна».

* * *

Южане: мул и негр на Воркуте, в тундре.

* * *

Интеллигентного вида вахтер. Добродушный с виду. Убивает з/к, пытавшегося вбежать в зону.

* * *

Новый этап. Что такое этап. Селедка без воды. Купе без места. Пересылка. Доходяги. «Одни наркомы и профессора». Какой толк от них. На этапе возмущались ими – котелок ни хрена не варит. Заманивали фраеров к шпане.

* * *

Кровавая хроника 1937 года. Май 1938 года – кирпичный завод. Импозантный Кашкетин в очках.

* * *

Распределение паек по двадцаткам – кому первому выбирать – хвосты, середки, головки, горбушки, с довесками и без них.

* * *

Боялся спецотдела, завкадрами, управдома, дворника, почтальона, а уж о соседях и говорить не приходится.

* * *

Политбюро похоронных процессий.

* * *

Николай дурачок – хлеб пятачок.

* * *

В Колье 1936 г. ребенок вкрадчиво просит у з/к:

– Дяденька, а вы не дадите мне карандаш?

* * *

Рассказ журналиста: за одного написал книгу, за другого отредактировал ее же, за третьего – рецензию, в которой похвалил и автора, и редактора.

* * *

Корзубый не хочет работать:

– Мне образование не пущает, я в Пажецком корпуси обучалси, да и коверкоты пачкать не хочу, – говорил он, показывая на драный бушлат третьего срока, ношеный и переношеный.

* * *

Плитовой в шахте год ждал начала навигации, а с ней и письма. Письмо от двенадцатилетнего сына, видимо, в учебе не продвинувшегося дальше первого класса. На листе – в три линейки с косой, вырванном из ученической тетради, круглыми крупными буквами неумелая рука вывела три слова: папа, мама … но третье слово, страшное по обнаженной грубости, означающее супружескую неверность, измену, – привести невозможно.

Плитовой сник, заметно опустился. Его напарники, пронюхавшие про драму человека, не доступную их пониманию, весело и зло подшучивали. Плитовой сперва огрызался, хватался даже за дрын, намереваясь огреть насмешников, вскоре смирился с издевками, но не с судьбой своей и быстро доходил до ручки.

* * *

Пишущему очередную жалобу:

– Ты слезу подпусти, подпусти слезу погорше.

* * *

Наши вещи – хрен да клещи.

* * *

Академик Ф.:

– Не пойду на фильм «Минин». На русской истории не отдохнешь.

* * *

Рокотавший эскалатор проносил мимо него лица людей.

* * *

– Загораем, братцы, – говорил бригадир, стоя на пурге, кутаясь в бушлат, ожидая, когда пустят в зону.

* * *

Война – почти естественное состояние человеческого общества, воевали почти всегда. А концлагерь – изобретение немцев в Первой мировой войне.

– Но и тюрьмы, и разные виды заточения тоже существовали всегда и поэтому тоже являются естественной частью общества.

– Да, вы, быть может, и правы, но никогда и нигде в концлагерь и тюрьму не заточали своих, тех, кто создавал строй, охранял его и считал его своим.

* * *

Интеллигентская покорность судьбе – резиньяция⁷, вот их удел.

«Хотят резину тянуть», – подумал Корзубый.

* * *

Мечты зэков:

директор ресторана – сыт, весел;

метеоролог – тихо, спокойно, изолирован;

торговать пивом – пена принесет все;

сторож санатория – должность не номенклатурная, спецотдел не потревожит, «лапа» от отдыхающих з/к, простыни для спуска со второго этажа на первый к барышням и к кавалерам.

* * *

Недели две недоедал, чтобы заиметь переходную пайку: не так голодно, когда на полке лежит пайка. Наконец, наэкономил, приготовился к спокойной жизни, а пайку сперли.

* * *

Карачун⁸ в шахте.

* * *

Вгрызлись друг в друга.

* * *

Вдосталь насиделся.

* * *

Эхма, кабы денег тьма.

* * *

Не приведи господи попасть в это богоугодное заведение.

* * *

– Бог есть?

– А кто его знает. Нам как прикажуть.

* * *

В бригаде – бараке – мордобой, взаимная неприязнь, злоба. Бригадира «Москву» боятся и ненавидят. По радио передают – дружный коллектив шахтеров включился в стахановский месячник.

* * *

Начальник в кабинете – одно, он же на положении з/к – изумительная, поражающая противоположность.

И человек, робеющий перед кабинетом начальства в роли з/к, – скромен, прост, а начальник отвратителен.

Вспомним Тушина, Дохтурова из «Войны и мира» и даже Суворова, робевшего перед титулованными особами из фаворитов Екатерины.

* * *

Миллион запретов.

