Моя мать родилась 24 января 1914 года (6 февраля по новому стилю). Евгений Дмитриевич заранее выбрал для младшей дочери имя Нина, но священник, совершавший обряд крещения, посмотрел в святцы и определил новорожденной имя Капитолина. Отец воспротивился, и кроху принесли домой, так и не покрестив.

Пришлось Евгению Дмитриевичу ехать хлопотать в Москву и, только получив разрешение в Московской консистории, удалось окрестить Нину Евгеньевну Карновскую.

После внезапной смерти отца жили очень бедно, на грани нищеты. Мама вспоминала такой штрих: у сестер были одни ботинки на двоих, поэтому в начальных классах в школу приходилось ходить по очереди. Впрочем, что касается учебы, Зоя всегда была готова уступить Нине свою очередь.

Из воспоминаний мамы о детстве: «Я старалась помогать маме: она брала заказы на шитье, но чаще приносили перешивать старые вещи, и я их распарывала, осуществляла предварительный этап. Как могла помогала по хозяйству: носила воду с колонки и, конечно, на мне была уборка квартиры.

Дом на пересечении Астраханской и Александровской улиц (в Советское время – улиц Ленина и Свердлова)

Летом удавалось заработать немного денег. Мы жили на пересечении улиц Астраханской и Александровской. На Астраханской расположен городской сад, где вечерами играл духовой оркестр, были танцы. Вообще Астраханская улица была местом вечерних гуляний, а я продавала гуляющим цветы, которыми меня снабжала знакомая. От выручки мне полагалось 25 %. Деньги я отдавала маме, немного утаивала и копила на подарок ей ко дню ангела. Так в моем детстве называли день именин, обычно совпадавший с днем крещения. У моей мамы именины приходились на 10 ноября».

В этом здании на улице Старая Басманная, 21-4 с 1925 по 1958 г. размещался Химический политехникум им. Ленина

После окончания в 1930 году средней школы в Рязани поехала в Москву. Для начала поступила в Химический политехникум им. Ленина, который окончила в 1934 году. Химию она полюбила еще в школе и училась в техникуме легко и с радостью. Уже в начале учебного года прочитывала учебник от корки до корки. Все так, но с раннего детства она хотела стать врачом, желала помогать страдающим недугом людям. Одним словом, не представляла себя в другой профессии.

В итоге, проработав после техникума год в химической лаборатории, Нина Карновская в 1935 году поступила в 1-й Московский медицинский институт. Ныне – Первый Московский Государственный медицинский университет имени И. М. Сеченова (Сеченовский Университет) – старейший, крупнейший и ведущий отечественный медицинский вуз, учрежденный 25 января 1755 года Высочайшим указом российской императрицы Елизаветы Петровны.

Во время учебы в медицинском институте ей оказывал покровительство всеми уважаемый профессор Гиляревский Сергей Александрович (1897–1983) – ученый, врач, терапевт и кардиолог. Одно время она жила в его семье. Мама рассказывала, что лекции профессор С. А. Гиляревский старался читать сидя, а ходил всегда с палочкой. У него не было одной ноги выше колена: ее ампутировали из-за детской травмы, которую он получил, катаясь на санках. Позже и на другую ногу упало что-то тяжелое, и нога в колене не сгибалась.

Однако окружающие не догадывались, что перед ними человек с такими физическими ограничениями. Воспоминания моей мамы о студенческой поре сводились к рассказам о добрейшем Сергее Александровиче и очень строгой его жене Зинаиде Владимировне – школьной учительнице.

Каждый год в день рождения любимого учителя 24 сентября мама посылала ему поздравительную телеграмму. А я был свидетелем их встречи в 1957 году. Тогда у меня обнаружили болезнь печени, и мама поехала со мной в Москву. Цели поездки у нас с матерью были разными. Мне тринадцатилетнему очень хотелось познакомиться как можно с большим числом знаменитых мест столицы. Мама же задумала посетить свою «альма матер» и показать меня лучшим специалистам. Со мной она этим своим «тайным замыслом» не делилась, хорошо зная, что сын панически боится всяких медицинских процедур.

Сергей Александрович Гиляревский (1897–1983)

О своих впечатлениях о посещении мавзолея В. И. Ленина и И. В. Сталина (тут самое запоминающееся – это огромная многочасовая очередь), соборов Московского Кремля, Третьяковской галереи и других достопримечательностей я не буду распространяться, поскольку это не имеет отношения к замыслу «Пролога».

Но хорошо запомнил момент, когда мы с мамой подходили к главному зданию 1-го Московского медицинского института, из дверей навстречу вышел человек с палочкой, который сильно прихрамывал, был поглощен своими мыслями и не обратил на нас внимания, хотя моя мама в упор смотрела на него. Когда он поравнялся с нами, мама его окликнула:

– Сергей Александрович!

Человек вздрогнул, видно, услышал знакомый голос, оглянулся и радостно воскликнул:

– Нина! Здравствуй, милая. Это твой сын, такой большой!

Услышав от мамы о моей болезни, резко развернулся и направился в здание института.

Нина Карновская, Рязань, лето 1932 г.

Для меня все закончилось тем, что я был помещен на обследование в детскую клинику, где меня почти месяц мучили разными процедурами, среди которых самой запоминающейся было дуоденальное зондирование (это когда тебя заставляют проглотить длиннющую трубку и лежать с ней часа полтора, а то и больше)…

Диплом № 637326 о присвоении Карновской Н. Е. квалификации врача выдан вскоре через два дня после начала войны 24 июля 1941 года и подписан многолетним руководителем советской медицины Н. С. Семашко.

Моя мать была типом сотрудника, которого много позднее стали называть трудоголиком. Я не представляю ее безмятежно отдыхающей. Во время учебы в институте работала медсестрой сначала в детском доме для испанских детей (в 1937–1938 годах из Испании было эвакуировано более 34 тысяч детей из семей республиканцев с целью спасти от военных действий), затем в Управлении клиниками 1-го Московского мединститута.

Три года подряд (в 1938–1940 годах), приезжая на летние каникулы в Рязань, устраивалась на два месяца лаборанткой в бактериологическое отделение Рязанской областной санэпидстанции.

Такая колоссальная нагрузка, свалившаяся на совсем еще молодую женщину, не могла пройти бесследно. Тем более мама смолоду не отличалась крепким здоровьем. Страдала пороком сердца – недостаточностью митрального клапана. Вторую группу инвалидности имела с конца 1940-х годов.

Среди ее бумаг обнаружилась письмо, написанное выдающимся психиатром, профессором М. О. Гуревичем (1878–1953) С. А. Гиляревскому, который продолжал опекать мою мать некоторое время и после окончания института.

