В предисловии я отметил, что мой отец неохотно делился воспоминаниями о детстве и юности, хотя отдельные фрагменты его биографии я знал, но более или менее целостной картины о его происхождении не получалось.

Некоторые сведения на эту тему удалось почерпнуть в архиве Прокуратуры СССР, где мне предоставили для ознакомления следственное дело № П-28394, начатое 13 марта 1935 года, в день первого ареста Я. Д. Гродзенского. Свою автобиографию задержанный начинает словами: «Родился я 22/12–1906 г. в Перми в семье фотографа Мойзе Наума».

Среди бумаг отца я обнаружил листок, на котором он простым карандашом привел статистические данные: «Родилось в 1906 году в России – 6,8 миллиона человек (одно из самых многочисленных поколений страны – в 1917 году родилось немногим более 4 миллионов). На первом году жизни умерло 1836 тысяч (около 27 %). В войне 1941–1945 гг. погибло около 500 тысяч мужчин. Свое шестидесятилетие отметили 23 % мужчин и 38 % женщин, рожденных в 1906 году. В 2006 году, по прогнозам, будет жить 35 тысяч человек».

Детские годы Яши Мойзе, ставшего Гродзенским, прошли на Пермской улице, расположенной в центральной части города вдоль реки Камы. В 1960-е годы мои родители совершили вояж на теплоходе по Волге и Каме, добрались до Перми. Отец успел побывать у дома, где родился он и его братья, потому что это старое строение уже тогда подлежало сносу.

Начальное образование получил в Пермской классической гимназии. К тому времени, когда Яков Гродзенский стал гимназистом, этому учебному заведению, открытому в 1808 году, было уже более ста лет. В конце 1830-х годов здесь историю и статистику преподавал известный впоследствии писатель П. И. Мельников-Печерский (1818–1883). В 1871 году гимназия стала классической и получила наименование Александровской в честь царя Александра I. К изучаемым предметам добавились греческий и латинский языки, в гимназии создали подготовительные классы, ввели классных наставников.

Среди выпускников гимназии наиболее известен театральный и художественный деятель, один из основателей группы «Мир Искусства», организатор «Русских сезонов» в Париже С. П. Дягилев (1872–1929), окончивший гимназию в 1890 году.

У моего отца был хороший музыкальный слух, он увлекался художественным свистом. Рассказывал, что в помещении Пермского оперного театра устраивались концерты художественной самодеятельности, одним из номеров программы был художественный свист – гимназист Яков Гродзенский насвистывал со сцены увертюру к опере Дж. Россини «Севильский цирюльник» так, что было хорошо слышно и на самом верхнем третьем ярусе.

Пермская классическая гимназия, в которой с 1915 по 1919 г. учился Я. Д. Гродзенский

Проучившись положенный срок в подготовительном классе, Яков в 1915 году был зачислен в гимназию. После установления советской власти в 1919 году гимназия была преобразована в рабфак. Мой будущий отец успел к этому времени окончить 4-й класс.

Одновременно с получением начального образования он начал подрабатывать, устроившись в сентябре 1918 года (в неполные 12 лет) заместителем секретаря в Горпарткоме. Эта служба продолжалась всего около трех месяцев – 25 декабря белогвардейцы (Сибирская армия Радолы Гайды) захватила Пермь, Городской партийный комитет спешно эвакуировался, а Яков остался без работы и своего символического заработка – 280 руб.

Вскоре Гродзенские решили перебраться в быстро растущий город Тюмень, ставший центром Тюменской губернии. Семья, в которой в этот момент было уже четыре сына, поселилась в угловом доме 36/16 улиц Архангельской и Войковской. (Здание не сохранилось.)

В Тюмени на общественных началах Яков организовал Центральный кружок юных любителей искусств и шесть месяцев был его председателем. Но как и где продолжать образование, и, кроме того, стало нужно самому зарабатывать себе на хлеб. В Государственном архиве Пермского края обнаружилось личное дело служащего Тюменского района лесных разработок Желескома Пермской железной дороги Якова Давидовича Гродзенского [ф. 223(742), оп. 1, д. 244], из содержания которого удается восстановить начало трудовой жизни подростка.

Из личного дела устанавливаем, что Яков обратился на биржу труда, указал в анкете дату рождения 21 сентября 1905 года, прибавил себе, таким образом, год, три месяца и один день для того, чтобы взяли хоть на какую-то работу. После томительного ожидания получил направление в Желеском – Комитет лесозаготовок и оборудования для железных дорог, образованный в 1919 году в системе Наркомата путей сообщения.

Фотография заявления

Я. Гродзенский на многое не претендовал, в заявлении 19 января 1920 года на имя «заведывающего» (так принято было писать в то время слово «заведующий») он просит принять в канцелярию Желескома на службу в качестве переписчика или конторского ученика. А «заведывающий» после рассмотрения анкеты и других документов зачисляет подростка на должность журналиста с окладом по седьмой категории – 920 рублей в месяц. Конечно, не Бог весть какие деньги в начале 1920-х годов, но, безусловно, это было существенной поддержкой скудного семейного бюджета. Так, не достигнув и 14 лет, мой отец начал трудовую жизнь.

Из Тюмени Гродзенские перебрались в Москву, мать занялась транспортировкой фруктов с Украины, а дети оставались под присмотром старшего сына. Однажды, когда Татьяна Львовна была в очередной «командировке» в Одессе, на них обратил внимание патруль ВЧК, принявший за беспризорников. Стандартное решение в то время: беспризорников – в детский дом. Т. Л. Старинская по возвращении готова была забрать их оттуда, но дети, согласившись со старшим братом Яковом, предпочли остаться на государственном обеспечении.

«С 1922 по 1924 год я воспитывался в 168 детском доме в Москве. В конце 1922 года я вступил в ВЛКСМ…» [Архив Прокуратуры СССР. Следственное дело П-28394. Т. 1, л. 35]. Отец с теплотой рассказывал о жизни в детском доме в Подкопаевском переулке, рядом со знаменитым еще тогда Хитровым рынком, по соседству с ночлежкой – Кулаковской, которая была прототипом ночлежки, описанной Максимом Горьким в пьесе «На дне».

В 1960-е годы мы с отцом прогуливались в окрестности Китай-города, и родитель показал мне здание, где когда-то помещался его детский дом. Думаю, что строение это существует по сей день, но найти его теперь самостоятельно вряд ли смогу.

Ровесниками трех братьев Гродзенских в детском доме были братья Ливчаки, и образовались три пары друзей: Яков дружил с Борисом, Марк с Глебом (1908–1975), Ефим с Иосифом (1914–2006).

У братьев Ливчаков было две старшие сестры: Надежда (1903–1994) и Вера (1904–1995). И Вера Федоровна, и Надежда Федоровна всегда подчеркивали, что мой отец им как брат. Помимо сердечной дружбы в детстве и юности, Яков Гродзенский разделил судьбу мужа Веры Федоровны – Симона Александровича Долгоплоска (старшего брата выдающегося химика академика АН СССР и РАН Б. А. Долгоплоска; 1905–1994) и мужа Надежды Федоровны – Владимира Робертовича Расса. И С. А. Долгоплоск, и В. Р. Расс были узниками ГУЛАГа. И потому понятна дарственная надпись, которую сделал мой отец на своей книге «Стойкость»: «Сестрам моим Наде и Вере Ливчак с чувством большой симпатии. 5.7.1970».

Надежда Федоровна окончила Московский художественный институт, а перед войной – курсы повышения квалификации художников. В конце 1960-х годов она была довольно известным московским живописцем и графиком. Название для одной из лучших ее работ «Новобранец пятилетки», ставшей визитной карточкой художницы Н. Ф. Ливчак, предложил Я. Д. Гродзенский.

Вера Федоровна Ливчак стала врачом. Теплые слова о ней можно найти в воспоминаниях академика А. Д. Сахарова: «Во время голодовки за состоянием моего здоровья наблюдала доктор Вера Федоровна Ливчак, ее нашла тогда Маша Подъяпольская, жена Гриши. Впоследствии мы очень сблизились с Верой Федоровной, вся наша семья» [ «Знамя», 1991, № 2, с. 189]. Это была первая голодовка протеста А. Д. Сахарова, о причинах которой он пишет там же: «Цель ее – привлечь внимание к судьбе политзаключенных … Голодовка была приурочена к пребыванию в Москве президента США Р. Никсона – это дало ей такую гласность, которой иначе быть не могло».

Н. Ливчак. Новобранец пятилетки

В 1989 году в кулуарах учредительной конференции историко-просветительского, правозащитного общества «Мемориал»[12] я, оказавшись рядом с Еленой Георгиевной Боннэр, сказал, что у нас с ней есть общая знакомая – Вера Федоровна Ливчак. Елена Георгиевна живо откликнулась:

– Вера Федоровна – близкий друг нашей семьи, один и самых порядочных людей, которых я встречала в жизни.

Я с удовольствием согласился с этой характеристикой. А много позднее я узнал о поистине героическом поведении Веры Федоровны в 1930-е годы.

Когда ее муж Симон Александрович Долгоплоск после восьмилетнего заключения был отправлен в ссылку в г. Боровск близ Соликамска (ныне – входит в Пермский край), Вера Федоровна немедленно отправилась вслед за ним. Позднее в качестве вольнонаемного терапевта работала в лагерной больнице в Ухте. По найденным в интернете воспоминаниям бывших заключенных, она делала все, от нее зависящее, чтобы облегчить их участь.

Зятем В. Ф. Ливчак оказался врач Меир Гельфонд (1930–1985) – разносторонне талантливый человек, один из лидеров борьбы за свободу выезда евреев из СССР в последней трети 1960-х годов и начале 1970-х годов. А началась его активная политическая деятельность еще во время войны. В конце 1944 года группа подростков в городе Жмеринка, потрясенная массовым уничтожением евреев на оккупированных территориях, создала сионистскую организацию, которую назвали «Эйникайт» (идиш – «единство»). Среди лидеров организации был 14-летний школьник Меир Гельфонд.

По окончании школы он поступил в Винницкий медицинский институт, а 24 марта 1949 года студент-медик Гельфонд был арестован. В конце октября 1949 года решением Особого Совещания МГБ СССР он был осужден на десять лет лагерей. Меир отбывал наказание в «Речлаге» (Воркутинский угольный бассейн).

В конце сентября 1954 года члены «Эйникайт» были освобождены с формулировкой: «срок наказания снизить до фактически отбытого». Прощаясь с Меиром, его приятель по «Речлагу» Иосиф Меллер попросил, когда тот будет в Москве, зайти к Вере Федоровне Ливчак, о которой он сохранил самые светлые воспоминания о совместной работе в лагерной больнице в Ухте, где он был зэком-медбратом.

Помимо просьбы передать самый горячий привет Вере Федоровне, Иосиф многозначительно добавил: «Будешь у Веры Федоровны, приглядись к ее дочери Марине, которая года на два моложе тебя. Как-то она приезжала в Ухту во время студенческих каникул повидаться с родителями. Вера Федоровна привела ее на работу, и мне удалось побеседовать с ней. Интересный человек, и я думаю, что тебе стоит с ней познакомиться поближе».

Меир выполнил поручение Иосифа и последовал его совету. Меир и Марина сразу понравились друг другу. В 1955 году Меир поступил в Карагандинский мединститут и на новом месте стал активным членом сионистского кружка, в котором большинство составляли бывшие политзаключенные. С января 1957 года местное отделение КГБ стало вызывать на допросы кружковцев, М. Гельфонд почувствовал, что над ним нависла угроза нового ареста, а потому спешно перевелся в Калининский (ныне – Тверской) мединститут. В Калинине, несмотря на непрекращающуюся слежку за ним, Меир продолжил и даже расширил свою сионистскую деятельность.

В 1958 году Меир женился на Марине Долгоплоск и перевелся в московский вуз. Его новое «географическое положение» позволило организовать первое общее мероприятие разрозненных кружков, сочувствующих Израилю, – издание ряда брошюр, что, по мнению М. Гельфонда, явилось «началом настоящего еврейского самиздата».

Меир говорил: «Шестидневная война превратила все советское еврейство в единую подпольную инстинктивную организацию. Почти не было еврейского дома, где бы не обсуждались события в Израиле и где бы не желали Израилю победы. Поскольку советские средства массовой информации излагали события в Израиле в искаженном виде, еврейский самиздат прилагал все усилия, чтобы дать возможность людям знать об истинном положении дел». М. Гельфонд получил выездную визу 3 марта 1971 года с предписанием покинуть страну не позже 12-го. 9 марта Меир, Марина и их девятилетняя дочь Сима вылетели из Москвы в Вену, а затем – в Израиль.

Свою политическую деятельность Меир Гельфонд сочетал с успешной научной работой. В Советском Союзе успел опубликовать 17 научных работ по вопросам заболеваний сердечно-сосудистой системы. В 1968 году защитил кандидатскую диссертацию о лекарственных препаратах при лечении тяжелой сердечной недостаточности. В 1967–1970 годы отвечал за испытания новых советских и зарубежных лекарственных средств, проводившиеся в терапевтической клинике.

По приезде в Израиль М. Б. Гельфонд поселился с семьей в городе Петах-Тиква, работал врачом-кардиологом в местной больнице «Бейлинсон» и параллельно в больницах «Меир» в Кфар-Сабе и «Ихилов» в Тель-Авиве. Предложил несколько новых лекарственных препаратов. Умер Меир Беркович Гельфонд в 1985 году от рака легких. В больнице «Меир» установлена в его честь мемориальная доска.

Когда в декабре 1970 года у моего отца, находившегося в тот момент в Рязани, произошел тяжелый сердечный приступ и возникло подозрение на инфаркт миокарда, Меир моментально отправился в Рязань для консультации и уточнения диагноза. Нужно сказать, что он был знаком с моим отцом и на протяжении нескольких лет у них установились теплые отношения, хотя Я. Д. Гродзенский в целом взглядов и устремлений сионистов не разделял. При этом я уверен, что М. Б. Гельфондом в данном случае двигала не только личная привязанность, а прежде всего врачебный долг.

Одним из ближайших друзей Якова Давидовича на протяжении всей жизни стал Борис Федорович Ливчак (1906–1993) – историк права, доктор исторических наук, профессор Свердловского юридического института (ныне – Уральский государственный юридический университет). К 50-летию моего отца он прислал письмо, в котором вспоминает об их зародившейся в детские годы дружбе. Эти воспоминания опубликованы в литературно-художественном журнале «Урал»[13].

Борис Федорович Ливчак

Поздней осенью 1956 года Б. Ф. Ливчак приезжал в Рязань. Автор этих строк своими неумелыми руками с помощью фотоаппарата «Любитель-2» сделал приводимый ниже снимок.

Б. Ф. Ливчак и Я. Д. Гродзенский. Рязань, 1956 г. Фото автора

Фрагмент письма Б. Ф. Ливчака от 17 декабря 1956 года, касающийся детдомовской поры: «Посылаю тебе твою личность “по состоянию на 1925 год”. Портрет сделан с групповой фотографии агиткурсов, где руководителем был Березин[14]. Тогда нам было по девятнадцать лет! Глядя на этого паренька с расстегнутым воротом, я припоминаю нашу юность от того дня, когда в детдом на Подкопаевском весной 1922 года явился мальчик с великоватым при стриженой голове носом, худощавый, но плечистый, в синей с белыми горохами матроске. Пришел, кажется, готовый к выходкам детдомовцев, с общим выражением: «Попробуй тронь!»

Вот так припоминается наша первая встреча. Я был уже обжившийся детдомовец, а ты – новичок. Отсюда, естественно, не очень с нашей стороны вежливое “опробование”, завершившееся борьбой с самим Федькой. Как сейчас вижу вас, катающихся по полу. Ничейный, помнится, результат, в наших глазах делал честь твоим мускулам и заставил уважать с первого же дня.

Сходились мы не сразу, на почве, так сказать, интеллектуальной, были в этом отношении чуточку выше остальных ребят. Потом появился Давид…»[15]

В юности Яков был большим театралом. Борис Ливчак сочинил пьесу, а его друг исполнил в ней главную роль. Узнав о наборе в театральную студию при Художественном театре, Борис Ливчак и Яков Гродзенский приготовили для вступительного экзамена в студию чтение стихов. Пошли подавать заявления и там узнали печальное для них обстоятельство: обучение платное – червонец в месяц. Отсутствие «червонца» (наименование из тогдашней денежной реформы) ограничило их театральный энтузиазм самодеятельностью в этой области…

Еще одно увлечение моего отца детдомовской поры – футбол. Борис Ливчак продолжает воспоминания: «Яша был, без преувеличения сказать, самым популярным в футбольной юношеской лиге вратарем (по-тогдашнему – голкипер). По его рассказу, после расконвоирования он проходил мимо тренировавшихся шкетов[16] и, встав в ворота, брал “смертельные” мячи, седой вратарь привел их в восторг».

Я помню, в начале 1950-х годов мы с отцом были на футбольном матче любительских команд в поселке Новорудное – месте его последней ссылки, и Яков Давидович со знанием дела оценивал действия вратарей противоборствующих команд («надо же было выходить на перехват», «смотреть следует все время только на мяч, а не игрока, владеющего им в этот момент», «такой удар берется намертво» и т. д.). И, наконец, сделал заключение, что и сейчас, если бы немного потренировался, то стоял бы в воротах не хуже местных «голкиперов».

