В конце 1934 года дела у Я. Д. Гродзенского шли хуже некуда. После вынужденного ухода из газеты оказался без работы и без всякой перспективы хотя бы как-то устроиться по специальности. Не складывалась и семейная жизнь. Евгения Чеславовна Пухальская (1907–1979), с которой у Якова Давидовича были близкие отношения, из-за совершенно неопределенного его положения не решилась связать себя узами брака, предложив остаться друзьями.

И, к слову говоря, остались в дружеских отношениях до конца жизни без всяких кавычек. Пухальская стала доктором медицинских наук, ученым-онкологом, вышла замуж за Леонида Яковлевича Бляхера (1900–1987) – эмбриолога, доктора биологических наук и историка науки. Виделся я с Евгенией Чеславовной однажды весной 1971 года, вскоре после смерти отца.

Было видно, что для нее это большая потеря. Она попросила фотографию старого друга на память. Я передал ей книгу «Стойкость», которую Яков Давидович ей обещал, но не успел подарить. Прощаясь после получасовой прогулки в Александровском саду, сказала: «Вы, Сергей Яковлевич, внешне похожи на отца, но он гораздо мягче».

В начале 1980-х годов в Институте истории естествознания и техники АН СССР на заседании редколлегии журнала «Вопросы истории естествознания и техники» я представлял свою статью о математике академике А. А. Маркове. Обратил внимание, что очень пожилой член редколлегии смотрит на меня внимательно и с некоторым любопытством. После заседания я узнал, что это профессор Бляхер – научный консультант сектора истории биологических наук. Бляхер знал об отношениях его жены Евгении Пухальской с Яковом Гродзенским и относился к упоминанию его имени с некоторым напряжением. Но во время описываемых событий уже не было в живых ни Якова, ни Евгении.

В конце 1934 года Яков, страдающий от неопределенности и бесперспективности, познакомился с двадцатилетней студенткой химического техникума Ниной Карновской. Она была, что называется, учащейся с большой буквы – училась всегда очень хорошо, четверка считалась у нее плохой отметкой.

Первое, на что обратил внимание Яков, это большой портфель в руках девушки, набитый учебниками. Выраженный гуманитарий Яков без труда сразил Нину, происходившую из простой семьи, своей эрудицией и энциклопедическими познаниями.

Она собиралась домой в Рязань и оставила новому другу адрес. Очень скоро Яков не по своей воле отправился в места не столь отдаленные на долгие восемь лет, но рязанский адрес Нины запомнил. Перед освобождением написал ей письмо, а она с радостью возобновила знакомство сначала по переписке.

К этому времени Нина Евгеньевна была дипломированным врачом, работала в Рязани. Перед войной вышла замуж. Супружество счастья не приносило, и в 1942 году, получив письмо от Якова Гродзенского, она подала на развод.

«Историческую роль» в моем появлении на свет сыграло нижеприводимое письмо из Воркуты от 2 февраля 1943 года, демонстрирующее умение моего отца писать не только ругательные или нравоучительные письма.

«Милая Ниночка!

Вот уж несколько дней я не читаю ни одной книги. И сейчас передо мной лежат хорошие новинки. В другое время я с огромным интересом и жадностью набросился бы на них. Но теперь – уже на исходе ночь, наступает предрассветная рань и вот-вот в сонный барак ворвутся утренние звуки проснувшейся Москвы, возвещающей по радио о наступлении нового дня, а книги так и лежат передо мной нетронутыми.

Никакое напряжение воли не в состоянии заставить меня прочесть хотя бы несколько страниц. Но вот Ваше декабрьское письмо я читаю и перечитываю десятки, если не сотни раз. К этому теплому и милому письму Вашему я возвращаюсь вновь и вновь. Даже находясь в шахте, в темноте, глубоко под землей, в минуты отдыха я извлекаю из кармана Ваше письмо и при тусклом свете своего аккумулятора возвращаюсь к Вашему образу.