«Профессору Гиляревскому.

В ответ на ваш запрос сообщаю, что Карновская Нина Евгеньевна находилась под моим наблюдением в поликлинике Института невропсихиатрической профилактики в 1939 году в течение шести месяцев. Она была направлена в институт профессором Ткачевым. У больной Карновской отмечалось тогда пониженное настроение, быстрая утомляемость, истощаемость, резкое снижение внимания, раздражительность.

По ее состоянию ей был дан совет на один год прекратить учебу.

Врач Гуревич М. О. 24 июня 1947 года».

Нина Евгеньевна Карновская в молодости

Вот и нашлось объяснение тому, почему мама долго училась в институте. На личную жизнь в таких условиях времени не оставалось.

В 1940 году вышла замуж за Валашко Евгения Максимовича, с которым развелась в феврале 1942 года. О своем первом супруге мама никогда не рассказывала. У меня сохранилось очень смутное и весьма мимолетное воспоминание: однажды в шахматном кружке Дворца пионеров знакомый бессменного руководителя кружка Сергея Александровича Романовича, зашедший по каким-то своим делам, почему-то заинтересовался мной и вдруг спросил:

– Ты сын Нины Карновской?

– Да. Вы знаете мою мать?

– Даже очень хорошо…

Продолжения диалог не имел, а в начале 1980-х годов, собирая материалы для книги «Шахматная Рязань», я наткнулся на коллективный снимок участников первенства Рязанской области 1947 года, где главным судьей турнира был указан некий Валашко.

Показал фото маме, спросил, не узнает ли она кого-нибудь, она долго всматривалась, не проявляя интереса к шахматистам, а когда я указал на судью турнира, среагировала: «Ой! Как же я его не узнала».

Но большего интереса к истории шахмат на земле рязанской не проявила. Видимо, к моменту развода с Е. Валашко она была увлечена Я. Гродзенским.

После окончания института вернулась на свою родину в Рязань, работала в системе рязанского горздравотдела. Сначала в больнице им. Семашко. В 1950 году ей присвоено звание старшего лейтенанта медицинской службы, а через год повысили до капитана. В 1959 году прошла специализацию по клинической электрокардиографии.

Врач Нина Евгеньевна Карновская, 15 июля 1948 г.

Долгие годы работа была связана с необходимостью, а больше желанием быть ближе к сыну, а потому прошла последовательно ступени врача в яслях, детском саду, школе.

Передовица «Учительской газеты» за 5 октября 1957 год называлась «Школьный врач». Приведем первый абзац: «Врач 2-й рязанской школы имени Н. К. Крупской Нина Евгеньевна Карновская знает в лицо каждого из учащихся, знает, в каких условиях он живет, как учится, чем болел, от чего надо его оберегать и предостерегать. В ее тетради ведется особый учет детей с ослабленным зрением и слухом, записано, кто болел ревматизмом. И этот учет не носит формального характера. Врач принимает активные меры, чтобы устранить заболевания, ведет профилактическую работу, широкую пропаганду санитарно-гигиенических знаний.

Нет такого вопроса школьной жизни, который был бы безразличен Нине Евгеньевне. Она – неизменный и деятельный участник педагогических советов и родительских собраний, она трудится в тесном содружестве с учителями, классными руководителями. К ее добрым советам и строгим требованиям прислушиваются педагоги и родители».

Мне – сыну – и через десятилетия перечитывать это приятно. И должен сказать, что написано справедливо.

Передо мной другая центральная газета «Медицинский работник» за 8 февраля 1957 года. Третья полоса органа Министерства здравоохранения СССР целиком посвящена опыту педиатрической службы Рязани. В нижней части страницы, на жаргоне газетчиков – «в подвале», статья специального корреспондента А. Александрова «Педиатры», значительная часть которой посвящена моей матери:

«Вот неподалеку от дома ребенка тоже старое здание, где у входа мемориальная доска: “Здесь учился Иван Петрович Павлов”. Теперь это школа № 2 имени Н. К. Крупской, и в школе этой трудится известная в Рязани всем – и старым и малым – детский врач Нина Евгеньевна Карновская.

При первом знакомстве с ней думаешь: строгий, придирчивый ко всему человек! Всем она недовольна: и оборудована-то школа плохо, и физкультурный зал без раздевалки, и в кабинете врача нет ничего, кроме весов, и документация оформляется не так, как нужно, потому что не дают ни бланков, ни настоящих журналов… Но понаблюдайте ее в работе, побудьте, когда приходят к ней на прием школьники и школьницы, поговорите с учителями, с родителями, и вы поймете, какая это важная и значительная фигура – школьный врач, если этот врач истинный педиатр!

Учительская газета, 5 октября 1957 г.

В школе имени Крупской тысяча двести учеников, и Нина Евгеньевна не только каждого знает по имени, она знает также, кто его родители, как они живут и как воспитывают своего ребенка, чем он болел и как учится. У нее записано, когда и какие профилактические прививки получил каждый школьник, кому и какие прививки должны быть сделаны в следующем месяце. На особом учете у нее дети, страдающие ревматизмом, заболеваниями слуха, зрения. А как она делает прививки! Дети никогда не входят толпой, не становятся в очередь. Их впускают только по одному, когда шприц уже готов. И ребенок даже не успевает заметить и осознать, что ему сделано. Нет страха – нет и боли.

Нина Евгеньевна замечает мельчайшую перемену в облике ребенка. Если он бледен и вял, она не только исследует его, но сразу же поговорит с учителями, отправится на дом, не успокоится, пока не выяснит причин, не примет меры.

Слава В. забежал показать засорившийся глаз. Но Нину Евгеньевну интересует уже не только соринка в глазу. Почему он в школе парится в валенках? И почему бабушка разрешила надеть валенки на босые ноги?

Валя Ш. пришла попросить порошок «от головы». А врач, дав порошок, записывает для памяти: направить девочку к специалисту в поликлинику, у нее, по-видимому, гайморит.

Нина Евгеньевна не упустит ни одной возможности провести с детьми беседу о гигиене, о том, почему надо сидеть прямо, как сохранить свое зрение. Она непременный участник всех заседаний педагогического совета и родительского комитета. С ней советуется директор школы, заведующий школьной мастерской, руководитель физкультуры, работники школьной столовой.

В 1956 г. в школе № 2 не было ни одного инфекционного заболевания. Все выше успеваемость, все лучше физическое развитие школьников. Отцы и матери знают, что в этом немалая заслуга скромного школьного врача».

Прасковья Гавриловна, Зоя Евгеньевна и Феликс (справа налево), 1938 г.

Читаю все это и, вспоминая школьные годы, могу подтвердить: специальный корреспондент «Медицинского работника» написал правду – «факты и ничего, кроме фактов».