В годы его юности в отечественном футболе использовались исключительно английские термины: «положение вне игры» называлось «офсайд», одиннадцатиметровый штрафной удар – «пенальти», угловой – «корнер», нападающий – «форвард», ну а вратарь – «голкипер» (англ. goalkeeper). Сейчас в русском языке с нарастающей частотой и интенсивностью используются новые слова – производные от иностранных (в основном английских) аналогов. В этой ситуации спортивным комментаторам, как говорится, сам Бог велел произносить «овертайм», или «центр форвард». Впрочем, это уже другая тема.

Увлечение театром и футболом не помешало Якову своевременно окончить семилетку и пройти успешную аттестацию Московского губернского управления профессионально-технического образования при Московском отделе народного образования («Моспрофобр»). Это позволило поступить в электротехнический техникум, но проучился он там недолго. Борис Ливчак переманил в промышленно-экономический (МПЭТ), где начал заниматься сам.

МПЭТ был создан в 1918 году на базе Александровского коммерческого училища (АКУ), в задачи которого входило готовить кадры для восстановления и реорганизации производственной инфраструктуры РСФСР. Ныне это Государственный университет управления, в котором ведутся исследования в таких ультрасовременных направлениях, как цифровая экономика и искусственный интеллект.

В пору, когда Яков Гродзенский и Борис Ливчак учились МПЭТе, их однокашником был прозаик, автор путевых очерков, сталинский лауреат Николай Николаевич Михайлов (1905–1982). В техникуме было меньше десяти комсомольцев на триста учащихся. По воспоминаниям Бориса Ливчака, когда комсомольцы и некоторые беспартийные в должных случаях в актовом зале запевали Интернационал, большинство демонстративно не вставало. Учеба превратилась в классовую борьбу. Комсомольцы «закомиссарились» в ученическом самоуправлении, постоянно конфликтовали с администрацией. Состояли при райкоме комсомола в отряде ЧОКа (части особого назначения), временами несли караулы (с винтовками).

Мой отец относился к тем, кто получил потом романтическое наименование «комсомольцы двадцатых годов». Удивлялся каждой непорядочности, верил людям и часто идеализировал их. Позднее идеалы первых комсомольцев были растоптаны, и к комсомольским деятелям 1930-х и особенно 1940-х годов он относился с легким презрением. В техникуме был литературный кружок, где комсомольцы Ливчак и Гродзенский вели «острую идеологическую борьбу», уровень которой несколько повышался приглашением известных молодых поэтов и литературных критиков. Решали проблему «пролетаризации» техникума.

Жизнь очень усложнялась из-за отсутствия общежития. Его зародышем явился чердак углового дома на улице Старой Басманной, в котором находился техникум. Чердак был неотапливаемым с потолком чуть выше головы и с окном – на крышу первого этажа. Друзья сложили кирпичную печурку. Дымоход вывели в форточку. Дымило чертовски. Закоптили дочерна потолок, и Яша пальцем начертал на нем сократовское «познай самого себя». Под этим девизом Яков с Борисом прожили больше двух лет. Когда учеба в техникуме приближалась к концу, Яков устроился ночным сторожем в редакцию газеты «Кооперативная жизнь» и поступил на курсы по подготовке в вуз.

«…Вспоминаю нашу довольно-таки бесшабашную техникумскую пору, – пишет Борис Ливчак Якову Гродзенскому и продолжает: – Ты хоть сколько-нибудь занимался, хоть научился у Фридмана запятые ставить. Я и этого не вынес (и спотыкаюсь по сей день). В анархицированном нашем быту мы не выработали в себе нисколько трудолюбия. Эти годы, на нашем чердаке, вспоминаются как мальчишеское комиссарство, “классовая борьба” с людьми старомодными, но честными, преданными своему преподавательскому труду. И некому было одернуть дураков и тогда, да и потом.

Но между этим легкомыслием, нигилизмом и прямо-таки бурсацкими развлечениями мы все же читали, и если не больше, чем нынешняя молодежь, то серьезнее и самостоятельнее воспринимали книги и жизнь. (Но нынешние, поскольку я наблюдаю их дома и в аудитории, имеют несомненные преимущества: трудовые навыки, дисциплину и практицизм)». (Из письма Б. Ф. Ливчака 17 декабря 1956 года).

Бориса Ливчака из техникума отчислили, «съехал» он и с чердака. К отцу подселился его новый приятель, служивший в милиции Алексей Андреев. С Алексеем Владимировичем Андреевым (1905–1981) отец дружил всю жизнь. А с чердака Якову пришлось уйти, когда «Лешка Андреев» привел молодую жену – Лену. От брака Алексея Владимировича и Елены Ивановны (1912–2001) Андреевых родились два замечательных сына. Старший – Владимир Андреев (1930–2020) – знаменитый актер и режиссер, народный артист СССР, художественный руководитель (в какой-то период – главный режиссер) театра им. М. Ермоловой. Младший их сын – Лев – профессор МИСИС, видный специалист, физико-химик.

В семье Андреевых «Яша» пользовался непререкаемым авторитетом. Супруги относились к нему с любовью. Он платил им взаимностью. Лев Алексеевич Андреев передал мне десяток писем моего отца, которые досамой смерти хранила Елена Ивановна. От этих писем буквально веет теплом. Книгу «Стойкость» отец подарил Андреевым с такой надписью: «Воскрешающим нашу молодость, Лене и Леше, дружба с которыми испытана многими десятилетиями. С любовью».

Еще одним другом юности Якова Гродзенского был знаменитый «летописец Колымы» Варлам Тихонович Шаламов. Помню, как от него пришел подарок: из обычного конверта выпала миниатюрная книжечка, которой в упаковке было просторно. Это «Огниво» – первый сборник стихов автора «Колымских рассказов», на титульном листе – дарственная надпись: «Якову Гродзенскому на память о чердаке на улице Баумана и всем, что было после. В. Шаламов».

В Вологде на одной из центральных улиц в исторической части города находится неприметный с виду двухэтажный особняк, известный местным жителям под названием «Шаламовский дом». В этом доме в 1907 году родился и жил до отъезда в Москву в 1924 году Варлам Шаламов, а с 1991 года работает мемориальный музей писателя.

На одном из стендов приводится портрет его друга, «геолога» Я. Д. Гродзенского. Экскурсовод, рассказывая о взаимоотношениях В. Т. Шаламова и Я. Д. Гродзенского, непременно отмечает, что по воспоминаниям друзей и знакомых Яков Давидович отличался доброжелательностью и характер у него был гораздо мягче, чем у Варлама Тихоновича.

Фрагмент экспозиции мемориального музея Варлама Шаламова в Вологде

О том времени Шаламов вспоминал: «В двадцатые годы до университета я часто бывал у Яшки на Басманной, где он жил на чердаке двухэтажного дома, где была выгорожена комната, в которой стояли четыре койки. Одна – девушки, глупой в отношении культуры, Вари. На второй – милицейский действительной службы – почти окончил вуз[17]. На третьей – Яшка. На четвертой? Забыл я, кто жил на четвертой. Я тоже тогда бедствовал, с ними ночевал раза два.

Там на побеленном потолке все – гости и хозяева – писали углем из голландской печки всевозможные лозунги того времени, лозунги классовой пропаганды – или как жить <неразборчиво>, которые надо выучить, либо лозунги, которые должны облагодетельствовать человечество немедленно.

…Я жил в Кунцеве у тетки, а потом в Черкасске в общежитии МГУ, а у Яшки была крошечная комнатенка на первом этаже какой-то коммунальной квартиры тоже в районе Басманной. Крошечная, метров шесть квадратных. Все свободное место было уставлено книгами… библиотечными и своими.

…С собой Яшка всегда таскал толстую переплетенную книжку, где писал мелко-мелко, но все же разборчиво – Яшка до смерти сохранил разборчивый газетный почерк. В хорошем разборчивом почерке, мне кажется, Яшка видел некую нравственную обязанность. «Я должен писать так, чтобы меня могли легко прочесть те люди, к которым я пишу, – это дань уважения другим людям – товарищам, друзьям, начальникам и подчиненным»[18].

Яков Гродзенский – выпускник Московского университета

Сам Шаламов имел неразборчивый почерк. Письмо 22 мая 1965 года Яков Давидович начинает с претензии: «Дорогой Варлам, письмо твое получил. Ты пишешь чертовски неразборчиво. Ей-богу, приходится разбираться в нем, как в ископаемых шумерских клинописях.

Письмо очень и очень интересное, ничего секретного и интимного в нем нет, поэтому я позволю себе привлечь к чтению нескольких своих товарищей по Рязани. Каждый из них проявляет очень большой интерес и к твоему творчеству, и к твоей личности. В укор тебе скажу, что ни один из них не сумел расшифровать полностью твое письмо, хотя, конечно, смысл его, в общем, понятен. Я давно советовал тебе поучиться у Акакия Акакиевича Башмачкина каллиграфии».

В ответном письме 24 мая Варлам Тихонович объясняет причину своего плохого почерка: «Яков. Получил твое письмо. Начну с оправданий. Я пишу разборчиво только карандашом, чернилами пишу редко. Переписывать не захотелось».

В стихотворении Шаламова «Инструмент» (1954) есть строки:

Иногда этот карандаш оказывался слишком торопливым, местами Шаламов не дописывает окончания фразы, а то и пропускает целые слова или обозначает их буквами.

В 1926 году Яков Гродзенский поступил в МГУ на юридический факультет, через год перевелся на историко-философский (с потерей года). Как студента его «выдвинули» («выдвиженец» – термин в тогдашней служебной иерархии) в журналисты.

По свидетельству Шаламова, «Гродзенский окончил философский факультет университета, но поступал на юридический, на совправа. Увидев чрезвычайно сомнительное юридическое тогдашнее образование, перешел на философский, но философский был еще хуже… Гродзенский рос под надзором некоторых старых партийцев – от детдома к рабфаку, от рабфака к вузу… Естественно, что человек такой биографии должен был оказаться в рядах оппозиции. Так и было. В 1928 году Гродзенский был исключен из комсомола и из вуза, но в университете Якову удалось восстановиться, и он кончал уже не юридический (совправа), а философский»[19].

Отец примкнул к троцкистской оппозиции в Московском университете. Наум Коржавин так объясняет увлечение Троцким среди комсомольцев 1920-х годов: «Большевизм, отказавшийся от мировой революции, – нонсенс. И этот нонсенс, эта прострация была смыслом духовной жизни при Сталине. И нет ничего удивительного, что молодежь, принявшая большевизм, принимала мировую революцию и в массе поддержала догматического большевика Троцкого против сталинской прострации»[20].

Отмечу один штрих. Мой отец свое кажущееся ему неумение ориентироваться называл «топографическим кретинизмом». Я узнал, что этот термин принадлежит Л. Д. Троцкому. В его книге «Моя жизнь» читаем: «Шутили, как всегда, по поводу того, попаду ли я один к себе домой: я очень плохо разбирался в улицах и из склонности к систематизации называл это свое качество “топографическим кретинизмом”. Позже я достиг в этом отношении успехов, которые давались мне, однако, нелегко»[21].

Если в техникуме у Якова все же были проблемы с учебой, точные науки он не слишком любил, то в университете дела шли весьма успешно. Отец рассказывал, что экзаменов и зачетов он совершенно не боялся. Хорошо подвешенный язык и прекрасная память превращали проверку знаний, скорее, в повышение самооценки.

Одним из преподавателей университета, о которых вспоминал мой отец, был сын знаменитого ученого-биолога Климента Аркадьевича Тимирязева Аркадий Климентьевич – физик и философ-марксист. Масштаб личности отца раздул амбиции сына, который недостаток способностей компенсировал своей ортодоксальной партийностью. Приходит на ум описанный в воспоминаниях о М. Булгакове эпизод литературной жизни. Михаил Афанасьевич попросил Владимира Владимировича Маяковского придумать фамилию для сатирического изображаемого ученого, и тот мгновенно ответил: «Тимерзяев».

Яков Давидович с иронией отмечал, что Аркадий Тимирязев отпустил бородку и стал очень похож на памятник отцу, установленный у Никитских ворот. Студенты, в том числе и мой отец, за глаза звали Тимирязева-сына «сын памятника».

Совсем другим запомнился профессор кафедры философии Карев Николай Афанасьевич (1901–1936), являющийся заместителем председателя правления Общества воинствующих материалистов-диалектиков. Он отличался необычайной разносторонностью философских интересов. По Кареву, философия не «наука наук» и не обобщение их основных результатов, а активный методологический синтез, проникающий во все науки.

Как единство диалектики, логики и теории познания, философия – самостоятельная наука, но проявляющая себя в остальных науках и развивающаяся на их основе. В работах Карева нашли отражение все основные философские споры 1920-х годов.

Уже после того как Яков Гродзенский окончил Московский университет, в 1933 году Николая Афанасьевича арестовали и приговорили к трем годам тюремного заключения. После того как он отбыл установленный срок, его буквально на несколько недель выпустили на свободу, но затем повторно задержали и без суда расстреляли 11 октября 1936 года. Посмертная реабилитация пришла к профессору философии только в 1961 году.

Студента Якова Гродзенского заметил профессор Луппол. Иван Капитонович Луппол (1896–1943) – философ, академик АН СССР, один из главных авторов концепции диалектического материализма, легшей в основу советской школы истории философии, так называемой «деборинской школы». После разгрома этой школы И. К. Луппол был вынужден переключиться с философии на вопросы литературоведения. Был избран делегатом первого съезда советских писателей, а на самом форуме избран в правление вместе с Максимом Горьким.

Рассказы отца о встречах и беседах с И. К. Лупполом не отложились в моей памяти, ассоциативно они близки к описанию его внешности современником: «Встречаясь с И. К. Лупполом, каждый раз я удивлялся, как внутреннее благородство этого человека отражается на его внешнем облике. Выше среднего роста, светловолосый, с большими серо-голубыми глазами, всегда подтянутый, элегантно одетый, всем своим обликом он производил впечатление удивительно спокойного и рассудительного человека. За годы знакомства с ним я никогда не слышал повышенного голоса, раздражительного тона. Он был всегда спокоен и вежлив»[22]. Начало статьи Льва Колодного «В фаворе и опале» («МК», 4 августа 2008 года): «В 1939 году Академия наук СССР почетным членом избрала “дорогого Иосифа Виссарионовича”». В том году этой чести удостоили философа Ивана Луппола. …Сталин знал сочинения Ивана Луппола. Его пригласил на доверительную встречу с писателями на квартире Максима Горького. Сталин включил Луппола в состав советской делегации, командированной на международный конгресс писателей в Париже в защиту культуры. В 1935 году Иван Луппол стал директором созданного в Москве института мировой литературы (ИМЛИ)… Не кто иной, как Сталин, включил Ивана Луппола в состав Комитета по Сталинским премиям, учрежденного по случаю его 60-летия…

А в начале 1941 года, когда, казалось бы, «большой террор» угас, арестовали. Из фавора академик, убежденный марксист и апологет Ленина впадает в немилость и в расцвете сил оказывается на Лубянке. Дело его рассмотрела беспощадная Военная коллегия Верховного суда СССР на Никольской улице, где заседания длились по десять минут, без адвоката, без права на помилование. Присудили философа к расстрелу, но не привели приговор в исполнение немедленно, а отправили в Саратов… По неведомой причине Сталин решил академиков “не ликвидировать”. Так же, как и Вавилову Н. И., смертный приговор заменили исправительно-трудовым лагерем на 20 лет. Ивана Луппола довезли в Мордовский лагерь, где он вскоре и умер».

Реабилитирован посмертно решением Военной коллегии Верховного суда СССР от 26 мая 1956 года и еще через два месяца постановлением Президиума Академии наук тоже, естественно, посмертно восстановлен в звании академика. Профессор Луппол прочил студента Якова Гродзенского к себе в аспирантуру (по истории философии). Но, когда услышал, что он якшается с троцкистской оппозицией, то решил с ним никаких дел не иметь. Впрочем, как мы теперь знаем, осторожность не спасла профессора.

Яков Гродзенский окончил философское отделение историко-философского факультета МГУ в конце 1930 года с рекомендацией на преподавательскую работу по диалектическому и историческому материализму в вузах. В справке от 18 сентября 1931 года (семейный архив) говорится: «По согласованию с парторганами рекомендуется на преподавательскую работу по диамату и истмату в вузах».

Несмотря на солидную рекомендацию Московского университета, ни в один вуз бывшего троцкиста не взяли, и он недолго, до конца 1931 года, преподавал диамат в Московском электротехникуме, откуда также пришлось уйти «по собственному желанию». Справка от 30 декабря 1931 года (семейный архив): «Дана тов. Гродзенскому Я. Д. в том, что он работал в Электротехникуме ВЭО в качестве преподавателя диамата и истории классовой борьбы и 28 декабря 1931 года уволился по личной просьбе. В своей преподавательской работе тов. Гродзенский проявил себя политически выдержанным преподавателем, активно защищающим марксизм-ленинизм. В ноябре 1931 года дирекция техникума объявила т. Гродзенскому благодарность, и местком премировал его как лучшего преподавателя-производственника и общественника».