* * *

Попадает в тяжкие условия, жизнь ведет от плохого к худшему. Работает в шахте по колено в воде, с кровли каплет. Кости болят, тело ноет, в желудке пусто, как прежде с опаской шепчет напарнику: «Не было бы хуже». А что же может быть хуже.

* * *

«Социально-близкие» урки. Натравливание их на «кировцев».

* * *

Желудочные мечты.

– Бывает, баба наварит щей, аж ложка стоймя стоит.

– А мы в детстве кричали на мать, кормившую нас пшенной кашей на чистом молоке сваренной: «Что мы, куры?»

– Да что говорить, хорошо бы хоть собачатины поесть да килограммчик хлебушка. Чтоб от пуза.

– Все слушают в установившейся напряженной тишине.

* * *

З/к маркшейдер задает точное направление из подземных выработок на поверхность к продскладам.

* * *

Музыкальные ассоциации с житейскими обстоятельствами. Элегия Дворжака – 38 год. Танец с фонариками – рассвет 35 г. Серенада Брамса – лето 30 года в совхозе.

* * *

«Опера» бояться, в лес не ходить. Зеленый прокурор⁹.

* * *

Котелок солдатский с записками з/к на клочках зарыт под бараком и обнаружен после переселения туда в/н (вольнонаемных) – ненаписанная повесть.

* * *

Незаконнорожденное дитя истории, выкидыш ее…

– Нет! Выкидыш не живет, а это дитя растет и крепнет. Незаконнорожденные злобны, ловки, они плод горячей любви.

– Нет! Это дитя – плод бурных страстей общества.

* * *

Начальник любил порисоваться манерностью своей речи: абсолютно все плохо работают, полнейший абсолютизьм – вполне искренно сокрушаясь.

* * *

– Гражданин начальник!

– Какой я гражданин, да еще начальник. Таких начальников до Москвы раком не переставишь.

* * *

Первый дебют начальника – отправить в кондей¹⁰, нагнать побольше страха.

* * *

– Обратись в высшую дистанцию, – сказал начальник конвоя интеллигенту в очках, обратившемуся с жалобой.

– Не дистанцию, а инстанцию, – робко поправил проситель.

– Я тебе поучу. Смотри ты у меня, – пригрозил начальник, – много об себе понимаешь.

* * *

Уркачам нахально врет и ложь свою сопровождает возгласами:

– Я завсегда стою за правду.

– Вот, человек не даст соврать, – говорит он, показывая на такого же мошенника.

* * *

– Я зазря брехать не буду.

* * *

Ишь ты совесть заимел.

* * *

Одную мясу жруть.

* * *

Я же наперед говорю.

* * *

Переживательная картина.

* * *

– Ты Маркса читал?

– Читал.

– И что он говорит?

– Да мало ли чего он говорил. Всего не упомнишь.

* * *

Торговля возле лагерной кухни – раздаточной. Баланда за закурку. Черная биржа. Полпорции дробленой крупы (сечки) – размазни за суп из турнепса.

И, как подобает, торговля нередко переходит в грабеж. Где выторгует, где обманет на фармазон¹¹, и, если возможно, то и силком отберут.

* * *

Бытовики охраняют и ненавидят пятьдесят восьмую, а сами распевают:

«На 17 партсъезде раздаются голоса,

В обязательном порядке брить повсюду волоса».

* * *

Мы народ положительный – на все положили.

* * *

Шибздик!¹²

* * *

Асмодей проклятый!¹³

* * *

– План дашь?

– Гражданин начальник, одни наркомы да профессора очкастые собрались. Какой с них толк?

* * *

– И звезда с звездою говорит, – тут запел кто-то.

– Лучше бы помалкивали, а не то еще срок зроблють, – сострил хохол.

* * *

Масло в голове у него есть, мужик ухватистый.

* * *

Люди моего возраста уже умирают и завершают дело жизни, а я собираюсь начать, но для чего?

* * *

Важный индюк, попав в з/к, быстро становится дохлой курицей, а потом, чуть выкарабкался, и – обратное превращение.

* * *

«Эй, ты, сундук» – обращение к мужику.

* * *

В бараке, где добрая половина – доходяги, висит вылинявший плакат с надписью: «Труд – дело чести, доблести и геройства» (И. Сталин).

* * *

Белые фетровые сапоги – вершины мечтаний урок и потенциальных карьеристов.

* * *

Шестнадцатилетний Сморчков распевал частушки:

Его спрашивают: Следователь-то у тебя молодой?

– Нет, не молодой. Лет двадцать будет.

* * *

Старик – мужик, отбывающий срок по 58 статье ошеломлен, впервые увидев гражданина начальника в новеньких золотых погонах. В ответ на какое-то замечание начальства он вполне искренне и испуганно прокричал:

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

* * *

Крупный профессор, ущемленный и обозленный, социологизирует:

– Февраль? Англо-французские штучки!