Работая в Рязани, мама жила на улице Свердлова в доме 23, куда еще в начале 1930-х годов переселили из соседнего дома Прасковью Гавриловну, где предоставили комнату примерно 20 квадратных метров. В этой комнате, что на приводимой фотографии 1938 года, прошли детские годы моего двоюродного брата Феликса, а затем и мои дошкольные, школьные и студенческие.

Дом моего детства и юности (Рязань, ул. Свердлова, 23)

Это был одноэтажный деревянный дом без элементарных удобств: общая кухня, общий холодный туалет, зимой печное отопление, летом часто протекающая крыша. Весь бытовой мусор нужно было несколько раз в день относить на помойку, расположенную в конце двора.

В разных частях «надворья» находились четыре огромных вековых вяза, век их одного за другим завершился на моих глазах. Возле дома каждый из жильцов создали по совсем маленькому садовому участку, где, помимо цветов, росли яблони, груши, вишни, кусты черной смородины.

С начала 1950-х годов мама, как и почти все соседи, регулярно подавала заявление на улучшение жилищных условий. В 1959 году Исполком Советского райсовета сообщил, что Н. Е. Карновская поставлена на очередь по обмену жилой площади. Через четыре года пришло сообщение, что номер очереди 139. Еще через год с небольшим поступило уведомление о том, что номер очереди «после переписи в 1964 г. значится 53». Казалось, мечта пожить на старости лет в условиях, достойных человека, сбудется!

Но в последующие годы исполком перестал указывать номер очереди, ограничиваясь штампованным ответом – «площадь будет предоставлена в порядке очереди». После смерти отца мама в 1971 году переехала в Москву, когда стало понятно, что шансов на получение достойного жилья у врача с 30-летним стажем, несмотря на хвалу в центральной печати и награды, не осталось.

Отступление: о жильцах дома 23 на улице Свердлова в Рязани

В доме жило шесть семей в шести комнатах, именовавшихся квартирами. Некоторые из жильцов делали перегородки в жилище, и получалось что-то наподобие квартиры из двух, а то и трех крохотных комнатушек. У нас, например, за печкой примерно на двух квадратных метрах была обустроена кухонька, а в другой части «обиталища» мама отгородила угол, ставший спальней родителей. Я с удовольствием в школьные и студенческие годы устраивался на раскладушке, которая днем убиралась, освобождая место для досуга.

Нумерация квартир в нашем доме велась против часовой стрелки. В таком порядке и пробежимся по общему коридору.

В квартире 1 в 1950-е годы жил артист Рязанского драмтеатра Николай Закиев (1909–1993) с женой Ириной Николаевной, заведовавшей областной детской библиотекой, и дочерью Галиной, которая была на несколько лет старше меня и мной – мелюзгой не интересовалась. Артист Закиев с соседями не сближался, и я не могу себе представить, чтобы он обсуждал с ними свои театральные дела. Видел я Николая Аркадьевича на сцене лишь однажды.

Амплуа Николая Закиева – злодей, он снялся в фильме «Високосный год» (режиссер А. Эфрос, в главной роли – молодой еще тогда И. Смоктуновский), где сыграл главу преступной группировки Цыцаркина, получил звание «Заслуженный артист РСФСР» и практически синхронно с этим отдельную квартиру в новостройке.

В освободившуюся комнату въехал артист Михаил Брылкин (1918–2000) с мамой Аксиньей Васильевной, женой Анастасией Федоровной – библиотекарем и двумя детьми. Сын и тем более малолетняя дочь Брылкиных были настолько моложе меня, что не могли стать равноценными партнерами в детских играх.

Я знал этого ведущего артиста Театра юного зрителя (ТЮЗа) с раннего детства, и он был едва ли не любимым моим исполнителем в постановках для подростков. Типичный характерный актер, Михаил Брылкин участвовал во многих спектаклях, играя главные роли, как правило, положительных героев. Когда я учился в младших классах школы, у нас организовывались коллективные походы в ТЮЗ, после которых на уроке под руководством учителя шло обсуждение просмотренного представления. При этом, конечно, отмечали хорошую игру М. В. Брылкина.

Когда артист Брылкин переехал в наш дом, он уже работал в областном драмтеатре, где также был на ведущих ролях. Он запомнился человеком демократичным. В отличие от Закиева живо обсуждал театральные дела, давал оценки коллегам по сцене (как правило, хвалебные) и режиссерам, с которыми работал (было видно, что с ними приходится часто спорить, и вообще с постановщиками он не в ладах). Не случайно, едва достигнув пенсионного возраста в 1978 году, из-за разногласий с «главрежем» уволился из театра.

С ним можно было обсуждать театральные байки. Вспоминал он о годах учебы на актерском факультете театрального училища имени Щепкина при Малом театре (курс В. Н. Пашенной). Еще в училище Михаил Брылкин дебютировал в кино, сыграв одну из центральных ролей – молодого бойца Петро Тарана в картине «Первая конная» (1939), поставленной по одноименной пьесе Всеволода Вишневского. На нашей коммунальной кухне Михаил Васильевич рассказывал о работе на съемочной площадке с выдающимися артистами Алексеем Грибовым, Михаилом Яншиным, Николаем Боголюбовым.

Заслуженный артист РСФСР Михаил Васильевич Брылкин (1918–2000) Фото из открытых источников

Фильм полностью сняли, смонтировали, но в прокат он так и не вышел. К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный и С. К. Тимошенко, посмотрев его, дали отрицательный отзыв, посчитав работу идеологически вредной. Комментируя это горестное событие в своей актерской судьбе, мой сосед предполагал – все дело было в том, что полководцам не понравилось, как актеры воплощали их образы – экранные маршалы выглядели не слишком героически. Сегодня фильм «Первая конная» можно легко найти в интернете. Посмотрев, выскажу собственное мнение: содержание примитивное, а актеры стараются и юный Михаил Брылкин просто здорово передает украинский говор своего героя и не теряется среди признанных корифеев МХАТ.

Кинематографическая карьера актера надолго прервалась, а окончание училища совпало с началом Великой Отечественной войны. Активно стал сниматься в кино с начала 1980-х годов после выхода на пенсию. Играл председателя колхоза Ивана Петровича («Полет с космонавтом»), Авдея («Полынь – трава горькая»), Егора Александровича Чистова («И жизнь, и слезы, и любовь»). И «Заслуженного артиста РСФСР» (за исполнение главной роли в спектакле «Царь Федор Иоаннович») он получил много позже переезда из нашего дома в отдельную квартиру. При случайных встречах в городе, а однажды мы оказались соседями в электричке Москва – Рязань, он тепло вспоминал о годах нашего добрососедства и моих родителях.