Некоторое время удавалось пристраиваться литературным сотрудником в провинциальные газеты. Сначала с января 1932 года по июнь 1933 года в газету «Снабжение, кооперация и торговля». С июня 1933 года по сентябрь 1934 года на должность секретаря и замредактора многотиражки Подольского крекинго-электровозостроительного завода (ныне – «Машиностроительный завод ЗИО – Подольск»).

Машиностроительный завод ЗИО – Подольск

В газетном зале Российской государственной библиотеки в многотиражке «Кэсовец» в номерах за период с июня 1933 по сентябрь 1934 года многие заметки подписываются «Грод-й», «Як», «Грод», «Я. Гр.», «Г», «Яковлев». В номере за 12 августа 1933 года статью, посвященную борьбе с троцкизмом, автор подписал своей фамилией без сокращения. Называется статья «Чистка партии – могучее орудие борьбы за план», а заканчивается словами: «Ленин писал, что большевистская партия – ум, честь и совесть эпохи. Ум нашей эпохи должен быть ясным, совесть чистой, а честь незапятнанной».

Могу себе представить, какие чувства испытывал мой будущий отец, вынужденный писать такое. Но были в «Кэсовце» и профессионально написанные материалы. В январе при заводской многотиражке Яков Гродзенский организовал литературный кружок. При его участии в номере за 16 июня 1934 года подготовлена целая полоса под общим заголовком «Знаете ли вы, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем?» На полосе разнообразные материалы на тему «Что и как читать рабочему человеку».

Подольск, 1934 г.

Летом 1934 года отец перешел на работу в подольскую газету «Наша правда». Подозреваю, что умеющего профессионально писать Якова Гродзенского просто переманили в более солидное издание. Но и там надолго задержаться не удалось.

1 декабря в Ленинграде убили Кирова. Отец рассказывал, когда он пришел в редакцию и услышал об этом, то густо покраснел. «Покраснел, как будто это я убил», – рассказывал он четверть века спустя.

Убийство Сергея Мироновича Кирова повлекло за собой множество политических последствий, в огромной степени повлияло на дальнейшую жизнь всего СССР, а также искалечило множество судеб. Через несколько дней в передовице «Правды» были напечатаны следующие слова: «Гнусные, коварные агенты классового врага, подлые подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы вырвали из наших рядов товарища Кирова».

Яков Гродзенский ничего общего с зиновьевцами не имел, но все равно от этих слов становилось не по себе. 21 января 1935 года из «Нашей правды» по указанию компетентных органов его «вышибли». Оказавшись без работы и практически без средств к существованию, ему оставалось только считать дни до ареста. Долго ждать не пришлось.

14 марта 1935 года «пригласили на беседу» в органы. В самом начале следствия по делу моего отца, когда устанавливался круг знакомых троцкистов, одним из первых упоминается Шаламов[23]. При этом оба обвиняются в КРТД – контрреволюционной троцкистской деятельности. Думаю, что Варлам Шаламов и Яков Гродзенский не были убежденными троцкистами, хотя и входили в антисталинскую оппозицию. Сталин же всех несогласных и неугодных называл троцкистами. Варлам Тихонович получил свой первый срок за попытку распространения так называемого «Завещания Ленина» («Письма к съезду»).

По поводу первого ареста Я. Г. Гродзенского в воспоминаниях Шаламова находим комментарий: «Архивы комсомольских собраний дали тот материал, который привел с 1935 года к первому, но далеко не последнему аресту Гродзенского. Его лагерь и ссылка начались с “кировского” дела, зачисления его навсегда в троцкисты. Гродзенский перенес неоднократный срок заключения и ссылки, как все КРТД, до реабилитации в Хрущевское время».

Писатель считал Якова Гродзенского с юности и до конца дней своим близким другом, называл его «праведником особого рода»[24]. В наброске воспоминаний о моем отце он пишет: «У Гродзенского было редкое, редчайшее качество – полное преклонение перед чужим талантом. Желание этот талант выдвинуть, поддержать, верить в него, отметить его – хоть с согласия автора, хоть в одиночку», а в другом месте воспоминаний добавляет: «По своим душевным качествам превосходил если не всех, то очень и очень многих. Яков начисто вытравил из себя все, что может быть показным. Это я все думаю о нем сейчас, после его смерти. В Москве не было для меня ближе человека, чем Гродзенский». И ниже добавляет: «Бескорыстие? Да. Самоотречение? Да. А самое главное – в Яшке совсем не было хитрости. Той самой хитрожопости, которой пропитано прогрессивное человечество Москвы. По своим моральным качествам Гродзенский не идет ни в какое сравнение с литературным обществом московских “кружков”»[25].

По мнению Шаламова, в «Яшке» не было «этой проклятой хитрожопости», умения устраиваться за счет других и обделывать делишки, декорируя шкурничество лексикой двуличного «прогрессивного человечества».

В письме моему отцу 12 января 1965 года он писал: «За всю свою жизнь я усвоил урок, сделал твердый вывод, что главное в человеке, редчайшее и наиболее важное – это его нравственные качества… Падение общественной нравственности во многом объясняет трагические события недавнего прошлого. Я думаю, что ты своей жизнью приобрел главное человеческое право – право судьи. Что касается меня, то я просто стараюсь выполнить свой долг». Зная суровость Шаламова, его требовательность, такое признание дорогого стоит.

Яков Гродзенский первый раз был арестован в апреле 1935 года по адресу: Москва, Токмаков пер., дом 4, квартира 7. Ордер был выписан 13 марта, постановление об избрании меры пресечения и предъявления обвинения вручено обвиняемому 9 апреля.

Листаю следственное дело П-28394 в двух томах по обвинению Данимана Давида Львовича и Гродзенского Якова Давидовича, начатое 13 марта 1935 года, и приходят на ум строки поэта Николая Тихонова, скомпрометировавшего себя рядом недостойных поступков, но безусловно талантливого:

В постановлении на обыск и арест – стандартный набор слов: «гр. Гродзенский Яков Давидович достаточно изобличается в том, что, будучи к.[онтр-] р.[еволюционно] троцкистки настроенным связался с группой неразоружившихся троцкистов, с коими обсуждая генеральную линию и мероприятия партии, подвергали ее резкой к.[онтр-] р.[еволюционной] критике, намечали методы антипартийной борьбы за изменения политики партии и партруководства».

Москва, Токмаков переулок

На первой же странице дела читаем: «Даниман и Гродзенский в бытность свою студентами МГУ принимали активное участие в работе к/р троцкистской группировки этого университета. В настоящее время Даниман и Гродзенский, продолжая полностью оставаться на идейных позициях к/р троцкизма и поддерживая между собой связь и часто встречаясь на квартире друг у друга, ведут беседы на политические темы, подвергая резкой к/р критике политику партии и ее центральное партийное руководство».

Ордер 4426

…Гродзенский, касаясь приговора над участниками Московского центра Зиновьевым и Каменевым и др., заявляет: «Сейчас царит ужасный террор по отношению к бывшим троцкистам. Неужели можно поверить, что Зиновьев и Каменев могли быть связанными с Николаевым[26], хотя бы косвенно. Нет, этого не может быть, в это верить нельзя».

В следственном деле в качестве руководителя троцкистской группы Московского университета называется Мильман. Отец ни разу не упоминал этого имени. Но в его «Дневниках», обнаруженных много позже, он вспоминает: «Высокий и стильный Мильман, звонким голосом, тормошившим даже задние ряды балкона, легко и свободно обращался с Марксом, будто со старым другом, с которым еще вчера вел беседу. Маркс нигде и никогда не писал и не говорил о победе социализма в одной стране. Победа возможна только в планетарном масштабе».

Из интернета узнаем, что речь идет о Гдалии Марковиче Мильмане (1907–1937) – руководителе молодежной студенческой организации на историческом факультете 1-го МГУ, исключенном из ВЛКСМ в 1927 году и четырежды (1928, 1931, 1934, 1937) привлекавшемся к суду за троцкизм. Последний раз это случилось 30 сентября 1937 года. Заключенный Ухтпечлага (грузчик погрузколонны на станции Уса Ухтпечлага) Г. М. Мильман приговорен Тройкой УНКВД по Архангельской области 25 декабря 1937 года к высшей мере наказания (ВМН) и расстрелян 1 марта 1938 года. Реабилитирован по делам 1936 и 1937 годов Президиумом Красноярского крайсуда 30 августа 1960 года. Полностью реабилитирован Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда РСФСР 11 марта 1961 года.

1 апреля принимается постановление «гр. Гродзенского Я. Д. привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58 п. 10 и 11 УК, мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей» (дело П-28394, т. 1, л. 18). К июню выясняется, что контрреволюционной группы все-таки не было, оставляется только п. 10 ч. 1 УК РСФСР, однако мерой пресечения по-прежнему остается содержание под стражей.

Среди знакомых троцкистов Гродзенского следователь называет Шаламова, Дулькина, Афонского, Дворесса. В частности, установлено, что с Дулькиным Гродзенский работал в редакции газеты «Кооперативная жизнь», с Афонским воспитывался вместе в детском доме, а Дворесс сменил фамилию на Зорин (дело П-28394, т. 1, л. 36, 37).

А что известно теперь об упомянутых лицах.

Журналист и музыкант Леонид Соломонович Дулькин (1907–1972) был репрессирован, в ссылке в Алма-Ате играл в оркестре, после реабилитации и возвращения в Москву поддерживал дружеские отношения с моим отцом до конца жизни, и я тоже могу считать себя его близким знакомым. В 1969 году под псевдонимом Леонидов выпустил книгу «Обыкновенные волшебники»[27], которую подарил отцу с надписью: «Главному виновнику моего подвизания в журналистике Якову Давидовичу от автора».

Петр Александрович Афонский (1907–2003) взял псевдоним Лубенский и стал писателем, драматургом и киносценаристом. По рассказам отца, «Петька Афонский» был среди его ближайших друзей в детском доме. Будучи студентом исторического факультета Московского университета, некоторое время примыкал в троцкистской ячейке, но его каким-то образом миновали репрессии.

Когда вышла комедия по его сценарию «Королева бензоколонки» (Киевская киностудия, 1962 год), принесшая Петру Лубенскому-Афонскому некоторую известность, отец написал другу детства, но ответа не последовало. Скорее всего, бывший троцкист Афонский – драматург Лубенский и тридцать лет спустя испытывал парализующий страх, вспоминая студенческие годы.

Я. Д. Гродзенский, 1935 г. Фото из следственного дела

Что касается Дворесса, ставшего Зориным, то Л. С. Дулькин и отец рассказывали, что он является биологическим отцом знаменитого телеведущего, журналиста, политического обозревателя Валентина Зорина (1925–2016).

Регулярно по несколько часов подряд проходят допросы, на которых Даниман признается в предварительной договоренности с подельником все отрицать на следствии. При этом подчеркивает, что свои троцкистские взгляды считает, по крайней мере, частично правильными (дело П-28394, т. 1, л. 32, 32 об., 33).

Между тем Гродзенский, начиная с первого допроса, прошедшего 14 марта 1935 года, все обвинения отрицает. Следователь то и дело сердится: «вы не хотите сказать правду», «вы не разоружились» и т. п. (дело П-28394, т. 1, л. 35, 35 об.).

Тогда наркомом внутренних дел СССР был Генрих Ягода. Любопытное свидетельство приводит в воспоминаниях гражданская жена писателя Исаака Бабеля Антонина Пирожкова:

«Как-то, возвратившись от Горького, Бабель рассказал:

– Случайно задержался и остался наедине с Ягодой. Чтобы прервать наступившее тягостное молчание, я спросил его: «Генрих Григорьевич, скажите, как надо себя вести, если попадешь к вам в лапы?» Тот живо ответил: «Все отрицать, какие бы обвинения мы ни предъявляли, говорить “нет”, только “нет”, все отрицать – тогда мы бессильны»[28].

Мой отец с Ягодой не беседовал, но точно следовал его «совету» сам и часто повторял его мне. Впрочем, в ежовско-бериевские времена отрицание обвинения уже не помогало.

На продолжающихся допросах Гродзенский по-прежнему все отрицает и характеризует Данимана как «человека, вполне разделяющего политику и мероприятия партии». Сам же Даниман на допросах упрямо твердит, что по-прежнему придерживается троцкистских взглядов, которые не потеряли актуальности (дело П-28394, т. 1, л. 38, 38 об.).

Решающее значение приобрела очная ставка Данимана и Гродзенского 25 июня 1935 года, во время которой Даниман все признает, а Гродзенский все отрицает и виновным себя не признает. Со слов Данимана, Гродзенский заявил, что «удар партии по бывшим зиновьевцам и троцкистам представляет собой острое Сталинское блюдо, о чем предупреждал Ленин» (дело П-28394, т. 1, л. 39, 40, 49).

Последнее было просто убийственным! Ведь приписываемые Даниманом своему подельнику слова напрямую связаны с именем Троцкого!!! «Этот повар, – предупреждающе говорил Ленин о Сталине, – будет готовить только острые блюда». Но сам Ленин не мог, конечно, предвидеть в феврале 1921 года, когда сказаны были эти слова, той дьявольской кухни, которую Сталин соорудит на костях большевистской партии»[29].

После такого признания ни на какое снисхождение не приходилось рассчитывать. Особое Совещание при Народном Комиссаре Внутренних Дел СССР от 3 июля 1935 года приговорило Гродзенского Якова Давидовича к заключению в исправительно-трудовой лагерь (ИТЛ) сроком на три года, считая срок с 13 марта 1935 года, а Данимана Давида Львовича приговорили к ссылке в Алма-Ату сроком на пять лет (дело П-28394, т. 1, л. 56, 57).

Дальнейшую судьбу Д. Л. Данимана можно проследить при продолжении просмотра следственного дела. Как следует из него, 2 сентября 1936 года Даниман был вторично арестован. На сей раз ему инкриминировалось создание в Казахстане контрреволюционной группы. Наступил пик сталинских репрессий, и 8 октября 1937 года выездной сессией Военной Коллегией Верховного суда СССР осужден по статьям 17-58-8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания (ВМН) (дело П-28394, т. 1, л. 61). Реабилитирован посмертно в 1959 году. Так сложилась судьба человека, фактически пожертвовавшего жизнью ради отстаивания своих взглядов и оговорившего моего отца, да и, скорее всего, не только его одного.

Свой первый срок Яков Давидович «мотал» в Воркут-Печлаге. Варлам Шаламов, сравнивая его с Колымой, замечает: «Воркутинский лагерь не был лагерем уничтожения, как Колыма, и кой-какой человеческий облик воркутяне сохранили».

Если судить по моему отцу и его друзьям – ветеранам Воркутлага, то Шаламов прав – все они сохранили не только человеческий облик, но и лучшие качества характера. Одно из впечатлений той поры зафиксировано в записной книжке Я. Д. Гродзенского: «Мозг всегда был в подчинении у желудка. И только когда усталость валила с ног, желудок переставал властвовать, но и ослабевший мозг словно погружался в пустоту». И там же приводит строки из поэмы Александра Твардовского «Теркин на том свете», появившейся в 1963 году, когда Яков Давидович заносил свои мысли в записную книжку.

Яков Гродзенский в письме Шаламову, рассказывая о Воркутинском лагере, объяснял гулаговский смысл глагола «накрылся»: «Позднее в Воркуте появились могилы без всяких кольев. Трупы сваливались в кучу и наспех засыпались промерзшей землей. Отсюда и пошло – накрылся». И еще одно впечатление в Воркутлаге, из записной книжки: «Изнанку жизни показывали многие, в том числе и Горький. Но изнанка души, вывороченной следствиями и тюрьмами, видна здесь».

Я часто слышал от отца заповеди Воркутлага: ешь, потей – работай, мерзни; не откладывай на завтра то, что можно съесть сегодня.

Последнее я воспринимал как иронию над одной из заповедей ученика младших классов советской школы:

– Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня.

В следственном деле отца (т. 2, л. 30) приводится акт медосвидетельствования обвиняемого. Категория трудоспособности – «Годен к тяжелому физическому труду» – звучит, как приговор к длительной и мучительной смерти.

13 марта 1938 года истек срок заключения Я. Д. Гродзенского, но вместо долгожданного освобождения последовало постановление Особого Совещания от 20 мая 1938 года, и срок наказания был увеличен еще на пять лет исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ). Таких как Яков Давидович называли «повторниками» – отсидев полученное в ежовщину тюремное заключение, они снова арестовывались и получали новый срок или препровождались в ссылку.

Дело отца вел зловеще знаменитый следователь Кашкетин (1905–1940). В истории лагерных массовых казней 1937–1938 годов «кашкетинские расстрелы» стали понятием почти нарицательным. Вот как описывает палача А. Антонов-Овсеенко: «особоуполномоченный НКВД капитан госбезопасности Кашкетин. Низкорослый, худой, кривоногий, из кармана галифе торчит рукоять револьвера, изо рта постоянный запах спиртного, красной злобой горят глазки»[30]. О Кашкетине пишет Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба». Рой Медведев в исторических очерках «О Сталине и сталинизме» приводит свидетельские показания одного из друзей моего отца по Воркутлагу А. Д. Пергамента: «Чудом оставшийся в живых бывший “воркутинец” А. Пергамент, в начале 20-х годов сотрудник Троцкого, рассказал мне, что на Воркуте ни о чем не подозревавших заключенных переводили на кирпичный завод, держали некоторое время в наспех поставленных палатках, потом объявляли о переводе в другой «лагпункт» и по дороге расстреливали из пулеметов[31].