Я думаю, что Вы поймете мои чувства, если я скажу Вам еще, что очень многие мои друзья и товарищи лишились жен, друзей, братьев. Я же восстановил и укрепил дружбу с Вами, которая, я твердо в это верю, будет больше, чем просто дружба в самом недалеком будущем. Ни пространство, ни время (8 лет!) мысленно не разлучили нас. А такая дружба вряд ли чем-либо может быть нарушена. Скорее, наоборот!

Долгие годы разлуки, разочарований, печали и страданий послужат еще сильнейшим стимулом к прочной, основательной и дружеской связи, основанной на любви, чуткости и внимательно-бережном отношении друг к другу. Ведь так же это, Нина?!

В течение трех с лишним лет – с 1938 по 1941 г. между нами была полностью прервана связь: я не получил от Вас ни одного письма, а сам не мог писать Вам. Но не я повинен в этом. Будет время, обо всем расскажу.

Я был в отчаянии. Я знал, что я потерял всех. Я даже терял надежду восстановить связь с Вами. И мне приходилось жить мечтами и надеждами; жить верой в то, что время и терпение закалят характер. Но теперь, с получением Ваших писем, уже осуществляется часть моих мечтаний.

Несколько раз в своем письме Вы пишете об одной “самой крупной неприятности в своей жизни”, о которой обещаете рассказать при встрече. Но почему же не рассказать о ней теперь же? Мне кажется, что эта неприятность должна быть простой и мне понятной: Вы, вероятно, выходили замуж. Брак был неудачен. Трезвый разум должен подсказать, что так все должно было быть. И даже чувства, которые обычно вступают в спор с разумом, чувства мои не протестуют против этого.

Да, именно так, а не иначе должно было все быть. Святых нет, и верят в них только дураки да лицемеры. И я понимаю превосходно, что Вы – молодая, полнокровная девушка, в течение многих лет не имеющая писем от меня, должны были поступить именно так. Я прошу Вас только, Ниночка, напишите мне подробно обо всем этом. Вы были правы, поступив так. И мне остается только радоваться, что Вы не гасили “живую жизнь” и что в конце концов Вы все-таки протягиваете руку мне. Я надеюсь, что Вы ответите мне на все мои вопросы, а я отвечу на вопросы, поставленные Вами в письме.

Занимаюсь я шахтной геологией. Многим приходилось и приходится заниматься. Я мог бы стать здесь геологом или практиком-горняком. Но признаюсь, что ни то, ни другое меня не прельщает. Работа геолога требует бродячей жизни, а работа горняка навсегда привязывает к шахте. Вообще, люблю я только лишь литературно-педагогический труд, я ведь кончил философский факультет. И, если не удастся мне заниматься любимым делом, то в конце концов безразлично, чем буду заниматься, где работать и т. п.

Вы спрашиваете меня также, есть ли у нас семейные. Нет, по режимным обстоятельствам, никаких семейных у нас нет. Из Вашего вопроса явствует, что Вы не представляете условий нашей жизни. Семьи имеют те, кто освободился, но живут они совсем не с нами.

Мне же можно будет подумать об устройстве личной жизни лишь после освобождения, которое, вероятней всего, будет после окончания войны, а быть может, и раньше (срок я кончаю совсем скоро – 13 марта текущего года).

В письме своем Вы упоминаете о Пухальской. Скажу Вам честно – у меня с ней была близкая связь. Отдавая должное ее моральным, интеллектуальным и прочим качествам, я испытывал, однако, что чувствами я не с ней. Между тем как каждая моя встреча с Вами была для меня радостью и заставляла меня испытывать трепет и волнение.

Я теперь часто перебираю в своей памяти каждую нашу встречу, начиная с первой. А помните Вы ее? Она была 19 июня 1934 года, в день приезда челюскинцев в Москву, когда Вера Гуминская отправилась со мной в общежитие, в котором Вы тогда жили, где-то в Лефортовском студгородке. После этой встречи я всячески искал дальнейших встреч с Вами, хотя скрывал это и смущался перед самим собой.