В 1963 году М. В. Брылкин переселился в новую квартиру, и его жилплощадь занял молодой артист драмтеатра Игорь Шуман (р. 1937) с женой Татьяной – первой скрипкой местной филармонии и годовалой дочкой Женечкой.

После «злодея» Закиева, «характерного» Брылкина в нашем доме поселился «герой-любовник».

Игоря Ростиславовича, который был всего на несколько лет старше меня, я называл просто Игорь. Он театральные сплетни распространял легко. Коллегам по сцене давал в основном негативные характеристики. Они у него «давно достигли своего потолка», были «актерами одного жеста» и т. д. Исключение делал для нашего бывшего соседа: «Мишка Брылкин хороший комик. Театру надо за него держаться».

Игорь Шуман был просто красавцем, и они с супругой составляли очень симпатичную пару. Но жизнь сложилась так, что с женой он вскоре разошелся и актерская карьера не задалась. В конце 1960-х годов из театра пришлось уйти, в 1970-е годы, по слухам, работал в Ульяновской филармонии, а дальнейшую его судьбу не удается выяснить даже с помощью всезнающего интернета.

Самое сильное воспоминание об Игоре Шумане – это его поведение в последние дни жизни моего отца. Он поехал с ним в больницу, провел возле умирающего тяжелейшую бессонную ночь. И все последующие дни оказывал помощь в организации похорон и всячески поддерживал нашу семью. Альберту Эйнштейну принадлежат слова: «Достойные черты характера столь же важны, как и научные достижения». Мне думается, слова великого физика распространяются и на другие области деятельности.

Могу с уверенностью сказать, что актер Рязанского драматического театра Игорь Шуман был человеком достойным. А что касается его актерского таланта – это в данном случае вторично.

Жильцы квартиры 1 – единственные, кто на моей памяти получал новые квартиры. Все остальные коротали жизнь в нашем доме в бесконечной и практически безнадежной очереди на улучшение жилищных условий.

В квартире 2 жила бездетная супружеская пара Лобачевых: он – Федор Ульянович, она – Серафима Михайловна. В 1950-е им было далеко за 50. Он руководил периферийными рязанскими рынками, она преподавала русский язык в 5–7 классах («средней ступени», как это называлось). Он не имел законченного образования, а было ли у него вообще начальное, мне неизвестно. В то время это компенсировалось его большим стажем в ВКП(б) – КПСС. Его как партийца включали в состав «народных заседателей». Будучи навеселе, «Федорок» хвастался своими знакомствами в высших сферах.

Серафима Михайловна работала в той самой школе, в которую поступил я. Поговаривали, что было время, она имела репутацию сильного «русака» (так на сленге называли преподавателей русского языка). Но как раз когда я перешел в пятый класс, «Сима» ушла на пенсию. Побывать на уроках у соседки, поучиться у нее так мне и не довелось. Скорее всего, слава Богу, что не довелось.

Она всем рассказывала, что ушла на пенсию, несмотря на уговоры остаться всех коллег во главе с директором. А нам, соседям, сдавалось, что как раз наоборот, ее попросили из школы, как только достигла пенсионного возраста. Причина – пристрастие к алкоголю. Ходили слухи, что она бывала на уроках в непотребном виде. Каков вид ее был дома – это я знаю и готов в данном случае поверить сплетням.

Выйдя на заслуженный отдых, Серафима Михайловна постоянно ревновала мужа к его сотрудницам из администрации колхозного рынка. Поскольку только у нас был телефон, почти ежедневно просила позвонить мужу и справиться, когда он, наконец, будет дома. Эту скромную просьбу я выполнял, но ответ муженька обычно был: «Скажи жене, что сегодня приду поздно и в дымину пьяный».

Лобачевых в доме не любили. Бог с ними!

В квартире 3 жили Лебедевы. Они въехали в этот дом в 1931 году. Вначале это были Владимир Клавдиевич и Екатерина Ивановна, их дети Марк и Генриэтта. В 1932 году у Лебедевых родился сын, названный Аполлоном.

С этой семьей жила не состоявшая с ними в родстве Людмила Михайловна Венюкова (ум. 1957). В пору моего детства ей было за 80. Она приходилась родственницей Михаилу Ивановичу Венюкову (1832–1901) – знаменитому путешественнику и военному географу. Отчество Михайловна и внешняя похожесть заставляли предположить, что она его дочь. На прямой вопрос об этом «баба Люша» отвечала отрицательно и подробно, но бессвязно рассказывала о том, кем ей на самом деле приходится знаменитый родственник.

Владимир Клавдиевич окончил духовную семинарию, и в советскую эпоху это было ох как некстати. Чтобы искупить «грех», поспешил вступить в ВКП(б) и пошел служить в органы внутренних дел. Екатерина Ивановна Лебедева (в девичестве Мелехова) была человеком способным. В 1913 году с золотой медалью окончила классическую гимназию, но средств на получение высшего образования у многодетной семьи Мелеховых не было.

В начале войны Владимир Клавдиевич был призван на фронт, вернулся в звании капитана и вскоре вышел в отставку. До пенсии работал на административных должностях в обществе охотников. Он был большим любителем этого дела. Старший сын Лебедевых Марк ушел на фронт добровольцем из 10 класса. Вернулся в звании старшего лейтенанта внутренних войск НКВД, привез с фронта молодую жену Анну Ивановну. В 1946 году у Марка и Анны родился сын Владимир, в самом конце 1949-го – Анатолий.

Каким-то образом на двадцати с небольшим перегороженных «квадратах» размещались три поколения Лебедевых и Л. М. Венюкова. Вскоре после рождения второго сына Марку Владимировичу выделили комнату в коммунальной квартире в другом доме.

С точки зрения формального деления на сословия, принятому в дореволюционной России, Лебедевы принадлежали к духовенству. Этому сословию пришлось после Октябрьского переворота 1917 года особенно тяжело. От них требовалась предельная лояльность советской власти.

Может быть, по этой причине эта семья никогда не вступала в политические дискуссии, разворачивающиеся на нашей коммунальной кухне, на словах Лебедевы всегда поддерживали нововведения властей (неважно, сталинских, хрущевских или брежневских), вообще чтили И. В. Сталина. Подчиняясь партийной дисциплине, сквозь зубы одобрили разоблачительный доклад Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» на 20-м съезде КПСС, в штыки восприняли антисталинскую повесть А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Одним словом, идеологические расхождения моей семьи и Лебедевых были весьма существенны. Но тем не менее это не мешало нам поддерживать дружеские и, я бы сказал, сердечные отношения. В 1930-е годы маленький Феликс дружил с Аполлоном, которого был на два года моложе, а в 1950-е я был близок с Вовой Лебедевым.