Удостоился Кашкетин и упоминания в «Архипелаге»: «Кашкетин был в 1938 году награжден орденом Ленина «за особые заслуги перед партией и правительством». А еще через год расстрелян в Лефортово»[32].

25 ноября 1938 года вместо Н. И. Ежова народным комиссаром внутренних дел СССР стал Л. П. Берия, что стало завершением «ежовщины» и связанного с его именем «Большого террора», резким сокращением масштабов репрессий. В 1939–1940 годах на свободу вышла часть осужденных и отправленных в лагеря. «В определенных кругах общества у него с тех пор была репутация человека, восстановившего “социалистическую законность” в самом конце 30-х годов», – отмечал историк Яков Этингер (1929–2014)[33].

4 сентября 1939 года Гродзенский Я. Д. подал заявление на имя Л. П. Берии с просьбой пересмотреть дело, в котором указывал: «Я работал на самых тяжелых физических работах – два года в шахте, около года в изыскательной экспедиции, на лагзаге, на погрузке и т. п.».

К заявлению Гродзенского приложена справка с грифом «секретно»: «В Воркут-Печлаге НКВД содержится с 19.07.35 г., род выполняемой работы откатчик, место работы шахта-капитальная, отношение к труду добросовестное, норму выполняет. Дисциплинирован. Административных взысканий не имеет. Льгот в лагере нет» (дело П-28394, т. 1, л. 68–71).

Заявление поступает к только что назначенному на этот пост заместителю прокурора СССР Г. Н. Сафонову и тот, внимательно ознакомившись с материалами дела, подает протест в Особое Совещание при НКВД СССР (исх. 13/60290 от 7 апреля 1940 года) «секретно»:

«…Как видно из материалов дела, Гродзенский Я. Д. вел к/р троцкистские разговоры, за что и был осужден Особым Совещанием к трем годам ИТЛ.

ГРОДЗЕНСКИЙ, находясь в лагерях, не совершил нового преступления, а потому вторичное его осуждение за одно и то же преступление является незаконным.

Прошу решение Особого Совещания от 20.05.38 г. по делу ГРОДЗЕНСКОГО Якова Давидовича пересмотреть, определив ему меру наказания в пределах отбытого».

Григорий Николаевич Сафонов (1904–1972) – советский государственный деятель. Бригадный военный юрист. Государственный советник юстиции 1 класса. Депутат Верховного Совета РСФСР второго созыва. С декабря 1939 года заместитель, а затем и Первый заместитель Прокурора СССР. С февраля 1948 года – Генеральный прокурор СССР.

Он был одним из тех сотрудников «органов», не лишенных романтики, верящих, что в сталинскую эпоху (о других периодах советской власти умолчим) чего-то стоит ссылка на закон. Характерный штрих: 30 июня 1953 года Г. Н. Сафонов отстранен от должности Генерального прокурора за отказ подписать постановление об аресте Л. П. Берии, поскольку тот как депутат Верховного Совета СССР пользовался депутатской неприкосновенностью[34].

Естественно, в жалобе Я. Д. Гродзенскому было отказано. В постановлении Особого Совещания при НКВД СССР от 30 мая 1941 года, подписанном сержантом госбезопасности Ниточкиным, мотивировка такова: Гродзенский Я. Д. «о своей троцкистской деятельности в жалобах ничего не указывает. В связи с этим его доводы не могут служить основанием к пересмотру дела, поскольку ГРОДЗЕНСКИЙ являлся активным троцкистом».

Интересно, если бы мой отец в своем заявлении написал бы, что он отказывается от своих прежних взглядов, что было бы правдой, его бы освободили?! Очень сомневаюсь.

А сержант государственной безопасности Никиточкин отметился еще и тем, что оставил без удовлетворения заявления Н. Я. Мандельштам о посмертной реабилитации мужа, поэта О. Э. Мандельштама. Это он мотивировал так:

«Предварительным следствием по делу установлено, что Мандельштам О. Э., несмотря на то, что ему после отбытия наказания запрещено было проживать в Москве, часто приезжал в Москву, останавливался у своих знакомых, пытался воздействовать на общественное мнение в свою пользу путем демонстрирования своего “бедственного” положения и болезненного состояния.

Антисоветские элементы из среды литераторов использовали Мандельштама в целях враждебной агитации, делая из него “страдальца”, организовывали для него денежные сборы среди писателей. …Принимая во внимание, что материалами дела антисоветская деятельность Мандельштама доказана, а потому – ПОСТАНОВИЛ:

Жалобу гр-ки Мандельштам Надежды как необоснованную оставить без удовлетворения, о чем сообщить жалобщице через 1 Спецотдел НКВД СССР. Опер/уполномоченный 2 отдела ГЭУ НКВД СССР,

сержант ГБ НИКИТОЧКИН».

Наконец, и второй срок осужденного Я. Д. Гродзенского подходил к концу. Если отсчитывать его со дня вынесения приговора, то освобождения надо было ждать 20 мая 1943 года. Но только поставленный начальником Воркутлага М. М. Мальцев, отмечая безупречное поведение осужденного Я. Д. Гродзенского и его усердие на работе, своей властью принял решение об освобождении его досрочно 17 апреля, аж на месяц и три дня раньше срока! В записной книжке отца есть запись по этому поводу: «Огреб довесок. Было три, дали пять. Отсидел восемь, выпустили досрочно».

В семейном архиве хранится справка от 19 апреля 1943 года за подписью начальника Воркутлага М. М. Мальцева (1904–1982) об освобождении с закреплением за Воркутлагом НКВД: «Справка выдана Управлением Воркутинского исправительно-трудового лагеря. 19.04.43 г. № 7/13-3428.

Я. Д. Гродзенский, осужденный Особым Совещанием при НКВД 03.07.35 г. по ст. КРТД УК к заключению в ИТЛ на 3 года, Особым Совещанием при НКВД от 20.5.38 г. еще на пять лет. 17.04.43 г. из Лагеря освобожден с постоянным местом жительства г. Воркута Коми АССР с закреплением на строительстве Воркутстроя».

Отец очень дорожил этой справкой, несмотря на то, что она не могла служить видом на жительство, а о начальнике Воркутлага отзывался довольно тепло.

Впечатление о нем находим в книге Эльдара Рязанова «Поговорим о странностях любви»[35], где приводится высказывание драматурга и киносценариста Валерия Фрида (1922–1998), отбывавшего ссылку на Воркуте: «В Воркуте начальником лагеря был генерал Мальцев. Видимо, очень разумный человек. Он знал, кто такой Каплер, видимо, знал и обстоятельства дела. И был достаточно самостоятелен в своих решениях, не боялся взять на себя ответственность».

Но вот отзыв о Мальцеве А. Антонова-Овсеенко: «Начальником на Воркуте был Михаил Митрофанович Мальцев. Вел он себя соответственно. Начальник управления комбината “Воркутауголь”, депутат Верховного Совета СССР, он мог данной ему самим Сталиным властью освобождать любого заключенного. Делал это Мальцев, разумеется, не из альтруистических побуждений. Он освобождал только нужных специалистов: механиков, геологов, врачей, артистов. Хозяин Воркуты вывозил на “волю” даже узников Речлага, каторжан с предельными сроками. Только воля эта была с изъяном: зэк, отбывший, скажем, 10 лет из 25, давал подписку о невыезде из Воркуты. С этого дня он жил за зоной, как все вольнонаемные, но отбывал “мальцевский срок”. Остается сообщить, что супруга генерала Мальцева была прокурором города, и картинку абсолютной власти четы Мальцевых над заполярными жителями – по ту и эту сторону колючей проволоки – можно считать законченной»[36]. После «освобождения с закреплением» отец стал вольнонаемным и, по определению А. Антонова-Овсеенко, начал отбывать «мальцевский срок», который оказался не последним в его многострадальной биографии, работая шахтным коллектором шахты № 1 «Капитальная» комбината «Воркутауголь».

Справка

Приводимый снимок, сделанный 1 августа 1943 года, относится к началу его «вольнонаемничества». Возможно, он интересен и тем, что сделан ровно за год до рождения его сына – автора сих строк.

К концу 1949 года Я. Д. Гродзенский дослужился до главного геолога шахты. В трудовой книжке, выданной 15 августа 1956 года, значится профессия «Шахтный геолог».

Но геология – для него – прирожденного гуманитария, любителя истории и философа с университетским дипломом, дело чуждое. Кто-то сказал, если хочешь изучить какую-либо науку, иди ее преподавать. Яков Давидович так и поступил – по совместительству в течение трех учебных лет (1945–46, 1946–47, 1947–48) вплоть до очередного ареста вел геологию в Воркутинском горном техникуме.

Я. Д. Гродзенский, 1 августа 1943 г.

В любых условиях Я. Д. Гродзенский оставался оптимистом. Александр Павлович Антонец (1915–1993) – его товарищ по Воркутлагу писал ему в письме от 9 февраля 1965 года: «Может быть, ты и не подозревал, что твой оптимизм был для многих полезней всех лекарств всех аптек мира».

В 1960-е годы судьбой моего отца заинтересовался А. И. Солженицын, собиравший материал для «Архипелага ГУЛАГ», который начинается словами: «Эту книгу непосильно было бы создать одному человеку. Кроме всего, что я вынес с Архипелага – шкурой своей, памятью, ухом и глазом, материал для этой книги дали мне в рассказах, воспоминаниях и письмах – 227 свидетелей. Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым. …Но не настала та пора, когда я посмею их назвать».

В последних изданиях «свидетели Архипелага» названы поименно, и среди них мой отец – Яков Давидович Гродзенский, а в именном указателе к «Архипелагу ГУЛАГ» есть комментарий: «Гродзенский Яков Давидович (1906–1971) – товарищ В. Т. Шаламова, з/к (Воркута, 1935–1950) житель Рязани».

Помнится, Александр Исаевич позвонил нам домой и договорился с Яковом Давидовичем о встрече. О чем беседовали Солженицын с моим отцом, не знаю, но из всего услышанного писатель использовал, кажется, лишь один факт, поместив его в главу вторую части четвертой «Архипелага…»:

«Если уж растление так неизбежно, то откуда берется Василий Мефодьевич Яковенко? Он отбыл два срока, только что освободился и жил вольняшкой на Воркуте, только-только начинал ползать без конвоя и обзаводиться первым гнездышком. 1949 год. На Воркуте начинаются посадки бывших зэков, им дают новые сроки. Психоз посадок! Среди вольняшек – паника! Как удержаться? Как быть понезаметнее? Но арестован Я. Д. Гродзенский, друг Яковенко по воркутинскому же лагерю, он доходит на следствии, передач носить некому. И Яковенко – бесстрашно носит передачи! Хотите, псы, – гребите и меня! Отчего же этот не растлился?»[37].

Без сомнения, самым близким другом моего отца в Воркутлаге был В. М. Яковенко(1907–1991). Когда «Архипелаг ГУЛАГ» стал доступен, я написал ему и процитировал абзац, повествующий о его подвиге товарищества. Ответ Василия Мефодьевича от 3 ноября 1990 года, написанный незадолго до кончины, воспроизвожу: «Дорогой Сережа! Большое тебе спасибо за письмецо, над которым мы малость всплакнули. А. И. Солженицын так написал, что ни убавить, ни прибавить. Были и мелкие детали, но они полузабыты, и о них не хочется вспоминать, да и суть не в них. Очень часто вспоминаю Яшу и прошу его скорее взять меня к себе, взирая на телеграмму от 23 января 1971 года с сообщением о его смерти. Дружба до гробовой доски!»

В. М. Яковенко и Я. Д. Гродзенский. Воркута, 4 апреля 1948 г.

Все же достоверность требует сказать, что арестовывали «вольняшек» в Воркуте в 1949 году не беспорядочно, а придерживаясь алфавита. Поэтому в интересах В. М. Яковенко было максимально тянуть время. Передачи, которые он носил Я. Д. Гродзенскому, частично предназначались в качестве взятки следователю, и тот так дело вел, что угроза ареста для Василия Мефодьевича снижалась.

Я знал его с раннего детства, с первой поездки в Воркуту. И он, конечно, был для меня «дядя Вася», который часто говорил: «Твой отец мне самый близкий человек». Очень хорошо относясь к нашей семье, он отличался довольно резкими оценками в отношении других общих знакомых. Неважно отзывался о своих товарищах по несчастью из Воркутлага. Ни с кем из них, кроме Якова Давидовича, не поддерживал отношения. Плохо уживался с соседями.

В конце 1980-х годов мне предстояла командировка в Воркуту. Я сообщил об этом дяде Васе, предполагал, что он попросит что-то выяснить и сообщить ему о переменах, происшедших в городе, где он провел много лет, может быть, захочет кому-то передать привет. Какое там! В ответ пришло письмо, в котором была масса слов, но всего одна мысль – о Воркуте и всех воркутянах хочется поскорее забыть. И мне лучше бы туда не ехать…

Василий Мефодьевич происходил из простой семьи и среди заповедей Ветхого Завета выделял пятую: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле». Очень гневался на нынешнюю молодежь, которая недостаточно почитает родителей. Однажды в разговоре с отцом сослался на какого-то знаменитого человека, который в ответ на вопрос, почему он не заводит детей, ответил: «Я не вижу среди подрастающего поколения никого, кого бы хотел назвать своим сыном».

Что было, то было, но отцу моему он всю жизнь оставался самым преданным другом. И, в свою очередь, был для него непререкаемым авторитетом. Мнение В. М. Яковенко буквально по любому вопросу для Я. Д. Гродзенского было очень весомо.

Среди воркутинских приятелей отца Адриан Владимирович Македонов (1909–1994) – в свое время известный литературовед, критик, историк литературы, член Союза советских писателей с года его создания, делегат Первого съезда писателей с решающим голосом, близкий друг А. Т. Твардовского, М. В. Исаковского и Н. И. Рыленкова[38].

В середине 1930-х годов А. В. Македонов возглавлял Смоленское отделение писателей. После того как его репрессировали, очеркист Иван Жига (настоящая фамилия Смирнов) писал в «Литературной газете»: «В Смоленске в свое время подвизался Авербах, здесь он сколачивал свою литературную группку… Авербаховскими «корешками» в Смоленске были… «литератор» Македонов, которого Авербах рекомендовал в партию. Македонов был до последнего времени сознательным проводником авербаховских установок в литературе, агентом авербаховской троцкистской банды…

Македонов всячески раздувал «славу» поэта Твардовского. Делалось это для того, чтобы втянуть Твардовского в группировку и вести его за собой. Надо сказать, что хвалебная критика вскружила голову Твардовскому…, следует снова оценить творчество Твардовского и с большевистской прямотой указать ему его место в советской литературе… Только теперь, после разоблачения Македонова и его покровителей… смоленские писатели поняли, в каком гнилом болоте они находились»[39].

21 августа 1937 года Македонов был арестован и заключен в тюрьму. По приговору Особого Совещания при НКВД приговорен к восьми годам лагерей. Сослан на Крайний Север. Вот этот «разоблаченный» троцкист и оказался в Воркутлаге на общих работах, где и доходил. И, наверно, и дошел бы, если не дружеская поддержка имевших опыт лагерной жизни товарищей, среди которых был и Я. Д. Гродзенский.

По воспоминаниям моего отца, А. В. Македонов – типичный интеллигент, белоручка, на первых порах не был приспособлен к суровым будням Воркуты. В августе 1945 года после окончания срока заключения был задержан в лагере «до особого распоряжения». В феврале 1946 года после вмешательства А. Т. Твардовского – освобожден. В заключении и после освобождения занимался научными исследованиями. В 1965 году защитил докторскую диссертацию на основе открытия и применения оригинального метода обнаружение угольных пластов. В 1971 году в ответ на сообщение о смерти Я. Д. Гродзенского А. В. Македонов прислал письмо:

«Уважаемый т. Гродзенский С. Я.

Прошу принять мои самые горячие соболезнования по случаю смерти Якова Давидовича. Якова Давидовича я знал более 30 лет, помню его в те самые тяжелые времена Воркутской жизни. Это был очень одаренный, правдивый, благожелательный к людям, по-настоящему духовный, интеллигентный достойный человек. И он оставался таким, показал себя таким в тех условиях, когда выявляется самое глубинное в человеке и когда человек держит самый тяжелый экзамен. Всей своей жизнью он выдержал его.

Он не смог, по независящим от него обстоятельствам, развить свои возможности, но он показал, как многое может настоящий человек.

И Вы, его сын, надеюсь, будете его достойным продолжателем. Желаю Вам прожить долгую и хорошую жизнь, подобающую памяти Вашего отца. Если от отца остались какие-нибудь рукописи – сохраните их.

Всего Вам доброго.

А. Македонов. 14.02.1971».

Еще одним интересным воркутянином, которого часто в разговоре поминал добрым словом Яков Давидович, являлся Пергамент Абрам Давидович (1903–1972). Когда-то он работал в секретариате В. И. Ленина, был личным секретарем у наркома иностранных дел Г. В. Чичерина.