– Октябрь? Еврейско-немецкие штучки!

* * *

Доходяга того и гляди не сегодня завтра отправится в небытие. Ног не волочит. Глаза обрели свинцовую мертвенность. Но продолжает балагурить:

– Все пропьем, гармонь оставим, танцевать заставим.

– Не дай бог на волю попадешь.

* * *

Авария в шахте. Грубияны, задиры и забияки, мрачные люди, казавшиеся волками, нежданно проявляют отчаянный героизм в спасении товарищей.

* * *

В бараке 200 человек спят вповалку на сплошных двухэтажных нарах. Только у некоторых матрацы или одеяла. Редко то и другое. Грязно, вонь, муторно. Орет радио: «Эх, хорошо в стране советской жить. Эх, хорошо у нас счастливым быть».

В углу – кабина: закуток, отделенный от всех досками, правда, сколоченными от потолка до пола. В кабине – топчан, столик. На стене – картинки из газет, полуголая или голая женщина. Цветы из бумаги.

Здесь живет бригадир – Жорка-«Москва». Этот закуток кажется верхом уюта и комфорта. Но рядовой з/к только в мыслях мечтает о таком рае.

* * *

И как тебе не бессовестно всех на свой метр мерять.

* * *

На него писали доносы, его изгоняли с работы, его сторонились, как прокаженного, он был жертвой человеческой несправедливости и волчьих нравов. Он должен был платить людям тем же – неприязнью, равнодушием, презрением. Но ничто не могло подавить в нем живого интереса и, пожалуй, даже любви к людям.

Как когда-то в годы юности, молодости, и теперь человек оставался для него непрочитанной и полной захватывающего интереса книгой. И неважно, был ли этот человек мусорщиком, собиравшим утиль в помойных ямах, или ученым, чье имя почтительно произносилось на университетских кафедрах; был ли он карманником, изловленным в трамвае, или матерым медвежатником, совершавшим нападения на банковские сейфы.

Для него не было никого и ничего интереснее человека. И этот постоянно теплившийся в нем интерес скрашивал, облегчал жизнь, от которой, казалось, не оставалось более ничего.

* * *

Фельдшер – лекарский помощник – помощник смерти.

* * *

Он у меня в заду был, а потом сбежал.

* * *

«Парижская Коммуна», «Заря Севера», «Октябрьской революции» – наименования бараков, каждый из которых населен двумястами ожесточенных, умученных трудом и совершенно различных людей.

По местному радио читается полуграмотный текст, написанный бытовиками, т. е. жуликами, растратчиками, хулиганами, злостными неплательщиками алиментов, ворами-рецидивистами и прочим социально-близким элементом, пользующимся сословными привилегиями.

Питерские пролетарии, атаковавшие Зимний, молодые ленинградцы, усомнившиеся в правильности массовых расстрелов по причине убийства Кирова, московские студенты, пскопские колхозники, академики и служащие и вообще вся контра и враги народа не подпускаются к ответственной воспитательной работе.

Из дребезжащего репродуктора, залатанного и перепочиненного, доносится:

– «Дружный каликтиф Парижскай камуны на сегодняшний день выдал на-гора 100 вагонов угля сверх плана».

Что-то еще разносит радио – хайло. А дружный коллектив, свободный от работы, слышит грозные филиппики бригадира Жорки-«Москвы», обращенные к бараку:

– Пидарасты не могли выдать двести вагонов, а я обещал.

* * *

Корзубый грозится доходяге фраеру:

– Убил бы тебя, да срок новый получать не хота.

* * *

Крысы, большие со злобными и умными глазами, до тошнотворности длинными пальцастыми хвостами нахальничают всюду – в выгребных ямах, сколоченных из досок сортиров, в углах барака, под нарами и на нарах.

* * *

Кормят хорошо, только – говно и мало.

* * *

– Как там на воле?

– Берут нашего брата навалом.

– Да ведь кто-то освобождается.

– Выскакивает и пескарь из сетей.

* * *

Хорош бог, если Корзубый создан по образу его. Он скорее убеждает в происхождении от обезьяны.

* * *

Как получим триста грамм, так подымем тарарам.

* * *

Приятные воспоминания: эх, вот где житуха была. Вагонка. У каждого тумбочка на двоих, матрац, одеяло. Об пайке и не думали: хлеба до усе́ру. Горбушку вырабатывали. Ларек: махры по две пачки на рыло, да еще начальничек выписку давал – еще две пачки, сахарок грамм 200–300, так хорошо жили, что иные даже и о бабах вспоминать начинали.

* * *

Кого ни спроси, на воле все были наркомы, профессора, бобры.

Здесь оскорбляли: ты тут отожраться хлебом не можешь.