Старших детей Екатерины Ивановны и Владимира Клавдиевича я называл «дядей Марком» и «тетей Реттой», а младшего просто Аликом, и помнится, несмотря на разницу в возрасте в 12 лет, мы были с ним на ты. Марк Лебедев дослужился до полковника милиции. Аполлон умер совсем молодым. Запомнился он мне как флегматичный, немногословный. В школе учился посредственно, Людмила Михайловна называла его «наш Митрофанушка», но сумел поступить в медицинский институт. Часто болел, а диагноз толком местные врачи установить не могли.

Его направили на обследование в московскую клинику, и ответ был – болезнь Банти. Моя мама, узнав об этом, поняла, что это смертный приговор. Нашего молодого соседа поразило редкое заболевание селезенки и печени, описанное впервые итальянским патологом Гвидо Банти. И сегодня, семь десятилетий спустя, толком неясно, как лечить эту болезнь. Алик умирал мучительно, моя мама вводила ему обезболивающие, но стоны его через стенку доносились к нам.

Феликс Мирошников и Аполлон Лебедев, 6 августа 1937 г.

Он скончался в апреле 1956 года, а в апреле 1965 года не стало его мамы. И каждый день на протяжении девяти лет Екатерина Ивановна ходила на его могилу на Лазаревском кладбище. Всякий раз, когда в разговоре упоминала имя Аполлон или произносила слово «сын», ее глаза наполнялись слезами, и она начинала всхлипывать.

По характеру Аполлона мне напоминал его племянник – старший сын Марка – Владимир, с которым мы в детстве дружили. Оба были страстными болельщиками московского «Динамо» и восторженными поклонниками легендарного динамовского вратаря Льва Яшина.

Владимир Маркович Лебедев (1946–2018) после окончания Рязанского медицинского института избрал карьеру военного врача. Особых успехов в учебе ни в школе, ни в вузе не проявлял, но был спортивным. Серьезно увлекался летом футболом, а зимой хоккеем. Кажется, занимался в секции. Во всяком случае я не раз присутствовал на стадионе «Спартак» на официальных матчах детских команд с участием соседа.

Ретта Лебедева после окончания исторического факультета пединститута работала в областном архиве, много лет директорствовала там. Училась в аспирантуре. Увлекалась театром, играла в любительских спектаклях.

Генриэтта Владимировна Лебедева (1925–2012)

Личная жизнь сложилась непросто. Ведь мужскую часть ее поколения выкосила война. Кроме того, на женские плечи во многом легла ответственность за родителей, больного брата. Незаменима она была и для племянников. Когда ей уже было за сорок, вышла замуж за инженера по имени Валерий. Увы, выяснилось, что этот импозантный мужчина страдает эпилепсией (падучей болезнью). О детях нечего было и думать, но она до конца его дней оставалась ему верной женой.

Мы с Лебедевыми всегда готовы были прийти на выручку. Трогательные штрихи наших отношений. Когда у моего отца возникли проблемы с записью в научный зал библиотеки Ленина, Генриэтта Владимировна дала ему бумагу о том, что он ведет работу по заданию Областного архива Рязанской области. Когда в 1980-е годы я работал над научной биографией уроженца Рязани выдающегося математика, академика А. А. Маркова, моя бывшая соседка по дому помогала с поиском нужных материалов.

Свою книгу «Стойкость» мой отец подарил нашей ближайшей соседке по дому с надписью: «Милой соседке Ретте Лебедевой и директору архива Г. В. Лебедевой с благодарностью за полезные советы и интересные фонды. 2.8.1970».

Долгие годы после отъезда и в 21 веке по приезде в Рязань я всегда ее навещал, дарил свои книги.

Теперь всякий раз, приехав в город своего детства Рязань, с железнодорожного вокзала я сразу направляюсь на Новогражданское кладбище, после посещения могилы родителей иду в другую часть некрополя и отдаю долг памяти семейному захоронению, где нашли упокоение Владимир Клавдиевич, Анна Ивановна, Марк Владимирович и Генриэтта Владимировна Лебедевы. Дальше мой путь лежит на старейшее в городе Лазаревское кладбище. Хотя могила моих дедушки и бабушки Карновских не сохранилась, мне есть кому поклониться и здесь. Прежде всего, это Екатерина Ивановна и Аполлон Лебедевы.

В квартире 4 жила наша семья. В начале 1930-х это были Прасковья Гавриловна с Иваном Ивановичем Волковским, Зоя Евгеньевна с Николаем Ивановичем Мирошниковым и родившимся в 1934-м Феликсом. В конце 1930-х офицер МВД Н. Мирошников получил назначение в город Жиздра Калужской области и отбыл к месту назначения.

Затем после окончания медицинского института вернулась из Москвы моя мама, а затем появился я. Поскольку о жильцах квартиры 4 много говорится в других частях книги, двинемся по общему коридору дальше против часовой стрелки.

В квартире 5 проживала никогда нигде не работавшая пенсионерка Наталья Петровна Ларькина. Когда-то она жила с мужем и в их квартире шли бесконечные «бои без правил». Я этого не застал. В мою бытность она жила одна, если не считать дворняжки, которой она дала кличку Нелли (?!). Единственное, чем запомнилось это существо (имею в виду хозяйку, а не ее собачонку), – необычайной крикливостью.

Просуществовать на крошечную пенсию было очень трудно, и она за небольшую мзду пускала квартирантов, вместе с которыми и выпивала. Как правило, это были студенты находившегося напротив нашего дома сельскохозяйственного института.

Добрались мы, таким образом, до квартиры 6. Здесь главой семьи была Татьяна Ивановна Музюкина (1901–1976; в девичестве Зотова). Она была и ответственной за дом. Не знаю, как называлась ее полуофициальная должность, занимаемая на общественных началах, но, если требовалось подать, например, заявку от имени жильцов, дело вела Татьяна Ивановна.

Ее муж – Александр Григорьевич Музюкин (1903–1966) работал завхозом-кладовщиком в больнице им. Семашко, отвечал за обеспечение больных питанием. У этого деятеля согласно пословице «амбиции не соответствовали амуниции», и я придумал для него прозвище «Заслуженный кладовщик республики». Одним словом, противный был мужик: жуликоватый, постоянно боявшийся ревизии, и, судя по всему, он имел основания для этого.

Одна из проверок выявила большую недостачу, Музюкина даже привлекли к суду. Кончилось это инфарктом, и умер он практически мгновенно от геморрагического инсульта. Жили Музюкины в достатке. Генриэтта Владимировна Лебедева как-то поделилась воспоминаниями: во время войны карточная система распределения продуктов не мешала Музюкиным устраивать пиры.