В 1968 году режиссером Виктором Лисаковичем на Центральной студии документальных фильмов снят фильм «Гимнастерка и фрак», повествующий о первых советских дипломатах. В этой киноленте А. Д. Пергамент вспоминает о своей работе в качестве секретаря Г. В. Чичерина.

А затем перешел на службу в Главный концессионный комитет при Совете Народных Комиссаров СССР – ведомство при Правительстве СССР, занимавшееся предоставлением концессий иностранным физическим и юридическим лицам для торговой и производственной деятельности. Концессии были необходимы для скорейшего восстановления разрушенной в годы гражданской войны промышленности.

Задачу Концессионному комитету В. И. Ленин ставил так: «На Концессионный комитет Госплана возлагается обязанность подбирать и сосредоточивать у себя подробные материалы о всех концессионных переговорах и концессионных делах РСФСР с иностранными капиталистами, ведущихся как в России, так и за границей».

Задачу-то ставил Ленин, а председателем Главконцескома был назначен Троцкий! Лев Давидович и взял в штат А. Д. Пергамента, с которым в 1925–1926 годах тесно сотрудничал. Вот этого Абраму Давидовичу в эпоху «большого террора» простить не могли. Уже в 1926 году исключили из ВКП(б), в которую он вступил в 1920 году в возрасте 17 лет. В 1927 году Пергамент был арестован органами ОГПУ за троцкистскую деятельность и сослан на два года в Вятскую губернию. В 1936 году приговорен Особым совещанием НКВД к пяти годам ИТЛ. Отбывал срок в Учпечлаге.

3 июня 1937 года при этапировании партии заключенных из Чибью (Ухтлаг) в Воркутлаг он составил вместе с семью другими этапниками письмо в ЦК ВКП(б) и Исполком Коммунистического Интернационала о незаконных репрессиях, о произволе администрации лагерей, о нечеловеческих условиях и рабском труде. А. Д. Пергаменту принадлежит инициатива составления письма и окончательная редакция. На это обращение власть откликнулась тем, что четыре соавтора письма из восьми 13 января 1938 года были приговорены тройкой УНКВД Архангельской области «за контрреволюционную деятельность» к расстрелу.

17 июля 1938 года лаготделение Верховного суда Коми АССР по ст. 58–10 и 58–11 УК РСФСР вынесло расстрельный приговор и А. Д. Пергаменту. Но 20 сентября определением спецколлегии Верховного суда РСФСР наказание в виде расстрела ему заменено на 10 лет ИТЛ и 5 лет ссылки. Работал он на заготовке и сплаве леса. «Отмотав» тюремный срок к 1948 году, освобожден и направлен на спецпоселение в пос. Акчатау Шетского района Карагандинской обл. В 1956 году реабилитирован Карагандинским облсудом «за отсутствием состава преступления». После реабилитации поселился в Москве.

При жизни отца я не был с ним знаком, лишь изредка слышал эту казавшуюся мне смешной фамилию (читатель, разумеется, знает, что пергаментом называют материал для письма из недубленой сыромятной кожи животных, используемый до изобретения бумаги, и древние рукописи на таком материале). Когда отец умер, я счел своим долгом сообщить об этом всем, чьи адреса были в его записной книжке. Абрам Давидович Пергамент откликнулся мгновенно:

«Дорогой Сергей Яковлевич!

Я получил Ваше очень печальное для меня сообщение. Примите, пожалуйста, от меня и других моих знакомых воркутян, знавших Якова Давидовича, самые искренние соболезнования по поводу кончины Вашего отца.

Мне довелось не только лично знать Якова Давидовича, но и в течение ряда лет работать с ним бок о бок в лагере, быть его другом. Все любили и глубоко уважали Вашего отца и как чудесного товарища, всегда бодрого, приветливого, неунывающего, умного и приятного собеседника, и как человека высокой принципиальности, героического характера, кристальной честности и чистой души, сохранившего и даже укрепившего свои действительно прогрессивные идеи, вопреки мраку и насилию сталинских времен.

К сожалению, так уже принято, что о человеке прямо говорят хорошее только прощаясь с ним навеки, а при жизни стесняются это делать и выражают ему свои чувства только радостью при встречах.

Желаю Вам и Вашим близким всего доброго. Был бы очень рад познакомиться с Вами. Крепко жму руку.

Ваш А. Д. Пергамент. 15.02.1971».

Абрам Давидович пережил моего отца всего на год и один месяц. И в течение этого времени мы тесно общались и почти каждый день перезванивались. Как же он хорошо отзывался о Якове Давидовиче Гродзенском и вообще остался в моей памяти человеком исключительной доброты и такта. Еще он отличался от других товарищей по несчастью отца тем, что не считал мои занятия шахматами пустой тратой времени и бесполезным расходованием умственной и нервной энергии, а делом серьезным и полезным.

Я обратил внимание, что опять-таки в отличие от других жертв культа личности Пергамент не изменил своих взглядов, оставаясь ленинцем и троцкистом. Имя «Льва Давидовича» он всякий раз произносил с придыханием. А об одном общем знакомом Эльконе Григорьевиче Лейкине сказал, что «человек, конечно, знающий, очень начитанный, в целом неглупый, но он – зиновьевец». «Зиновьевец» было сказано с легким пренебрежением, хотя на дворе уже стояли 1970-е годы…

С бывшим зиновьевцем Эльконом Георгиевичем Лейкиным (1902–1986) я был хорошо знаком. Много раз виделся и в Рязани, и в Москве. Его женой в то время была Нина Аркадьевна Оранская – математик, бывший преподаватель математики в Институте стали и сплавов, и можно сказать, что мы дружили семьями.

Элькон Георгиевич был экономистом с дипломом Института красной профессуры, который окончил в 1927 году. Это было специальное высшее учебное заведение ЦК ВКП(б), созданное с целью подготовки высших идеологических кадров партии и преподавателей общественных наук в вузах. В числе профессоров были видные большевики Н. И. Бухарин, М. Н. Покровский, А. В. Луначарский, Е. М. Ярославский, К. Б. Радек. Периодически с докладами выступали И. В. Сталин, Л. Д. Троцкий, Г. Е. Зиновьев, Л. М. Каганович, М. И. Калинин и др.

Острый недостаток преподавателей-большевиков способствовал привлечению профессоров других политических взглядов, в том числе бывших меньшевиков. Таким образом, молодой Элькон наслушался самых разных мнений и в итоге оказался сначала участником зиновьевской (ленинградской), а затем троцкистско-зиновьевской (объединенной) оппозиции.

«Меч правосудия» ударил очень скоро. В 1928 году за принадлежность к троцкистско-зиновьевскому блоку его исключили из РКП(б), в которой он состоял с 1918 года (вступил в партию большевиков в 16 лет!). Был дважды репрессирован – в 1935 году и в 1947 году (содержался в Лефортовской и Сухановской тюрьмах), почти двадцать лет провел в лагерях и ссылках. Родители его погибли в Минском гетто в 1941 году.

В своих написанных на склоне лет работах, опубликованных под псевдонимом А. Зимин, подвергал критике сталинизм, считая его извращающим «самые основы ленинизма» и изгоняющим «ленинизм как из дел мировой борьбы за социализм, так и из дел русской социалистической революции»[40]. Он был эрудитом, говорил, что в лагере у него была кличка Лексикон.

Элькон Георгиевич был человеком крайне общительным, легко сходился с людьми. Например, через моего отца познакомился с В. Т. Шаламовым и профессором Рязанского медицинского института Л. Н. Карликом. Был всегда улыбчив и очень смешлив. Весело рассказывал, что в 1947 году в Лефортовской тюрьме он считался настолько опасным преступником, что в баню его водили, надев на голову мешок, чтобы он ничего не видел. После реабилитации регулярно, как на работу, ходил он в Ленинскую библиотеку, где все, начиная от гардеробщиц и обслуживающего персонала, знали его, обращались по имени и всегда радовались его появлению.

Когда-то Элькон Георгиевич был любимым учеником Н. И. Бухарина, который выделял его как наиболее талантливого среди своих питомцев. И еще он был настоящим оппозиционером. В отличие от других знакомых отца ветеранов ГУЛАГа, давно разочаровавшихся в идеях построения коммунизма, Лейкин продолжал поддерживать мировую революцию как залог построения действительного социализма в СССР и единственное условие для выживания человечества.

Будучи весьма покладистым человеком в бытовых вопросах, он легко соглашался с чужим мнением, если речь шла и об оценке произведений искусства (был киноманом и живо обсуждал актеров и режиссеров). Но если возникала полемика по политическим вопросам, становился непримиримым. Помнится, он у нас дома схлестнулся с Л. С. Дулькиным, когда тот высказался нелестно о вожде Кубинской революции Фиделе Кастро. А видели бы вы, насколько нетерпимо относился чистокровный еврей Лейкин к сионистам и буквально неистовствовал по поводу «агрессивной политики Израиля».

Многое из этого противоречило моим убеждениям, но я ведь описываю пролог своей жизни. А к отцу моему он относился очень хорошо. И, узнав от общих знакомых о его смерти, прислал трогательное соболезнования:

«Дорогой Сережа!

Так получилось, что поздно, и с разных сторон сразу, дошла до меня горестная весть. При встрече расскажу, кем был Яков Давидович для меня и что в существенной части моей жизни образовалась пустота, которую уже никто не заполнит. Ваше горе есть ваше горе, и никто не может его разделить.

Но мне требуется, чтобы вы знали, что это и мое горе. Больше сейчас не могу писать. Скажу лишь, что он оставил нам свое чистое и прекрасно-стеснительное жизнелюбие, и этому его удивительному и неиссякаемому жизнелюбию мы должны быть верны.

Когда возникнет душевная потребность, напишите – и мы договоримся о встрече.

Обнимаю вас, дорогой. Э. Лейкин. 28.02.1971».

Во время своего второго лагерного срока в Воркутлаге Я. Д. Гродзенский близко сошелся с выдающимся химиком-органиком Георгием Леонтьевичем Стадниковым (1880–1973). Несмотря на то, что Стадников был на добрых четверть века старше и относился к другому поколению, с Яковом установились приятельские отношения, при обсуждении многих актуальных для того времени вопросов они оказывались единомышленниками.

В 1941 году они содержались в одной перенаселенной тюремной камере. Я. Д. Гродзенский вспоминал, что, когда по радио объявили о начале войны, все сокамерники запаниковали, предвидя немецкий победоносный «блиц-криг», Георгий Леонтьевич громко с пафосом произнес: «Вот, теперь Германия точно проиграет войну».

Судьба этого ученого трагична. Еще в молодости он добился выдающихся успехов в науке. Совместно с Н. Д. Зелинским в 1906 году открыл реакцию получения альфа-аминокислот. Разработал органическую теорию происхождения угля и нефти. В 1920 году ученый первый раз подвергается аресту. Из Одессы его препровождают в Москву в распоряжение ВЧК, в августе того же года он был передан в Высший совет народного хозяйства с условным приговором к расстрелу и направлен в один из столичных научных институтов. В 1922 году по постановлению правительства приговор снят.

Тридцатые годы были очень продуктивными для Георгия Леонтьевича, в это время вышли его книги и учебники для студентов вузов «Химия угля», «Химия горючих сланцев», «Химия коксовых углей», «Ископаемые угли, горючие сланцы, асфальтовые породы, асфальты и нефти», «Анализ исследования углей». Тогда же профессор принимал участие в составлении «Технической энциклопедии» в 26 томах, где явился основным автором статей по тематике «химия».

1938 год перечеркнул все дальнейшие планы и научные поиски. Г. Стадников был второй раз арестован 9 августа 1938 года «за участие в национал-фашистской организации в Академии наук» и содержался в Бутырской тюрьме, осужден ВК ВС СССР 22 апреля 1939 года на 20 лет лагерей и 5 лет поражения в правах с конфискацией всего личного имущества с формулировкой: «С 1929 г. Стадников является агентом германской разведки, которую систематически снабжал секретными материалами по научно-исследовательским работам в области угля. С 1917 года вел активную борьбу против Советской власти. В 1936 году вошел в состав антисоветской террористической группы и по заданию последней проводил вредительскую работу в Институте полезных ископаемых АН СССР с целью срыва исследований в области химии угля».

Из Москвы его перевели в Ухтижемлаг, потом в Воркуту. Первоначально он выполнял общую работу, затем попал в углехимическую лабораторию комбината «Воркутауголь», где числился лаборантом. Был освобожден через 17 лет; 11 июня 1955 года он был реабилитирован определением ВК ВС СССР в связи с отменой приговора «по вновь открывшимся обстоятельствам» и прекращением дела «за отсутствием состава преступления».

Забегая вперед, заметим, что в это же время был окончательно реабилитирован и Я. Д. Гродзенский. Поселившись в тихой Рязани, он разыскивал некоторых знакомых по местам заключений и ссылок. Через адресный стол нашел домашний адрес Г. Л. Стадникова и решил написать с предложением возобновить знакомство.

В ответ пришел текст, который легко уместился на обычной почтовой открытке. Он был вежливым, сухим и не допускавшим даже мысли о поддержания отношений в будущем.

«Москва. 24.09.55

Многоуважаемый Яков Давидович!

Ваше письмо получил своевременно; благодарю за память. Задержал ответ, так как собираюсь менять адрес; не знаю еще, на какой – московский или иногородний до сибирского включительно.

С вожделением вспоминаю о Воркуте и с каждым днем все чаще и чаще.

Передайте привет Нине Евгеньевне.

Г. Стадников».

Открытка Г. Л. Стадникова Я. Д. Гродзенскому, 24 сентября 1955 г.

Теперь все про всех знающий интернет легко позволяет выяснить, что из Москвы Г. Л. Стадников никуда не уехал, с 1955 по 1959 год Георгий Леонтьевич работал в Институте нефти АН СССР. В 1957 году ученый опубликовал книгу «Глинистые породы». Ему было 75 лет, когда он получил реабилитацию.

Скорее всего, даже в преклонном возрасте он не чувствовал себя в безопасности от государства и опасался всякой связи с бывшими зэками, пусть и реабилитированными, даже с теми, с кем в тяжелое время приятельствовал.

Однажды, это уже было в 1960-е годы, мой отец увидел Стадникова на Тверской. Тот шел в глубокой задумчивости. Отец окликнул его, Георгий Леонтьевич вздрогнул и, сделав решительный жест, означающий, что он не узнает, продолжил путь. Может быть, и правда не узнал?! Ведь ученому было уже под 90.

…Возвращаемся в Воркуту 1943 года. Оказавшись на положении «вольняшки», Яков, которому к тому времени было далеко за 30, всерьез задумался о создании семьи. Написал трогательное письмо своей знакомой Нине Карновской, жившей в Рязани, а та откликнулась, приехала к нему в Заполярье. Несколько раньше положенного срока родился сын…

Об этом – в конце «Пролога», а сейчас, перескочив через несколько лет, приземлимся в 1949 году. Карновская Н. Е., похоронив в сентябре 1949 года мать, как принято по православному обычаю, организовала сороковины и, оставшись вдвоем с пятилетним сыном, решила перебраться к мужу в Воркуту. В Рязани ее, кроме могилы матери, ничего уже не держало. В Воркуте же врачи были очень нужны, а она в предыдущие приезды в Заполярье уже успела приобрести репутацию хорошего педиатра.

В начале декабря прибыли мы в Воркуту, и в первый же день отца «забрали»! Этому предшествовал обыск, о котором у меня остались смутные воспоминания. Проводили его два милиционера, настроенные довольно добродушно. В какой-то момент я потихоньку забрался на табурет, дотянулся до выключателя, последовал щелчок, и комнатенка погрузилась в кромешную тьму – в Воркуте стояла полярная ночь. Милиционеры вскочили, я тотчас включил свет. Несмотря на драматизм ситуации, все закончилось дружным смехом стражей порядка…

8 декабря отец сумел передать матери письмо: «Подозреваю, что через несколько дней поплыву надолго и далеко. Прошу тебя быть мужественной и не терять равновесия духа ради Сережки, для которого ты должна жить и мужаться. Я уверен, что все кончится для нас хорошо. Я устроюсь где-либо в Красноярском или Алтайском крае. Через некоторое время ты получишь от меня известия. Здесь не задерживайся. Лучше возвратись и поживи хотя бы в Москве… Будь умницей и спокойной. Обо мне не беспокойся. Беспокойся о себе и береги себя ради сына. Все, как ты часто говоришь, образуется».

11 декабря продолжение письма карандашом: «Еще раз повторяю, что я чувствую себя вполне спокойно. Ты должна быть спокойной и поскорее уехать из Воркуты, т. к. твое присутствие мне ничего не даст и ничем не поможет… Встретимся где-либо в Алтайском или Красноярском крае. Некоторым (Куницыну, например) удается хорошо устраиваться в ссылке».

Ход разбирательства виден из второго тома следственного дела отца. На первом допросе 13 декабря 1949 года повторяется рассказ о «троцкистской деятельности»: «Я в ноябре 1927 года на одном из комсомольских собраний выступил в защиту троцкистской платформы, по какому вопросу, сейчас не помню. Перед 15 съездом ВКП(б) я голосовал за платформу троцкистов против генеральной линии ВКП(б). После окончания работы 15 съезда ВКП(б) примерно в январе 1928 года я был исключен из комсомола за троцкистские взгляды, выступление против генеральной линии ВКП(б) и голосовал за платформу троцкистов» (дело П-28394, т. 2, л. 14).