Я помню, как Вера пригласила меня на какую-то вечеринку студентов Ваших, где-то на Усачевке. Я не любил вечеринок, да еще в незнакомой мне компании. Но я поборол свою тогдашнюю застенчивость и направился на Усачевку с острым и тайным желанием встретить Вас. Но, увы, Вас не было. И мне смешно даже теперь вспоминать, как хотелось уйти мне из этой компании, пренебрегая даже приличиями, просто – встать из-за стола и уйти.

Смешно даже вспоминать, как все нервировало меня – и шум, и смех, и безвкусно-вульгарное красное платье Веры. Но, кажется, я начинаю впадать в ненужные воспоминания. Для них сейчас не время, не место. Но воспоминаний светлых и теплых, веселых и милых так много!

Мы когда-нибудь (и это должно быть скоро) предадимся им с Вами. Пока живу главным образом мыслями о будущем, и будущем очень близком.

Ниночка, я и так уже пренебрег всеми условиями и написал слишком объемистое письмо. Кончаю его. Я получил от Вас недавно две телеграммы и письмо от 23.12.42 г. Очень прошу Вас, пришлите мне, милая Нина, свои фотокарточки, и, если можно, то несколько штук в разных письмах: затеряется одна из них, получу вторую, третью. У меня хранятся две Ваших карточки. Это Ваши июльские и августовские снимки 1937 года. Один из них сделан в роще.

Если сможете, черкните несколько слов моим младшим братишкам. Их старый адрес: Москва-66, Токмаков, 4, кв. 7. Дайте им мой адрес и заставьте их написать о себе. Их, правда, вероятно, нет там, быть может, нет даже в живых, но за них, я думаю, мне ответит кто-либо, может быть, там есть их жены, друзья, соседи. Но я готов ко всякому удару. Меня теперь не перешибешь ничем.

В Вашей новогодней телеграмме Вы желаете мне бодрости, здоровья и счастья. Два первых Ваших пожелания я реализую – я бодр и здоров. Но счастье, счастье – впереди, оно придет после нашей встречи.

Крепко, крепко жму Вашу руку, Ваш Яков Гродзенский.

P. S. Прошлое письмо я отправил Вам в ноябре, это – 1 февраля, а следующее уже в мае.

Вы же пишите чаще и больше.

Я. Гр.

Горячий привет Вашей маме».

На такое письмо было невозможно не откликнуться.

26 ноября 1943 года вышел Указ Президиума Верховного Совета РСФСР о присвоении рабочему поселку Воркута статуса города. Новый город состоял из бараков, а «вольного населения» насчитывалось не более пяти тысяч человек. В 1943 году врач Нина Евгеньевна Карновская приехала в Воркуту. Работу нашла легко, в Заполярном городе очень нужны были педиатры.

А дальше произошло то, что и должно было произойти. Приведу стихотворение Б. Слуцкого «Полукровки».

Однажды отец с улыбкой сказал: «Когда-нибудь я расскажу тебе тайну твоего появления на свет». Эту «тайну» он унес с собой в могилу. Думая над его словами, я могу предположить, что в конце 1943 года, когда Яков и Нина стали супружеской парой, хоть и не зарегистрированной, отношение к возможному появлению ребенка у них разнилось. Яков, недавно освободившийся, был совсем не уверен в благополучии своего ближайшего будущего и считал, что с детьми лучше повременить.

Нине шел тридцатый год, и о потомстве пора было подумать. Климат в заполярной Воркуте был суровым и непривычным для жившей прежде в средней полосе Нины. Отношения с Яковом омрачались ссорами. То, что так замечательно выглядело на расстоянии, по переписке, наяву оказалось не таким радужным.

В жизни Яша оказался далеко не таким мягким, каким выглядел автор вышеприведенного письма. Есть русская поговорка «Не всякое лыко в строку», иными словами, нельзя каждую мелочь ставить в вину, в упрек. Так вот, Яков Давидович, чрезвычайно деликатный и тактичный в общении с посторонними, со своей семьей и людьми близкими был просто безжалостен, о такте не задумывался и выражений не выбирал.