С супругами Музюкиными жил холостой брат Татьяны Ивановны – Александр Иванович Зотов (1905–1969). В отличие от своего зятя, был незлобным и довольно простодушным. Когда-то поступил в учительский институт и вроде бы получил диплом преподавателя математики в 5–7 классах школы, но не помню, чтобы он работал по специальности. Трудился ночным сторожем. На моей памяти с ними жила и мама Зотовых – старейшая жительница дома. Умерла в 1950-е годы в весьма преклонном возрасте (около 90 лет).

Зотовы и Музюкины были родом из села Солотча под Рязанью. Наши соседи страдали каким-то психическим заболеванием. Хотя недуг и носил у них легкую форму, Зотовы, как говорили, по этой причине и не решались иметь детей. Осмелился их самый младший брат Серафим, живший отдельно, у которого был сын Владимир (р. 1946). Вова Зотов часто навещал свою тетю Таню, она любила племянника как сына.

Возможно, сельское происхождение Музюкиных способствовало их просто болезненной аккуратности, которая не выглядела показной. Татьяна Ивановна постоянно занималась уборкой, стиркой, глаженьем и т. п. И действительно, дома у них была всегда идеальная чистота. Они любили возиться в земле, и их садовый участок площадью не более одной сотки был тщательно обухожен, все цветы вовремя политы. Более того, они единственные в нашем доме, кто мог собирать скромный, конечно, но все же урожай яблок, груш и черной смородины.

Татьяна Ивановна по темпераменту была холерик. Если другие жильцы относились к выходкам Н. П. Ларькиной спокойно по поговорке «собака лает – ветер носит», то Татьяна Ивановна вступала в перепалку, стараясь перекричать «оппонента». Т. И. Музюкина обладала качествами лидера. Она была предводителем для домочадцев и полагала, что и соседям следует ее слушаться для их же пользы.

Память о Татьяне Ивановне осталась у меня противоречивой. С одной стороны, она была мне «тетей Таней», хорошо относилась к детям, любила маленького Феликса Мирошникова, с подчеркнутым уважением всегда говорила о моем отце. С другой, были не лишена зависти к самым скромным успехам других, не останавливалась перед возможностью доставить мелкую неприятность словом, а то и делом. Была, мягко говоря, не слишком искренна. Например, в лицо рассыпалась в комплиментах Лебедевым, а за глаза называла «мгбешниками».

И все же она запомнилась мне доброй и несчастной. Жизнь ее сложилась так, что профессию не приобрела, нигде и не работала, получала минимальную, положенную домохозяйке пенсию. Находиться на иждивении доставшегося ей муженька в обстановке постоянного страха разоблачения было ой как не сладко.

В начале 1970-х годов остатки семьи Лебедевых, наконец, получили квартиру, моя мать переехала в Москву. Татьяна Ивановна оставалась единственной, кто проживал в доме во время моего раннего детства. Последний раз я видел ее весной 1976 года. Похоронив в 1960-е годы мужа и брата, она как будто почувствовала себя свободнее. Увидев моего трехлетнего сына, выдала комментарий в своем духе, сказав, что он на меня совсем и не похож.

Ее очень тревожило принятое решение о постановке дома на капитальный ремонт – событие, которого жильцы ждали несколько десятилетий. Предстоящий переезд во временное жилье ее страшил. «Тебе хорошо», «Рете Лебедевой хорошо», – повторяла она.

Вскоре из Рязани пришло сообщение о скоропостижной смерти Татьяны Ивановны Музюкиной от инфаркта. Она так и не дождалась новой квартиры и даже не успела переехать во временное жилье. Мир праху ее!

Капитальный ремонт прошел, шесть квартир преобразовали в четыре. В каждой появился теплый туалет, небольшая кухня с газовой плитой и свой собственный рукомойник. Исчезли печи, появились батареи центрального отопления. По сравнению с тем, как жили мы, наступил подлинный рай. Только не было никого, кто помнил меня, мою семью и моих соседей – таких разных, но все равно чем-то близких.

Прошли годы. И в 2009 году деревянный дом на улице Свердлова (теперь улица называется Право-Лыбедская), 23 был снесен.

Нет больше дома моего детства, нет вишни перед окнами моей квартиры, нет двора, в котором Вова и Толя Лебедевы, Вова Зотов и я, разбившись на пары, гоняли в футбол. Из обитателей дома остались только мы с Анатолием Марковичем Лебедевым, с ним иногда говорим по телефону и вспоминаем.

Попрощавшись с домом моего детства, возвращаюсь к рассказу о московском периоде жизни матери.

До выхода на пенсию она работала врачом в детском саду, в который ходили ее внуки – сначала Яков, затем Ирина. И в Москве она зарекомендовала себя высококвалифицированным специалистом и крайне ответственным человеком.

Здесь был дом моего детства, 2009 г. Фото автора

Как я уже сказал, моя мама была трудоголиком, что проявлялось во всем. Не владея пишущей машинкой (о персональных компьютерах, начавших широкое распространение в последние годы ее жизни, толком и не слышала), она без устали вручную переписывала длиннющие тексты. Почерк у нее был красивый, и буквы получались ровнехонькие, словно нарисованные. Переписывала экзаменационные билеты для своего внука. Если попадалось что-то интересное в периодике, она копировала для себя весь текст со всеми Примечаниями.

В 1987 году в журнале «Знамя» (№ 2), который я тогда выписывал, была опубликована поэма Твардовского «По праву памяти». Мама взяла на пару дней журнал, а после ее смерти среди бумаг я увидел переписанную аккуратным почерком поэму со всеми авторскими комментариями. Похоже, те пару дней, что имела журнал, она все время без устали занималась копированием текста вручную.

До конца своих дней моя мать проявляла интерес к общественной жизни. К последним в ее жизни выборам 1995 года составила список участвующих политических партий. Судя по обнаруженным в маминых бумагах записям, она предполагала отдать свой голос «Ассоциации адвокатов России».

Выписывала и внимательно читала московскую общественно-политическую газету либерального направления «Куранты». Я держу в руках номер «Курантов» от 1 марта 1996 года. Маминой рукой отмечены все телепередачи, которые она предполагает смотреть: все выпуски новостной программы «Сегодня» на канале НТВ, «Час пик» и «Мы» на первом, «Вести» и «Момент истины» – на канале «Россия», сериалы… Расписано на всю неделю…

А прожила только до среды 6 марта. Почувствовала плохо утром во вторник. Участковый врач обнаружил перебои в сердце и предложил госпитализацию. Мама никогда не любила больниц, всегда предпочитала лечиться в домашних условиях, а тут согласилась. В приемном покое сделали кардиограмму, которая показала инфаркт миокарда. Услышав диагноз, мама спокойным голосом произнесла: «Мой муж тоже умер от инфаркта».