Следующий допрос начался в половину восьмого вечера 22 декабря и закончился в час ночи уже 23-го. Стало быть, продолжался пять с половиной часов, а текст протокола уместился на трех страницах (дело П-28394, т. 2, л. 18–20). Сухие строчки не передают эмоций, криков, а может быть, и рукоприкладства. Соотношение между ходом и содержанием разговора при допросе и тем, что остается в протоколе допроса на бумаге, тоже неоднозначно. Что попадет в протокол допроса и что будет опущено, решал только следователь.

И каждый допрос начинался с одних и тех вопросов, на которые давались одни и те же ответы:

Вопрос: Сегодня вы намерены рассказывать правду?

Ответ: Сегодня, как и раньше, я следствию рассказываю только правду.

Вопрос: Если вы рассказываете правду, то почему же не даете показаний о своей контрреволюционной деятельности?

Ответ: Контрреволюционной деятельностью я не занимаюсь и никаких преступлений за собой не чувствую.

Постановлением Особого Совещания при МГБ СССР от 3 июня 1950 года Гродзенский Я. Д. за принадлежность к антисоветской троцкистской организации сослан на поселение в Казахскую ССР.

«Пригнанным с полярного Севера этапам не пришлось порадоваться казахстанскому солнышку. На станции Новорудное они спрыгивали из красных вагонов – на красноватую же землю. Это была та джезказганская медь, добыванья которой ничьи легкие не выдерживали больше четырех месяцев»[41].

Страница протокола допроса Я.Д. Гродзенского 12 января 1950 г. (дело П-28394, т. 2, л. 26)

Из справки из Управления МВД по Карагандинской области узнаем, что Гродзенский Я. Д. был арестован 13 декабря 1949 года и находился в ссылке на поселении Карагандинской области до 7 июня 1954 года. В ссылке работал инженером-механиком на Джезказганском Медном комбинате (рудник Джезказган).

Более подробно трудовая деятельность в Джезказгане выглядит так: с 03.09.1950 по 30.11.50 – старший мастер каменного карьера завода «Стройдеталь» треста «Казмедьстрой»; 15.01.1951–1.12.1953 – завхоз-кладовщик цеха водоснабжения Джезказганского рудоуправления; медькомбината, 25.12.1953–04.07.1954 – инженер по оборудованию отдела технического снабжения Джезказганского Медьзавода.

Джезказган, 3 марта 1953 г.

Мы подходим к финишу двадцатилетних злоключений Я. Д. Гродзенского. После смерти Сталина его требования о пересмотре дела стали рассматривать объективно и, естественно, установили, что «дело» построено на пустом месте.

В следственном деле П-28394 (т. 2, л. 68–69) под грифом «секретно» содержится рукописный документ – Протест Генерального прокурора Союза ССР на постановления Особого Совещания: «Гродзенский 3 июля 1935 года постановлением Особого Совещания осужден к 3 годам заключения за контрреволюционную троцкистскую деятельность. 20 мая 1938 года за контрреволюционную деятельность постановлением Особого Совещания вторично осужден на 5 лет заключения в ИТЛ, а 3 июня 1950 года за принадлежность к антисоветской троцкистской организации сослан на поселение в Казахскую ССР.

Проверив материалы дела, судебная коллегия находит, что все три постановления Особого Совещания подлежат отмене, а дела в отношении Гродзенского – прекращению производством за необоснованностью предъявленного обвинения.

«В 1935 году Гродзенский осужден на основании показаний обвиняемого Данимана Д. Л., который 14 марта 1935 года при допросе назвал фамилию Гродзенского и показал, что последний разделял его, Данимана, контрреволюционные взгляды.

В предъявленном обвинении Гродзенский виновным себя не признал и показал, что бесед на контрреволюционные темы у него с Даниманом не было и участником контрреволюционной организации он не являлся. Других же данных, изобличающих Гродзенского в принадлежности к антисоветской троцкистской организации, в деле не имеется, и к осуждению его не было оснований.

В 1938 году Гродзенский без проведения следствия, без предъявления обвинения вторично осужден постановлением Особого Совещания за контрреволюционную деятельность, а в 1950 году за принадлежность к антисоветской троцкистской организации сослан на поселение. Эти постановления, вынесенные с нарушением закона, подлежат отмене.

В силу вышеизложенного, соглашаясь с протестом, судебная коллегия ОПРЕДЕЛИЛА:

Постановление Особого Совещания при Народном комиссариате Внутренних Дел СССР от 3 июля 1935 года, постановление Особого Совещания при Народном Комиссаре Внутренних дел от 20 мая 1938 года и постановление Особого Совещания при министре Государственной Безопасности Союза ССР от 3 июня 1950 года в отношении Гродзенского Якова Давидовича (Давыдовича) отменить и дела в отношении его производством прекратить за необоснованностью предъявленного обвинения, освободив Гродзенского от спецпоселения».

В первой справке из Прокуратуры СССР 26 апреля 1955 года указывалось, что дело прекращено за недоказанностью. Справка из Верховного суда СССР от 24 августа дает более четкую формулировку «за необоснованностью предъявленного обвинения».

Мытарства моего отца, продолжавшиеся 20 лет, завершились. И на протяжении этих долгих двух десятилетий ему не довелось побывать ни на шарашке, ни лагерным «придурком», ни бригадиром.

Окончательно освободившись, из ссылки он приехал на постоянное жительство к жене и сыну в Рязань. Я тогда был учеником четвертого класса, и оказалось, что отец моего одноклассника Миши Ермолаева учился вместе с Яковом Гродзенским в техникуме. Позднее Алексей Ермолаев заявил, что ему «надоело служить начальству – буду служить Богу», – стал священником. Насколько помню, бедного Мишу разбирали на классном собрании, но начиналась хрущевская оттепель и серьезных мер не принимали. Мне же запомнилось, что, став служителем культа, «отец Алексий» предлагал моему отцу в знак особого расположения покрестить его.

Яков Давидович Гродзенский был, безусловно, атеистом, но отнюдь не «воинствующим». Об отношении отца к религии говорит такой факт. Знакомые выразили ему недоумение, что в нашей комнате на видном месте стоит икона Спасителя:

– Ну как можно, мы не понимаем Нину Евгеньевну с ее умом, а вы-то как это терпите?!

Ответ на это был примерно такой:

– Многие держит дома портреты Ленина и Сталина, деятелей, появившихся несколько десятилетий назад, а Иисусу Христу поклоняются почти две тысячи лет.

Справка о фактической реабилитации Я. Д. Гродзенского, 1955 г.

Моему отцу, когда он обосновался в Рязани, не было пятидесяти, таким образом, до пенсионного возраста – 60 лет было еще далековато, а с устройством на работу возникли трудности. Философ с дипломом Московского университета, преподаватель диамата никому был не нужен – за те двадцать лет, что отец провел в тюрьмах и ссылках, выросло новое поколение, лучше ориентировавшееся в наступившей после смерти Сталина ситуации в гуманитарных науках.

Да он бы и сам теперь, наверное, не пошел преподавать марксизм-ленинизм. Но по характеру своему и складу ума он и после ссылок и тюрем оставался ярко выраженным гуманитарием. Заметил, что отец не без интереса относился к тому, как нам преподают в вузе общественные науки, прежде всего философию. Иногда находил в учебниках неточности, с которыми мои педагоги соглашались. Вообще, во многом благодаря ему я в Рязанском радиотехническом институте просто блистал по всем общественным наукам. Но, консультируя меня по гуманитарным дисциплинам, он почти всегда, комментируя основы марксизма-ленинизма, приговаривал: «все это чепуха, но надо говорить так».

В середине 1950-х годов в старших классах общеобразовательной школы предполагалось ввести латинский язык. Если бы этот проект был реализован, то с преподавателями латыни могли возникнуть проблемы, потому что педагогические вузы их не готовили. Учителей этого «мертвого языка» пришлось бы искать среди представителей других профессий, которые по долгу службы должны основы латыни знать, например, медиков, фармакологов, биологов, химиков, юристов, филологов.

И мой отец намеревался стать школьным учителем. Его знания латыни ограничивались четырьмя классами классической гимназии, поэтому вновь он решил действовать по принципу: если хочешь изучить какую-либо науку, иди ее преподавать. Дома сохранился учебник латинского языка для средней школы, который отец тогда приобрел и принялся усиленно штудировать[42]. В этом ему активно помогала жена – врач, знавшая латынь в объеме медицинского вуза. Директор школы, в которой я учился, Г. Г. Матвеев готов был принять моего отца на должность учителя, но почему-то этот проект не был осуществлен.

В Воркуте Яков Давидович приобрел специальность шахтного геолога, но в Рязани уголь никогда не добывался, да и при одном воспоминании о работе в Воркутлаге могли возникнуть одновременно идиосинкразия и аллергия. В конце концов, удалось устроиться инженером в трест Промбурвод, в марте 1955 года его перевели на должность прораба, а в июле повысили до старшего прораба участка. С обязанностями руководителя среднего звена бывший философ, бывший преподаватель, бывший шахтер справлялся неплохо, но подлинным счастьем было назначение ему пенсии с учетом подземного стажа. Последняя запись в его трудовой книжке сделана 31 мая 1957 года: «Освобожден от занимаемой должности в связи с переходом на пенсию».

Реабилитированный имел право на жилплощадь в том регионе, где был незаконно репрессирован. После получения комнаты в Москве Яков Давидович Гродзенский жил на два дома. Одним из его добрых московских друзей в это время стал еще один ветеран ГУЛАГа И. И. Эрман, умерший, как и отец, в январе 1971 года. Ему и его жене отец преподнес свою книгу с надписью: «Добрейшим Рашель Израилевне и Иосифу Ильичу Эрман с надеждой на их стойкость в чтении “Стойкости”. 14.8.1970».

Они были родителями легендарного директора театра «Современник» Леонида Иосифовича Эрмана (1927–2023). «Современник» с первых дней существования пользовался у москвичей просто непередаваемым словами успехом. Попасть на любой спектакль было практически невозможно. На полуофициальных началах велась предварительная запись на месяцы вперед, и нужно было периодически являться на перекличку. Я был не настолько заядлым театралом, чтобы тратить на это время, и в «Современнике» в те годы смотрел лишь «Обыкновенную историю» – великолепную постановку Галины Волчек пьесы Виктора Розова по роману И. Гончарова.

Как удалось достать билеты, не помню, но до этого был звонок Иосифа Ильича Эрмана моему отцу. Его дома в тот момент не было, а в коротком разговоре со мной прозвучало предложение:

– Сережа, если захотите попасть в «Современник», звоните. Мой сын – теперь в этом театре директор и поможет.

Ни отец, ни я никогда к помощи Леонида Эрмана не прибегали. К тому же у отца произошла с ним ссора, которую излагаю в версии родителя, но помню, что в любом конфликте всегда есть две стороны.

Дело было так. 14 февраля 1966 года появилось письмо 25-ти деятелей советской науки, литературы и искусства против реабилитации И. В. Сталина. Авторы письма, опасаясь отхода от курса XX и XXII съездов КПСС, писали: «Мы считаем, что любая попытка обелить Сталина таит в себе опасность серьезных расхождений внутри советского общества. На Сталине лежит ответственность не только за гибель бесчисленных невинных людей, за нашу неподготовленность к войне, за отход от ленинских норм в партийной и государственной жизни. Своими преступлениями и неправыми делами он так извратил идею коммунизма, что народ это никогда не простит».

По тем временам письмо составлено безоглядно смело, а имя каждого подписанта вызывает благоговейный трепет. Вторым стоит подпись главного режиссера театра «Современник» Олега Ефремова. Судя по ныне рассекреченной записке от 15 марта 1966 года в ЦК КПСС тогдашнего Председателя КГБ В. Е. Семичастного, с авторами письма велись «разъяснительные беседы». Хрущевская «оттепель» безвозвратно ушла в прошлое, и чем могла закончиться их смелая вылазка для каждого из них, было неясно.

А мой отец, едва узнав о документе, поспешил в гости к Эрманам с целью узнать у его сына подробности. Как бы не так! Леонид Эрман на первый же вопрос ответил подчеркнуто сухо. Когда же Яков Давидович стал, что называется, наседать, жестко прервал разговор, поскольку «его друг Олег Ефремов был бы очень недоволен, что я с кем-то обсуждаю его».

Мой отец, смолоду прирожденный полемист, не привыкший, чтобы в споре последнее слово оставалось не за ним, устроил руководителю «Современника» разнос. Тот, видимо, впервые в жизни услышал, что является не театральным деятелем, а театральным чиновником, «творчество которого проходит не на сцене, а в гардеробе» (!).

Эрман-сын удалился в свою комнату, и при следующих вынужденных встречах с моим отцом они только формально раскланивались. Со слов Якова Давидовича, Эрман-старший был также озадачен поведением сына:

– Не понимаю его, я же так пострадал от сталинского режима.

Что можно узнать о Леониде Эрмане из интернета. Он был первым мужем артистки театра «Современник» Людмилы Ивановой (1933–2016) – профсоюзной активистки Шуры из фильма «Служебный роман». В книге воспоминаний на странице 54 под подзаголовком «ЛЕОНИД ЭРМАН» она очень тепло вспоминает бывшего супруга: «Нынешний директор “Современника” Леонид Иосифович Эрман – настоящий фанат театра. Для него в жизни нет ничего, кроме театра: это его дом, его семья, его профессия. …Леонид Иосифович всегда в курсе театральной жизни Москвы, образованный, абсолютно честный, преданный делу, чрезвычайно обаятельный человек. К его мнению прислушиваются все режиссеры и художники. Ефремов его бесконечно уважал – об этом говорит и надпись на портрете, который Олег Николаевич ему подарил: “Дорогому другу Леониду Иосифовичу с любовью на всю жизнь!”»[43] Примерно так же характеризовал его искусствовед Виталий Вульф (1930–2011): «Я очень люблю Леонида Эрмана, одного из самых благородных людей, с какими свела меня жизнь… Скромный и мягкий, он умеет с большим мужеством переносить театральные неприятности, которые валятся на него в течение дня, и, наоборот, умеет радоваться маленьким и большим победам театра. Убеждения для него выше его собственного успеха, и служение “Современнику” он никогда не менял на прислуживание…»[44]

Но совсем другую оценку директору «Современника» дает актер и режиссер Михаил Козаков (1934–2011). На странице 149 своей книги воспоминаний он отмечает две характерные черты: подобострастность и трусость. Подобострастный трус. Из-за этих черт его характера произошел неприятный инцидент, врезавшийся в память Михаилу Козакову.

Артисты пригласили известного драматурга Миллера на квартиру к Олегу Табакову. Эрман испугался: «Вы с ума сошли, обалдели, вы что, не понимаете, иностранная комиссия…» Вышло очень неловко.

Хрущев, будучи на пенсии, посетил театр «Современник». «В антракте Хрущева привели в кабинет Эрмана. Галина Волчек рассказывала потом, что, когда она зашла туда и увидела нашего Леню-«шнобеля», запросто разговаривающего с экс-премьером одной шестой земного шара, у нее чуть не случилась от смеха истерика[45]. Я видел Леонида Эрмана однажды и в другое время – он участвовал в учредительной конференции общества «Мемориал», прошедшей в 1989 году. Не помню, что за вопрос обсуждался, но, выстояв очередь к микрофону, Эрман произнес несколько обличительных слов в адрес «скрытых сталинских последышей» …

В Рязани отец сблизился и подружился с профессором Рязанского мединститута, выдающимся патофизиологом Львом Наумовичем Карликом (1898–1976). У Карлика была необычная судьба. Его жена – Ревекка Сауловна Левина (1899–1964) – крупный ученый-экономист, член-корреспондент АН СССР – была репрессирована, ее участь была настолько тяжела, что после освобождения в 1954 году в результате выпавших на ее долю страданий заболела тяжелейшим психическим расстройством, от которого уже не оправилась до самой смерти.

Старший сын – Михаил Львович Левин (1921–1992) – радиофизик, доктор физико-математических наук, профессор – в июле 1944 года был арестован, проходил по одному делу с известными киносценаристами Юлием Дунским и Валерием Фридом, приговорен к трем годам лишения свободы по статьям 58–10 (пропаганда или агитация) и 58–11 (организационная деятельность) УК РСФСР.

Михаил Левин был близким другом физика и правозащитника академика А. Д. Сахарова (1921–1989), среди очень немногих посещал его в ссылке в городе Горьком (ныне – Нижний Новгород). Занимался литературным творчеством. Был знаком с Б. Л. Пастернаком.

В марте 1959 года «Огонек» напечатал подборку новых стихотворений Ильи Сельвинского, одно из которых («Отцы, не раздражайте ваших чад!») оканчивалось обвинением Пастернака: «… теперь для лавров Герострата Вы Родину поставили под свист!» Надо сказать, что к этому времени нобелевская истерика полностью сошла на нет, и это стихотворение было не голосом из хора, а сольным выступлением некогда знаменитого поэта. В одном из стихотворений И. Сельвинского были строки:

В другом:

На поступок И. Сельвинского М. Левин откликнулся эпиграммой:

История знакомства отца с Карликом такова. В 1957 году отец отдыхал в туберкулезном санатории в Кирицах под Рязанью. Там он общался со своей коллегой по диагнозу, а ее навещала дочь – Мелита Николаевна Мясникова, в ту пору доцент мединститута, хирург. У Якова Давидовича обнаружились некоторые общие интересы с супругом М. Н. Мясниковой – историком и журналистом Абрамом Лазаревичем Шефером (1909–1959).