Нина Евгеньевна с детства отличалась взрывным характером и обидчивостью, а о выборе выражений не было и речи. При этом оба обладали прекрасной памятью, поэтому при очередном скандале вспоминались предыдущие взаимные обиды.

Но вместе с тем были людьми отходчивыми. «Милые бранятся – только тешатся», – гласит старая русская поговорка. В какой-то мере она характеризовала отношения Якова и Нины. Но только именно в какой-то мере. В итоге ссоры и примирения между молодоженами происходили с монотонно возрастающими частотой и амплитудой.

Одним словом, поработав несколько месяцев в Воркуте, врач Карновская уволилась и вернулась в Рязань. Вскоре она поняла, что беременна. Сообщила мужу. И надо сказать, что Яков обрадовался. Он хотел дочку, придерживался распространенного мнения относительно того, что дочери наиболее часто больше расположены к отцам, а сыновья – к матерям. И вообще дочери обычно становятся ближе к родителям, когда те стареют. Он решил назвать будущую дочь Ириной. Послал в Рязань свою фотографию, написав на обороте «Ире от папы».

Беременность протекала тяжело. Все острее стоял вопрос, где рожать – в Рязани или в Воркуте? И в том, и в другом случае были плюсы и минусы. 5 июля ушла в декретный отпуск и в самом конце июля, когда было уже поздновато, решилась ехать к мужу. Это был во многом безрассудный поступок, но ей принимать «смелые» решения было не впервой.

Из Рязани в Москву можно было добраться за пять часов. Лишь недавно введенная в эксплуатацию железная дорога Москва – Воркута занимала трое с лишним суток. Нине с самого начала пути было очень плохо, затем начались схватки. Роды кое-как приняли и на станции Котлас передали находившуюся без памяти роженицу и новорожденного врачам местной больницы.

Было это 1 августа 1944 года.

…Яков пришел заранее к поезду. Зная, что Нина ценит внимание, купил цветы, что в Воркуте и летом непросто. Поезд прибыл с опозданием, но жены не было. Крайне обеспокоенный Яков стал расспрашивать пассажиров того вагона, в котором должна была приехать находящаяся на восьмом месяце беременности супруга. И вдруг услышал:

– Ваша фамилия Гродзенский? Поздравляем, у вас родился мальчик!

Новоиспеченный отец мгновенно забыл, что ждал дочь, и его охватил страх за досрочно появившегося на свет сына.

Передо мной каким-то чудом сохранившаяся справка № 477 из больницы города Котлас от 14 августа 1944 года.

«Справка

Дана гр-ке Карновской Н. Е. в том, что она находилась в родильном отделении городской больницы г. Котласа с 1.08 по 14.08.44 г. по поводу родов живым ребенком 1 августа, осложнившихся послеродовой эклампсией.

Врач (неразборчиво)».

Мальчик родился недоношенным (восьмимесячным), вес при рождении 1,1 кг, что такое «эклампсия» и ее возможные последствия, лучше не знать. (Где-то прочитал, что Ньютон родился недоношенным и весил при этом немного больше килограмма.)

Только на 14-й день мать увидела своего малыша, по отзывам выхаживающих его в первые дни медсестер, малыш симпатичный и интеллигентного вида. Провожая мать, выразили надежду, что он, несмотря ни на что, будет жить.

При регистрации в свидетельстве о рождении указали местом рождения город Воркуту Коми АССР. При выборе имени кто-то из друзей предложил назвать Львом в соответствии с гороскопом, хотя в то время астрология была не в чести.

Отец был против – он хотел, чтобы у сына было простое русское имя. Достаточно того, что у него довольно «подозрительные» фамилия и отчество. Для матери главным было, чтобы сын стал православным и имя имел соответствующее святцам. Обоим требованиям удовлетворял «Сергей». Так и решили, именинами Сергея («днем ангела») стал день 13 августа.

На этом и завершился «пролог», а «эпилог» продолжается уже 80 лет…