Это были ее последние слова, адресованные нам с пожеланием не беспокоиться – все образуется. Не «образовалось». Ранним утром 6 марта из больницы раздался звонок с сообщением о ее смерти.

…Молоденький врач, еще не отошедший от ночного дежурства, был краток:

«Она была в сознании и вполне адекватна. В три часа ночи пожаловалась на трудности с дыханием и тут же начала задыхаться. Агония была недолгой, реанимационные мероприятия ничего не дали. У нее случился обширный инфаркт, миокард, по-видимому, просто развалился. Примите мои соболезнования».

Задолго до кончины мама завещала кремировать ее, а урну отвезти в Рязань, похоронить в могиле мужа, предварительно высыпать пепел на могилу. Вместе с двоюродным братом Феликсом мы выполнили эту скорбную процедуру.

Один из последних снимков Н. Е. Карновской

Она пережила мужа на 25 лет и последнюю четверть века своего земного существования в основном посвятила сохранению доброй памяти о нем. Тщательно ухаживала за могилой, сблизилась со всеми друзьями Якова Давидовича, с которыми при его жизни (за исключением Бориса Федоровича Ливчака и Василия Мефодьевича Яковенко) даже не была знакома. В 1996 году она навсегда соединилась с мужем, с которым ей непросто жилось, но о котором она тем не менее сохранила светлые воспоминания.

Через несколько дней после похорон мамы я прочитал у Юрия Нагибина в книге воспоминаний: «Я потерял совсем немного, всего лишь слово “мама”. Я потерял все».

Эти слова буквально пронзили меня в тот момент. Я потерял человека бесконечно преданного, всегда готового прийти на помощь. И без всякого пафосного преувеличения в любой момент могла ради счастья единственного сына отдать жизнь.

Это правда, как правда и то, что Нина Евгеньевна была человеком настроения с тяжелым характером. Если надо было прийти кому-нибудь на помощь, в критической ситуации она была незаменима. А когда жизнь текла своим чередом, врач Карновская становилась постоянным раздражителем. Писатель Виктория Токарева заметила: «Конфликт создает драматургию. А без драматургии жизнь пресна, неподвижна, как стоячее болото». Моя мама была еще тот «драматург».

Большинство людей сталкивались с ней – врачом в ситуациях напряженных, а то и критических, и ценили ее за выдержку, самоотверженность, готовность в любой момент прийти на выручку. Ее и просить о помощи было не нужно, она сама проявляла инициативу, если замечала, что кто-то нуждается в поддержке. При этом не раздумывая готова была жертвовать не только своим временем, интересами, но бывало и здоровьем.

За поминальным столом об этом вспоминали ее коллеги и малознакомые люди, не забывшие эпизодов, когда моя мама буквально спасала их. Два молоденьких паренька – студентов Российского университета дружбы народов, представители одной из африканских стран, снимавшие соседнюю квартиру, с трудом подбирая русские слова с нежностью говорили о доброй «бабе Нине». Для нее, искренне православной, не имели значения раса и религиозная конфессия.

Могила Я. Д. Гродзенского и Н. Е. Карновской на Новогражданском кладбище города Рязани

Но родным ее и тем, кто общался постоянно, было нелегко. Кто-то заметил одну особенность русских: нет ни одного народа в мире, который способен преодолевать трудности так, как это делают русские. Но нет ни одного народа в мире, который так умеет устраивать трудности самому себе. Эту мысль Евгений Евтушенко в стихотворении «Памяти Есенина» выразил в строках:

Это очень характеризует мою маму, которая, будучи фактически полукровкой, с этой точки зрения типичная русская женщина.

Среди рязанских друзей мамы была семья Веселкиных. Предполагаю, что знакомство произошло на почве того, что Нина Веселкина (в замужестве Фролова) училась в музыкальном училище вместе с Зоей Карновской, с которой дружила. А ее младший брат Игорь увлекся Ниной Карновской. Еще сдается мне, что в их компании моя будущая мать познакомилась со своим первым мужем.

Одно могу сказать уверенно – бескорыстная дружба ее с семьей Веселкиных никогда и ничем не омрачалась и сохранилась на всю жизнь. И неудивительно, что брат и сестра Нина Петровна и Игорь Петрович стали моими крестными.

Как рассказывала мама и с радостью подтверждал Игорь Петрович, что как только стало понятно, что Нина Карновская ждет ребенка, Игорь Веселкин взял с будущей мамы честное слово, что именно он станет крестным отцом ее первенца.

Моя крестная Нина Петровна Фролова имела среднее музыкальное образование, в детских садах играла на утренниках, преподавала в детской музыкальной школе, одно время осуществляла музыкальное сопровождение спектаклей Рязанского театра юного зрителя. Она рано осталась вдовой и в одиночестве воспитывала сына Юру, для которого крестной стала моя мама.

Юра Фролов на пару лет был моложе меня. В школе учился неважно, доставляя много хлопот и маме, и крестной. Нина Евгеньевна, сама всегда учившаяся хорошо, пыталась заниматься с крестником, но, похоже, это не приносило заметного результата. Как-то, получив за один день несколько двоек, Юра выбросил портфель в речку, пустив все свои неудовлетворительные оценки вниз по течению.

Ситуация кардинально изменилась с поступлением сына моей крестной в музыкальную школу. Здесь он стал одним из лучших учеников, музыкальные способности проявились мгновенно. Юрий Фролов окончил музыкальную школу, а затем Рязанское музыкальное училище по двум направлениям: «Хоровое дирижирование» и «Кларнет». Мой отец с готовностью откликнулся на приглашение на концерт в местной филармонии, где дирижером был Юрий Фролов. Выступление прошло успешно. Вернувшись домой, Яков Давидович делился главным впечатлением:

– В антракте ко мне подошла сияющая Нина Петровна с вопросом: «Как считаете, я счастливая мать?» И сама же ответила: «Я думаю, я все же, несмотря ни на что, счастливая мать!»

Разумеется, мой отец – человек безукоризненно тактичный – нашел нужные слова.

Мой крестный Игорь Петрович Веселкин

Мой крестный Веселкин Игорь Петрович (1915–1997) – довольно известный живописец, сценограф, педагог. В 1930 году после семи классов средней школы поступил в Рязанский художественный техникум, который окончил в 1934 году. В 1936 году был принят на живописный факультет Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры (ЛИЖСА) им. И. Е. Репина (ныне – Санкт-Петербургская академия художеств имени Ильи Репина).