В январе 1959 года А. Л. Шефер трагически погиб. Возвращался из Москвы в Рязань в канун собственного юбилея и был убит. Вместе с Шефером погиб и водитель такси, везший и не довезший его от железнодорожной станции к дому. Убийства потрясли тихую Рязань. На похоронах А. Л. Шефера отец впервые лично познакомился с Л. Н. Карликом, о котором много был наслышан ранее.

Профессор Л. Н. Карлик был наиболее значимой фигурой в Рязанском мединституте, с коллегами общался мало и почти ни к кому из них не питал особого уважения, а ученый совет своего вуза именовал не иначе, как «хурал», намекая на орган власти в просоветской Монголии. В этой ситуации отец оказался личностью, заполнившей для Карлика дефицит человеческого общения. Поскольку Лев Наумович, будучи членом партии с 1918 года, давным-давно разочаровался в Ленине и тем более Сталине, то многие события оценивали одинаково.

Л. Н. Карлик жил в доме преподавателей медицинского института («профессорятнике», по его меткому выражению). Он был обладателем страшно дефицитной тогда «Спидолы» – радиоприемника, позволявшего без помех слушать «вражеские радиоголоса», и мой отец посещал Льва Наумовича практически ежедневно. На одной из своих книг, посвященных специальной и достаточно узкой медицинской теме, Л. Н. Карлик написал: «Дорогому Якову Давидовичу Гродзенскому на добрую память о совместной культработе». Что это была за «культработа», они прекрасно знали.

Впоследствии Лев Наумович использовал отца как редактора своих книг. Он долго работал над научной биографией крупнейшего физиолога XIX века Клода Бернара. Отец редактировал рукопись, правил текст, давал автору советы общего характера. Когда книга вышла[46], автор преподнес ее моему отцу с такой надписью: «Дорогому Якову Давидовичу Гродзенскому – самой первой “жертве” этой книги – на добрую память от благодарного автора. Л. Карлик. Рязань, 2 марта 1964 г.».

В июне 1967 года в результате интриги, затеянной тогдашним ректором Рязанского мединститута, крупнейшего ученого этого вуза министерство не утвердило в должности заведующего кафедрой, несмотря на то, что ученый совет избрал его. В этой ситуации Л. Н. Карлик был искренне благодарен Я. Д. Гродзенскому, оказавшему ему моральную поддержку: «Дело не в том, что я обязательно хочу быть в вузе, но форма же и содержание отказа вполне в духе этих мерзавцев. Когда меня изгнали в марте 1953 г., то даже антисемитские погромщики того времени указывали “причину” – КЗОТ, параграф 47 “в” (по непригодности). Теперь же, спустя 15 лет, это, оказывается, можно делать даже без указания какой-либо причины… Я очень тронут Вашим письмом, я знаю и чувствую Вашу постоянную сердечную готовность помочь».

Когда издали книгу отца «Стойкость», то он направил книгу с надписью: «Вечно юному Льву Наумовичу Карлику, дарящему духовное богатство и радость».

В связи с планировавшимся в конце 1970 года обменом рязанской жилплощади и окончательным переездом Якова Давидовича в Москву Лев Наумович писал 24 июля 1970 года: «Я хорошо понимаю, что с осени Рязань останется для Вас лишь областью временами возникающих воспоминаний, и грустновато сознавать, что Вас смогу лишь редко видеть и общаться». Жизнь распорядилась иначе…

…Осенью 1970 года отец чувствовал себя неважно, участились боли в сердце. В ноябре поехал в Рязань. 3 декабря произошел очень болезненный сердечный приступ. Скорая помощь предположила инфаркт и предложила госпитализацию. Отец дал расписку об отказе и решил лечиться дома. Строгий постельный режим мать, ставшая круглосуточной сиделкой, могла ему гарантировать, насчет полного покоя… не знаю.

Я сохранил в семейном архиве дневник, который вела мама, ежедневно записывая все нюансы самочувствия отца. Смотрю на эти бумаги и переживаю, словно это произошло только что. По дневнику болезни, который аккуратно вела Нина Евгеньевна, видно, что во второй половине декабря состояние стабилизировалось.

Б. Ф. Ливчак, спустя много лет, 23 июня 1993 года вспоминал о встрече Нового 1971 года: «Самый запечатленный, до мелочей незабываемый, был встреченный мною в Рязани у Нины и Яши. Остановившись в гостинице, я не решался под ночь побеспокоить Яшу, даже позвонить ему (как-то Нина меня предупредила, что звонок может его взволновать). Но не выдержал и часам к 12 ночи пошел на разведку, посмотреть, не горит ли огонь и, может, в кухне или прихожей повидать Нину.

Как я был счастлив, когда застал Яшу сидевшим на кровати, встречавшим с Ниной начало этого года, давшего ему, как оказалось, всего лишь 20 дней жизни… Из всех вспомнившихся новогодий моей жизни самый теплый, самый радостный был у выздоравливавшего, казалось, Яши, в вашей уютной рязанской комнатке. Я его помню во всем сказанном нами тогда, во всем передуманном».

После такой радостной встречи Нового года с лучшим другом дело, казалось, пошло на поправку, 3 января первый раз встал, несколько дней делал по несколько шагов в день. Затем с 8 по 11 января писал письма. Их за декабрь накопилось много, а он никогда ни одно не оставлял без ответа. 12 января случился сильнейший сердечный приступ, и затем они повторялись ежедневно и особенно мучительными были в течение ночи.

Последняя запись в мамином дневнике сделана в полдень 21 января. А ранним утром 22-го скорая помощь уже без всяких разговоров забрала Якова Давидовича в больницу, установив обширный инфаркт. В приемном покое известный в Рязани терапевт Г. Натанзон лишь развел руками со словами: «Будем надеяться на чудо».

Последний снимок Я. Д. Гродзенского

Чудеса происходят в сказках да в оторванных от реальности художественных произведениях. В реальности в течение 22 января больному становилось все хуже, самые сильнодействующие лекарства не действовали. Вечером мне была отправлена телеграмма: «Инфаркт второй. Отец больнице. Состояние очень тяжелое. Мама».

Я получил сообщение ближе к ночи, произнес «это – конец» и рванул на Казанский вокзал. Билетов на Рязань не было. В полночь отправлялся поезд Москва – Ташкент. Проводник узбек, получив наличными двукратную стоимость билета и увидев телеграмму, впустил меня в служебное купе. В три часа ночи прибыли на станцию «Рязань-2», и через спящий город, чередуя бег трусцой с быстрым шагом, я как мог скоро добрался до больницы № 4 в противоположном конце Рязани. Ночной дежурный спросил: «Что в такую пору?», «Как фамилия больного?», и, получив ответ, опустил глаза.

Возле палаты интенсивной терапии встретил соседа – артиста Игоря Шумана, который был наигранно оптимистичен, и дежурного врача, который сказал только: «После такого обширного инфаркта шансов на восстановление мало».

Отец отличался хорошим музыкальным слухом, любил музыку и часто повторял, что хотел бы умирать под хорошую мелодию. Однажды шутя я спросил, под какую (?), может быть, любимый им романс Д. Шостаковича (музыка для кинофильма «Овод»). Отец ответил: «Нет, это произведение вызывает стремление жить». Этому его желанию не суждено было сбыться, он уходил из жизни под стоны соседа по палате.

Я долго боялся заходить в палату, а когда все же решился, у отца началась агония, судя по всему, он уже никого не узнавал. Картина была страшная – я предложил маме выйти. Но она сказала лишь:

– Я хочу, чтобы Яша умер при мне.

Смерть наступила 23 января в 10 часов утра. Всю ночь у постели умирающего, кроме его жены, находились профессор Л. Н. Карлик, сосед по дому артист И. Р. Шуман и студентка последнего курса медицинского института Наташа Мейстер.

25 января врач Ю. Л. Сутулов произвел вскрытие и сделал заключение: «Смерть больного Гродзенского Я. Д. 64 лет, страдавшего атеросклерозом, наступила от инфаркта миокарда». 26 января похоронили отца на Новогражданском кладбище Рязани. Пришли друзья, соседи и бывшие соседи. Было много писем и телеграмм соболезнования.

Вскоре после похорон сердечное письмо пришло от Бориса Федоровича Ливчака.

«Дорогие Нина и Сережа!

Сегодня исполняется 20 дней, как мы простились с Яшей. С каждым днем усиливается понимание утраты. Что бы ни делал существенного, написал ли статью, прочел ли что-то интересное, всегда прикидывал: что скажет Яша, понравится ли ему?

Вот и теперь, заканчивая работу, о которой много с Яшей советовался, по долголетней привычке думаю все так же. А его нет, моего сердечного, умного друга, единомышленника.

…Надеюсь в апреле побывать у Яши. Хотелось бы, Нина, собственноручно, с Вами и Сережей, обсадить могилу побегами вишни, чтобы она так же цвела, как было у него под окном рязанской квартиры.

Борис».

Могила Я. Д. Гродзенского на Новогражданском кладбище Рязани, 1972 г.

После смерти отца я бережно хранил в специально отведенном для этого месте его архив – документы, записные книжки, наброски. Его бритву. Лезвия и щетки для бритья. Он, хотя и имел электробритву, но любил пользоваться безопасной. Говорил, что рассматривает бритье (намыливание, сбривание и т. д.), как своеобразный ритуал.

Прошло более 50 лет, как его нет. Каким он мне вспоминается. Прежде всего, человеком мужественным. И еще он был сильным – тюрьмы и ссылки его не сломали. А слабых, как известно, тюрьма ломает.

Отец обладал чувством юмора, понимал юмор, но была у него черта, которую отметил Корней Чуковской у писателя Александра Бека: «Вообще, у него манера: сказав остроту, смеяться так, будто ее сказал кто-то другой, будто сострили все собеседники – и оттого получается впечатление дружного острословия, компанейского»[47]. Всегда подчеркивал свой интернационализм, и действительно, расовая принадлежность и национальность человека не имели для него значения. Должен сказать, что эту черту я унаследовал от него в полной мере. Пожалуй, лишь отдельные представители его национальности Якова Давидовича иногда раздражали. Что касается своих соплеменников, он не уставал повторять: «Еврей несет ответственность за свой народ. Каждый его неблаговидный поступок ляжет пятном на всех евреев». Мудрецы Талмуда говорили: все евреи в ответе друг за друга.

Я часто наблюдал, как отец весьма добродушно был настроен, например, к любой из многочисленных народностей Кавказа или Средней Азии, демонстрирующей особенности своего национального менталитета. Но он с трудом сдерживал гнев, а бывало, и не сдерживал, если видел слишком громко говорящего или чрезмерно жестикулирующего человека, чья принадлежность к евреям не вызывала вопросов.

Не случайно в книге «Двести лет вместе» Солженицын, говоря о тех евреях, что несли в ГУЛАГе тяготы общих работ, пишет об известном ученом-генетике Владимире Эфроимсоне (1908–1989) и Якове Гродзенском: «Эфроимсон хотел развеять недоброжелательство к евреям, которое естественно возникало.

И как же бригада оценила его поведение? “Да он просто выродок еврейского народа; разве настоящий еврей будет тачку катать?” Смеялись над ним и евреи-придурки (да и досадовали, что “выставляется” в укор им). Так же и в том же положении оценен был и Яков Давыдович Гродзенский, вкалывавший на общих: “Да разве он – еврей?”».

Отец имел репутацию человека редкого обаяния и исключительной деликатности. Соседи говорили о Якове Давидовиче с уважением и симпатией, а некоторые из тех, кого называют «простыми людьми», не верили, что «дядя Яша» – такой хороший человек, не может быть, чтобы он был еврей. Кстати, и православная родня со стороны моей мамы не была лишена антисемитизма, но «Яшу» все любили.

Но бывали случаи, конечно, очень редкие, когда отец обижал людей на всю жизнь, подчас этого не замечая, потому что, как все, много претерпевшие люди, не рассчитывал силы. Мне приходилось читать и слышать устные рассказы о бывших узниках ГУЛАГа: мужественное поведение на допросах и суде, никого не сдал, ничего не подписал… Когда вышел на свободу, стал терроризировать близких. Годы в сталинских исправительно-трудовых лагерях деформировали характер.

Деликатность и тактичность Якова Давидовича мгновенно улетучивалась во взаимоотношениях с людьми близкими – братьями, женой и сыном.

Мои ранние воспоминания о папе отрывочны и относятся к периоду, когда мама проводила каждый очередной отпуск в поездке к месту ссылки мужа. Главное впечатление от тех поездок – отец у меня добрый, ласковый, заботливый и, когда строгая мать начинает меня ругать, встает на мою защиту. Как же я обрадовался, когда от отца пришла телеграмма, что он приезжает такого-то числа «навсегда»! Я хорошо запомнил, что именно это слово было в телеграмме, и стал считать дни, а потом и часы до прибытия поезда Караганда – Москва на станцию Рязань-2.

Скорый поезд прибыл по расписанию, но дальше все пошло совсем не так, как рисовалась мне в воображении. Сразу после того, как мы стали жить одной семьей в Рязани, отец обнаружил у меня массу недостатков, обусловленных пробелами в воспитании. Папаша сделал вывод, что я становлюсь типичным маменькиным сынком, во мне отсутствует мужское начало и т. п. Одним словом, если еще не поздно, необходимо принимать экстренные меры по исправлению ситуации.

Для начала мне было запрещено употреблять слово «хочу» независимо от «контекста». Если в конце долгой прогулки я обращался с просьбой: «Хочу есть, может быть, зайдем в кафе», то следовал ответ: «Ничего, не сдохнешь! Придем домой и поедим».

Как-то соседскому мальчику, с которым я в детстве дружил, подарили игру, которую захотелось иметь и мне. Уговорить «папу Яшу» дойти до магазина мне удалось довольно легко. Узнав цену игры, он произвел в уме вычисления и произнес: «Почему я должен ни с того ни с сего дарить тебе стоимость одного часа своего рабочего дня?»

Когда я с обидой в голосе заметил, что отец, чтобы доставить радость десятилетнему сыну, мог бы однажды и пожертвовать стоимостью «одного часа своего рабочего дня», то в ответ он буквально разразился тирадой, из которой я узнал, что сам интерес к этой игре вызван моей умственной отсталостью. В завершении монолога папаша сказал, что ему было бы очень интересно заглянуть в мою черепную коробку, чтобы выяснить, что в ней содержится – мозги или дерьмо!

Отец часто отчитывал меня долго, нудно, многократно повторяя одни и те же нравоучительные фразы. Ругань часто завершалась восклицанием: «Ты у меня сегодня (в этот момент использовалось одно из определений «сволочь», «гад», «тупица» и т. п.) «год жизни отнял». «Отнимал» я то год, то полгода, то месяц, а однажды он оценил ущерб в две недели. Отчитывал меня отец так часто, что суммарно я «отнял» у него наверное, целое столетие.

«Чтоб добрым быть, я должен быть жесток», – реплику Шекспировского Гамлета на протяжении веков трактуют по-разному. И мне она вспоминается в связи с моим отцом. Слово «дурак» в его устах звучало почти что ласково, и в свой адрес я слышал его от родителя чаще, чем обращение по имени. Я, конечно, умом понимаю, что эти способы муштрования были продиктованы благими намерениями, которыми, как известно, вымощена дорога в ад. Но благими от этого они не перестают быть. Повзрослев, я припоминал папе эти эпизоды, он реагировал всегда одинаково: «Не может быть! Ты сочиняешь».

Однажды он заметил: «Неужели нельзя простить отцу десяток высказанных в адрес сына бестактностей – сына, за которого все годы болела душа?!» Простить отца нужно обязательно, даже если бестактностей было не десяток, а число десять, возведенное в определенную степень.

Не хочу, чтобы у читателя сложилось впечатление, что мои взаимоотношения с отцом состояли из непрерывных скандалов. Нет, конечно. Порой он одобрял мои поступки, хвалил. Высшая похвала звучала так: «Ты, сын, просто молодчик!» Все же «молодчиком» я становился куда как реже, чем «куском дурака»…

Понимаю, такие меры воспитания были вызваны двумя причинами. Во-первых, пройдя тяжелейшую школу жизни, он опасался, что его чересчур домашний сын, воспитанный в тепличных условиях, не выдержит при первом же столкновении с суровой действительностью. «Ты погибнешь!» – всегда восклицал он, если я, например, делал что-то, по его мнению, слишком медленно. Во-вторых, не имея возможности реализовать свои способности, а я уверен, что он был человеком большого таланта, отец надеялся увидеть реализацию их в своем единственном позднем ребенке.

Причем, каким образом я должен «реализовываться», он решал за меня. В детстве я увлекался театром, самое большое удовольствие в школьной художественной самодеятельности – это участие в постановках. Решил записаться в драматической кружок Дома пионеров.

«Что?!! Это еще зачем??! Возомнил себя артистом! А ты знаешь, сколько артистов сидят без работы?»