В огромной палатке человек на 200 холодно и голодно. Свободные от работы спят или просто лежат, укутавшись в шмотки.

Одному не спится. Он сидит на верхних нарах, поджав ноги калачиком, как Будда. Лицо мальчишеское курносое, наивно-нахальное и умученное недоеданием и трудом. Странно, что говорит он густым басом, будто бы предается воспоминаниям о прежней жизни своей. Карманник, конечно, все врет. В него влюбляется жена важного начальника. Она молит его о взаимности. Дарит ему 50 тысяч. А он ходит в шляпе – вареником, на цепочке бобик. Рука кренделем. За нее уцепилась влюбленная сановница. Прохожие бросают на эту пару «косяки».

Но он коварен, изменяет ей. В порыве ревности она «продает» его. Его судят. Он лихо ведет себя перед судьями: ставит ногу на стул и белоснежным шелковым платочком начищает колеса (сапоги).

Одни спят, другие дремлют и под басовитое вранье засыпают. Цинга облегчает сон. Лишь наивные зеленые новички слушают. Но и они не верят, видя перед собой почти мальчишескую физиономию рассказчика.

* * *

Следователю самому опротивело добиваться признания во враждебной деятельности и агитации подследственного. Оба знают, что ничего подобного не было. И, забываясь, следователь рассказывает о своей картежной игре и своем жульничестве с помощью зеркал.

* * *

Крупный ученый-химик с именем мирового масштаба, озлоблен, рассматривает портреты академиков-химиков, напечатанных в газете:

– У этого нагло-глупая физиономия, а у этого скромно-глупая, – и дальше обо всех в том же духе.

* * *

– Описать бы мою жизнь. Жаль, не писатель.

– Таких жизней 200 миллионов. Писателей не наберешься.

* * *

Мирный лунный свет струится над землей. Падает он и на скопище баранов. Ночь. Кажется, спят они. Но это обман. Злобная жизнь продолжается и во сне и наяву.

* * *

Мужика худого, высокого, костистого с длинными руками гонит подрядчик:

– Иди, размотал десятку. Начальство велит уходить.

– Погоди ужо уйду. Небось не застряну здесь.

Обычно молчаливый, он похож в эту минуту на проповедника. Прижавшись к углу у самого выхода, он обратился к бараку:

– Прощайте, братцы. Упаси бог сюда еще возвращаться. Не поминайте лихом. И пусть она, Воркута, будет проклята, – подумал, подумал и добавил, – проклята трижды.

– Иди, иди, старик, – подгонял его нарядчик в щеголеватых сапожках хромовых, боясь и не желая, чтобы старик от счастья не сказанул бы чего лишнего.

* * *

Чтой-то не шлет мне письма волк из брянского леса.

* * *

Тесовая перегородка делит помещение шахткомбината на две неравные части. В меньшей прямо на цементном полу сидят, полулежат, а некоторые распластались в мокрых телогрейках и бушлатах заключенные, вылезшие из шахты после ночной смены. Наломались так, что даже и жрать не хочется. Но каждый знает, через час-два, у кого как, в желудке ощутится ноющая боль, мозг начнет работу, слюна овлажнит десны. Но пока нет никаких чувств, кроме усталости.

Из другой половины доносится натренированная речь вышколенного политрука, читающего стрелкам ВОХРа. Они старательно выполняют не всем посильную работу ума, записывая услышанное:

– Что мы имеем на сегодняшний день? На сегодняшний день мы имеем речь великого и мудрого вождя всех народов товарища Сталина об …

* * *

Начальство разбирается и все знает – потому оно масло ест и газеты читает. От зэков недалеко ушли и оперуподлномоченные. Начальник Дома партпроса говорит начальнику лагпункта:

– Надо Маркса и Ленина изучать.

– А это пусть начальство читает, – заявляет начальник пониже, на того, что повыше сидит.

* * *

Тебе не личит (т. е. не к лицу) ходить в начальниках.

* * *

Не имей 100 руб., а имей 100 друзей.

Нет, поразмыслив, сказал он, пожалуй, лучше 100 рублей, из 100 друзей десятка два на очную ставку заявятся.

* * *

Новый человек в камере – важное событие, как открытие новой планеты, как появление вести после долгого молчания, как завеса, приоткрывающая тайное.

* * *

Зэк-монархист ходит в начальниках, коммунист дооктябрьской формации подчиненный. Первый мстит второму за октябрь, за все.

* * *

Человек один в мокром забое – тихая гробница для еще живого человека. Но только здесь можно остаться одному, люди всюду. Слезы на глазах, горестные мысли.

* * *

Работяга, зубоскал, перебивавшийся с кваса на хлеб, попал в камеру. Среди удрученных и подавленных людей он восхищается всем: горох на второе, папиросы «Бокс», койка с сеткой.

– Сюда бы бабу с ребятишками.