Война привела к тому, что учеба растянулась на долгие 11 лет. Только в 1947 году Игорь Веселкин стал дипломированным художником. Проявив недюжинную смелость, мой крестный в качестве дипломной работы взялся за оформление спектакля «Кремлевские куранты» по одноименной пропагандистской пьесе Николая Погодина, которая готовилась к постановке на многих «подмостках» в разных частях СССР, в том числе во МХАТе, с участием главных звезд Художественного театра.

Результат превзошел все ожидания. Работа была отмечена премией Художественного фонда СССР и принята руководством МХАТа. Тут же молодой художник получил несколько предложений от театра и фактически несколько лет был основным художником признававшегося главным театра страны. Работал над оформлением мхатовских спектаклей «Илья Головин» по пьесе Сергея Михалкова (постановка 1949 года), пьесам Максима Горького «Мещане» (постановка 1950 года) и «Дачники» (постановка 1951 года). Одновременно оформлял спектакли и в ленинградских театрах, например, балет Н. Червинского «Родные поля» в Ленинградском театре оперы и балета им. Кирова (ныне Государственный академический Мариинский театр), и несколько спектаклей на колхозную и военную темы.

В 1947 году Веселкин был принят в аспирантуру при ЛИЖСА имени И. Е. Репина, в 1951-м защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата искусствоведения. В начале 1990-х годов, сам уже будучи остепененным, я посетил крестного в его мастерской в Санкт-Петербурге и поинтересовался, в чем заключалась научная работа в области искусствоведения. Игорь Петрович высказался примерно так:

«Дорогой крестник!

Тема моя называлась “Живопись в театре”. Времена, когда роль художника театра сводилась к написанию живописных декораций – задников и раздвижных кулис, прошли. Теперь нужно внедриться в процесс подготовки спектакля, изучить костюмы, бытовую среду эпохи, основ архитектуры и, конечно, нужно уметь тонко интерпретировать текст пьесы».

Как я понял из дальнейшего рассказа Игоря Петровича, в диссертации он подробно описал свое оформление двух спектаклей в МХАТ: «Мещане» М. Горького и «Илья Головин» С. Михалкова. Для защиты необходимо было проанализировать пьесу, режиссерскую интерпретацию и объяснить принципы подхода художника к созданию декорации. Принцип, которым руководствовался И. Веселкин, заключался в социальном подходе к пьесе и верности ремаркам драматурга, что и было им исполнено в мхатовских спектаклях.

Для «Дачников» художник написал интерьер дома Бессеменова, а для «Ильи Головина» – типичную пьесу позднего сталинского времени – дачу композитора, который вступил на путь формализма в музыке, но под влиянием постановления ЦК ВКП(б) быстро осознал свои ошибки. Скоротечный перелом в мировоззрении композитора происходил на его даче, и художник сумел изобразить вполне жизнеподобную дачу с верандой, большим столом, столь же большим абажуром над ним и, конечно, роялем.

С 1946 года Веселкин участвовал в выставках, наряду с оформлением театральных постановок писал портреты, пейзажи, натюрморты, жанровые композиции, натурные этюды. В 1947 году был принят в члены Ленинградского Союза художников. С 1951 года начинается его педагогическая работа в Московском институте прикладного и декоративного искусства. Позднее преподавал в Ленинградском институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, профессором которого был с 1989 года.

Не всегда все складывалось гладко. Характер у моего крестного был непростой. Если нравоучения Нины Карновской и ее постоянные наставления он сносил покорно, то коллегам спуску не давал. К тому же любил выпить, а, перебрав лишнего, мог и «слететь с катушек». Не совсем по своей воле в середине 1950-х годов ушел с преподавательской работы в Ленинграде, приехал на родину в Рязань и несколько лет работал в Рязанском художественном училище.

В эти годы часто заходил нам и постоянно обращался с вопросом к моей маме: «Нина, но хотя бы ты признаешь, что я талантлив?!»

И. Веселкин. Сергей Есенин

Мама несколько сдержанно признавала за другом способности, но в основном учила жить. Крестный был на год моложе мамы и пережил ее на один год. Когда по телефону я сообщил ему о кончине матери, то услышал: «Милый крестник! Я всю жизнь очень любил твою мать и просто бесконечно ее уважал».

Завершая жизнеописание моих родителей, хочу сказать, что трудно представить себе более несовместимые характеры, чем у моих мамы и папы. При этом при частых семейных скандалах никогда не ставился вопрос о разрыве. Что удерживало их вместе? Привычка? Боязнь перемен? Я, их единственный сын? В любом случае они всегда были готовы помочь и поддержать друг друга.

Всякий раз, стоя перед могилой родителей, я не устаю просить у отца и матери прощения. В следующий раз должен буду извиниться и за написанное в «Прологе», как за вышесказанное, так и за нижесказанное. Наконец, за откровенный поиск ответа на вопрос: какими они были родителями?

Когда их уже не было на свете, а сам я находился в возрасте, близком к преклонному, мне довелось несколько лет поработать в детском клубе – учить ребят разных возрастных групп игре в шахматы. Однажды на доске объявлений я прочитал «Десять заповедей для родителей». Сохранились в памяти некоторые: 1. Не жди, что твой ребенок будет таким, как ты, или таким, как ты хочешь. 2. Не требуй от ребенка платы за все, что ты для него сделал. 3. Не вымещай на ребенке свои обиды. 4. Не относись к его проблемам свысока. 5. Не унижай. И т. д.

Перечитывая их, я задумался, а какие из них соблюдали мои папа и мама? Для меня ответ был очевиден: ни одной!!! Вместе с тем они безусловно любили меня, были готовы ради единственного сына пойти на любые жертвы. Но все законы воспитания нарушали! Бывало, что отец, прослушав телепередачу на тему воспитания и согласившись с услышанным, вдруг преображался – становился с сыном тактичным, ласковым и т. д. Хватало его, правда, только на пару-тройку дней.

Тяжело вспоминать об этом, еще тяжелее об этом писать. Но я же в предисловии обещал говорить в «Прологе» только правду. И стараюсь следовать этому, повествуя не только о соседях, знакомых, дальних родственниках, но и близких и даже самых близких мне людях.

«В молодости обиды непереносимы», – прочитал я в книге Лидии Чуковской «Памяти детства», в которой она рассказывает о своем отце – таком талантливом и таком непростом человеке Корнее Чуковском. Как же вы правы, Лидия Корнеевна. А еще часто приходит на ум афоризм американского юриста Кларенса Дэрроу (Clarence Darrow; 1857–1938): «Первую половину жизни нам отравляют родители, вторую – дети».

И как бывает тяжело исполнять пятую заповедь, которую Бог дал Моисею о почитании родителей. Трудно, но надо!