Поток бранных слов с целью как можно больнее уколоть, унизить с трудом удалось унять. На драмкружке была поставлена жирная точка. При этом он наверняка помнил, что в юности сам увлекался театром и собирался даже заниматься в драматической студии профессионально.

Скрепя сердце, с рядом оговорок («до первой тройки в школе», «чтобы не чаще двух раз в неделю» и т. п.) разрешил записаться в шахматный кружок, но занятия в нем были непрерывным «хождением по мукам». Любая неприятность дома или в школе, и я… пропускаю кружок, подвожу товарищей, на следующем занятии выслушиваю мораль от руководителя кружка… А ведь именно в разнообразной шахматной деятельности я смог в полной мере реализоваться.

Еще одна «проблема» – источник беспрестанных трений с отцом – это мой выбор приятелей. Мне кажется очевидным, что в детстве дружба основывается, прежде всего, на пространственной близости. В нашем доме жило шесть семей и ни одного ребенка, близкого мне по возрасту. Но к одним соседям постоянно наведывался Вова Лебедев, который был на полтора года моложе меня, к другим – его ровесник Вова Зотов. Двумя Вовами вынужденно и ограничивался мой круг общения в предшкольном и младшем школьном возрасте.

Буквально всякий раз, когда я собирался к соседям для детских игр, то слышал от родителя: «Почему тебя все время тянет к тем, кто моложе тебя?! Может быть, ты просто отстаешь в развитии?» Никакие доводы на философа с университетским образованием и знатока человеческой психологии в данном случае не производили впечатления.

Конечно, отец определял, в какой вуз мне поступать после школы. Он хотел, чтобы я шел в медицинский. Очень нужная профессия в любой жизненной ситуации, особенно это чувствуется в заключении. Он с философским образованием много хлебнул горя из-за своей гуманитарной профессии. Вот что он пишет по этому поводу в своем «Дневнике»: «Инженеру и вообще имеющему твердую специальность легче, чем нам историкам, филологам, философам, экономистам, юристам и вообще «болтологам», как иногда зовут нас незадачливые студенты, признающие только точное знание. Для них гуманитарные науки – потолок недосягаемый. Смешно и жалко смотреть на них порой, когда они беспомощно лепечут, запутавшись в трех соснах диалектики. Но смеяться, кажется, будут они над нами. Ну куда я денусь со своим диаматом?»

Приведу рассуждения А. И. Солженицына из «Архипелага ГУЛАГ»: «Архипелаг – это мир без дипломов, мир, где аттестуются саморассказом. Зэку не положено иметь никаких документов, в том числе и об образовании. Приезжая на новый лагпункт, ты изобретаешь: за кого бы себя выдать? В лагере выгодно быть фельдшером, парикмахером, баянистом, – я не смею перечислять выше. Не пропадешь, если ты жестянщик, стекольщик, автомеханик. Но горе тебе, если ты генетик или не дай Бог философ, если ты языковед или искусствовед – ты погиб! Ты дашь дубаря на общих работах через две недели.

Не раз мечтал я объявить себя фельдшером. Сколько литераторов, сколько филологов спаслось на Архипелаге этой стезей! Но каждый раз я не решался – не из-за внешнего даже экзамена (зная медицину в пределах грамотного человека да еще по верхам латынь, как-нибудь бы я раскинул чернуху), а страшно было представить, как уколы делать, не умея. Если б оставались в медицине только порошки, микстуры, компрессы да банки, – я бы решился»[48].

Но я не представлял себе, как буду работать врачом, если с детства боюсь людей в белых халатах, при виде крови мне становится не по себе, а делать, например, укол мне тяжело, из-за того, что причиняю боль другому. В то же время я не имел ответа на вопрос, который задают всем детям с раннего детства: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Впервые я услышал этот вопрос лет в пять, всю жизнь задавал его сам себе, но и теперь не знаю ответ.

Кончилось тем, что я поступил в радиотехнический институт и по окончании его получил диплом инженера электронной техники. Когда семейный совет решил, что я поступаю в инженерный вуз, отец стал очень переживать из-за моего возможного провала на вступительных экзаменах. За математику, физику и английский язык он, правда, был относительно спокоен. Мои школьные пятерки, разбавляемые редкими четверками, некоторую уверенность все же ему внушали. И потом, по этим предметам, по мнению папы, все можно просто выучить, имея хорошую память.

Но как я смогу в условиях ограничения по времени и в нервозной обстановке написать сочинение на заданную тему?! И это при убогости моего языка и абсолютного неумения связно излагать свои мысли даже устно! Чтобы как-то помочь бесталанному отпрыску, Яков Давидович сочинил «Методическую памятку пишущему экзаменационное сочинение по литературе», и правда довольно полезную – привожу сей документ во второй части книги.

Но он еще придумал мне настоящее испытание. Свои последние школьные каникулы я проводил в детском санатории в Ессентуках. И по настоятельнейшей рекомендации отца периодически должен был писать родителям письма, в которых излагать события последних дней из моих будней в санатории. Каждое такое послание представляло собой полноценное сочинение на свободную тему, написанное по плану с обязательными составляющими: введение, основная часть и заключение.

Почтовая связь в те годы работала хорошо. На каждое письмо я очень быстро получал ответ с подробным разбором мной написанного. Разумеется, с указанием всех орфографических ошибок (если, не дай Бог, такие находились), стилистических погрешностей, логичности рассуждений, следование плану и т. д. По резкости суждений и степени критичности ответные письма моего папы значительно превосходили статьи Дмитрия Писарева «Пушкин и Белинский».

Честно должен признаться, что в то время, как другие ребята с нетерпением ждали любой весточки из дома, я надеялся, что «почтальон обойдет меня стороной». В результате отец отбил у меня охоту писать личные письма на всю жизнь. И если возникает необходимость послать поздравление, то из-под моего пера выходит что-то совершенно убогое.

За сочинение на свободную тему «В жизни всегда есть место подвигу» на вступительном экзамене я получил пятерку. А после того, как я сдал все пять экзаменов на отлично, набрав, таким образом, 25 баллов из 25 возможных, похвала отца выглядела очень сдержанной: «Молодец, сын. Ты доказал, что обладаешь весьма крепким задом».

Даже по прошествии 60 лет я не могу забыть просто переполняющее меня тогда чувство обиды. Как будто и Яков Давидович почувствовал на сей раз некоторую неловкость, потому что через какое-то время заметил:

«Сережа, я так хвастался твоими успехами, что теперь чувствую себя не в своей тарелке».

Годы спустя я задумался о поступлении в аспирантуру, начал самостоятельные научные исследования, одним словом, готовился встать на нижнюю ступень карьерной лестницы в науке. Поделился с отцом своими планами, высказав при этом серьезные сомнения в конечном успехе из-за отсутствия хоть какого-то таланта. Ответ папы был неожиданным: «Я уверен, сын, что с твоими способностями, трудолюбием и великолепным умением держать удар у тебя все получится».

Сказано это было с какой-то спокойной уверенностью, позволяющей думать, что отец все же верил в мое будущее. После похорон отца за поминальным столом несколько раз повторялась удивлявшая меня фраза, что «отец мной гордился». И еще в открытке Павла Исааковича Подляшука от 24 июня 1967 года меня насторожили слова: «Как сын – уже профессор, гроссмейстер или кто?»

В 1967 году я был выпускником вуза, лишь подумывающим о поступлении в аспирантуру, да и главные достижения в шахматах были в будущем. Профессором и гроссмейстером я стану лишь десятилетия спустя. Чем же были вызваны слова, окрашенные иронией тактичного человека? Похоже, Яков Давидович и в этом случае в глаза, не зная меры, меня ругал, а за глаза, так же не зная меры, хвалил.

«Ты не представляешь, как ты на меня похож», имея в виду характер, сказал как-то отец. Одно сходство более чем очевидно – это чтение с карандашом в руке. В домашней библиотеке хранится много книг с его пометками.

Вот фолиант «Война и мир» Л. Толстого (ОГИЗ, 1945). Все четыре тома великой эпопеи под одним переплетом. И почти на каждой странице пометки отца. Пожалуй, более всего отца тронули вопросы философии истории в «Войне и мире». Один из его восклицательных знаков обрамляет такие рассуждения автора «Войны и мира»: «Для изучения законов истории мы должны изменить совершенно предмет наблюдения, оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать однородные, бесконечно малые элементы, которые руководят массами».

Подчеркнув слова Толстого «Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии», отец на полях привел известные ему высказывания на эту тему: «Для лакея нет героя» (Гете), «Для лакея нет героя не потому, что герой не герой, а потому, что лакей – лакей» (Гегель).

С наслаждением отец читал «Былое и думы» А. Герцена. В одной из записных книжек отца находим цитату из десятой главы этого произведения: «К тюрьме человек приучается скоро, если он имеет сколько-нибудь внутреннего содержания. К тишине и совершенной воле в клетке привыкаешь быстро, – никакой заботы, никакого рассеяния».

Литературное творчество самого Якова Давидовича небольшое. В газете «Советская культура» за 21 июля 1962 года появился подвал под названием «Галерка» за подписью «И. Левитас». Иосиф Германович Левитас (1905—?), имевший среди приятелей кличку Леня, был знакомым отца с молодых лет. Он сделал неплохую журналистскую карьеру, занимал один из руководящих постов в издательстве «Гудок». И. Г. Левитас относился к легиону журналистов, чье мнение колебалось вместе с «партийной линией». В 1930-е годы, когда отца посадили, он старался забыть об их приятельских отношениях, при случае гневно обличая троцкистов. Однако после ХХ съезда КПСС смекнул, что дружба с реабилитированным во всяком случае не помешает, и возобновил знакомство.

И. Г. Левитас в качестве военного корреспондента участвовал в войне. В основном свои фронтовые заметки сочинял вдали от передовой, но однажды все же решился на вылет за линию фронта. После благополучного возвращения на базу он заручился справкой о том, что имел 1 (один) боевой вылет, и она на долгие годы стала предметом его гордости.

Он был одним из тех, кто часто говорит о том, «сколько они сделали для партии», забывая, что благодаря своей партийности они получили не меньше благ. Иосиф Германович явился автором (точнее, соавтором) нескольких книг. О степени его участия судить не могу, но статью «Галерка» писал Я. Д. Гродзенский. И. Г Левитас лишь согласился поставить свою подпись под текстом и поделить причитающийся гонорар.

Справедливости ради надо сказать, что он тепло относился к отцу, и именно «Леня» сообразил, что «Яшка», как реабилитированный, имеет право на жилплощадь в Москве. Для реализации этого, как поначалу казалось, фантастического плана Иосиф Германович прописал отца на свою жилплощадь.

Через несколько лет отец получил комнату в коммунальной квартире, еще через некоторое время я прописался к нему, и «процесс пошел». Будет справедливо отметить, что и я, и вся моя семья стали москвичами благодаря Иосифу Германовичу Левитасу.

Помню, обрадовавшись появлению «Галерки», отец все-таки чувствовал досаду, что он исполнил роль «негра» от журналистики. В то же время не представляю, как бы он подписывал своей фамилией материал, заканчивающейся фразой: «Мы, люди, строящие коммунизм, с благодарностью вспоминаем о дореволюционной галерке».

И все же, наверное, в этот момент подумал, что может быть и официальным автором. Другом Я. Д. Гродзенского по детскому дому был писатель П. И. Подляшук (1906–1989). Их приятельские отношения активизировались в 1963 году, когда П. И. Подляшук преподнес моему отцу свою книгу «Жизнь Ивана Русакова» (1961 г. изд.) о русском враче-педиатре, участнике революционного движения в России И. В. Русакове (1877–1921), надписав: «Яше Гродзенскому. Старому товарищу, который, к счастью, остался молодым. Дружески Павел Подляшук. 6.3.63».

В дальнейшем он дарил с теплыми дарственными надписями и выходящие в последующие годы книги о большевиках: «Товарищ Инесса» (1963), «Партийная кличка – Лунный» (1964), «Повесть о красном докторе» (1967).

П. Подляшук предложил Я. Гродзенскому, скучающему на пенсии, взяться за написание книги о Вере Михайловне Величкиной (1868–1918) – советском партийном деятеле, литераторе, враче, первой жене В. Д. Бонч-Бруевича (1983–1955). Последний вошел в историю как партийный функционер, ближайший помощник и фактически секретарь В. И. Ленина.

Большевистская тематика была чужда отцу, если не сказать резче, но образ Величкиной, умершей в 1918 году и не причастной к преступлениям эпохи сталинизма, пожалуй, не вызывал возражения.

В конце концов под названием «Стойкость» эта книга вышла в Центрально-Черноземном книжном издательстве (Воронеж, 1970). Уже после смерти отца Подляшук признался, что не верил в то, что Яша сумеет написать книгу. Когда рукопись была готова, Павел Исаакович редактировал текст (в основном придавая ему больше «партийности»), а главное – «пробивал в печать». Последнее оказалось необычайно трудным делом.

Отдельные фрагменты борьбы за книгу видны из приводимой во второй части пролога переписке моего отца с П. И. Подляшуком. Для начала он пришел с рукописью в Издательство политической литературы, где до этого у него уже вышло несколько книг, он считался «проверенным» автором, чувствовал себя своим и рассчитывал на успех.

Тем более в запасе был очень сильный козырь – предисловие к будущей книге написала сама Лидия Александровна Фотиева (1881–1975) – большевичка, член партии большевиков с 1904 года, участница трех революций, а самое главное – личный секретарь В. И. Ленина с 1918 по 1924 год! А уже приближалось 100-летие «великого вождя».

Единственное, что несколько тревожило Павла Исааковича, – это данные соавтора – реабилитированный (Хрущевская оттепель завершилась, и «жертвы культа» выходили из моды), беспартийный и с неблагозвучной фамилией.

Каково же было разочарование, когда ответственный сотрудник издательства Майоров наотрез отказался даже взять рукопись на рассмотрение с мотивировкой: портфель редакции перегружен чрезвычайно. И, более того, ЦК партии утвердил длинный список героев революции, о каждом из которых Политиздату велено выпустить по книжке – Величкиной в этом списке нет.

С горькой иронией Подляшук пишет Гродзенскому: «Даже в руки, сволочь, рукописи не взял, даже именем и званием твоим не поинтересовался, а от предисловия Фотиевой отмахнулся – “ну и что…” Так и ушел я от Майорова с рукописью, на которую он и не пожелал взглянуть. Ушел обозленный и расстроенный до последней степени. Я не думал, что Майоров бросится меня целовать, а рукопись сразу пошлет в типографию, но вовсе не ждал такого фиаско».

Писателя знали и издавали в «Московском рабочем» и там встретили намного доброжелательнее. 24 ноября 1967 года он шлет соавтору письмо, полное оптимизма: «Вчера окончательно договорился в “Московском рабочем” – историко-партийная редакция включает книжку в план 1969 года. Выход в первом квартале, сдача рукописи авторами – март 1968 года. Объем – 8 авторских листов».

Но уже в следующем письме звучат тревожные нотки: «С договором в “Московском рабочем” какой-то затор, где-то застрял, кто-то тормозит… Приеду в Москву – буду выяснять, а то понять их пока не могу».

Автор сегодня намного старше Павла Подляшука и Якова Гродзенского и понимает, что, если кто-то начинает тормозить, например, продвижение диссертации к защите, прохождение рукописи в издательстве и т. п., то считай свое дело проигранным – этот «кто-то» всесилен и способен в одиночку решить вопрос не в твою пользу. Короче говоря, с «Московским рабочим» тоже не получилось.

Дело казалось уже совсем безнадежным, когда в Воронежском издательстве в связи с приближением 100-летия Ленина появилась острая необходимость в книге на революционную тематику. Рукопись взяли, книгу включили в план 1970, но какие-то «черви сомнения» терзали соавторов. И только после того, как из Воронежа поступил аванс, стало понятно, что Центрально-черноземное книжное издательство настроено серьезно.

Когда вопрос об ее издании под названием «Стойкость» был предрешен, вышла очередная книга П. Подляшука «Основа» (М, 1970), которую он преподнес с характерной дарственной надписью: «Дорогой Яша, прояви стойкость – прочитай Основу. А за основой появится и Стойкость. Жду твоего строгого критического разбора. Дружески обнимаю. Павел. Май 1970».

Титульный лист книги «Стойкость»

Истерия в год 100-летия В. И. Ульянова-Ленина достигла гротескных масштабов. Характерен ходивший тогда анекдот: дело происходит в 1970 году, спрашивают дебила:

– Как тебя зовут?

– М…м…м.

– Сколько тебе лет?

– М…м…м.

– Какой сейчас год?

– Юбилейный!!!

После выхода книги о В. М. Величкиной отец почувствовал интерес к литературному творчеству. Но наученный горьким опытом мытарств со «Стойкостью», Подляшук не хотел связывать себя обязательствами с таким неудобным автором.

«Стойкость» Я. Д. Гродзенский дарил многим друзьям и знакомым, но, когда я шутя предложил подарить книгу Шаламову («Он же тебе свои книги дарит»), отец сделал большие глаза, но тут же понял, что его сын – «остряк-самоучка».

Однако он все же, как следует из бумаг, обнаруженных мною после смерти отца, 5 августа 1970 года преподнес Шаламову свою «Стойкость» с надписью: «Варламу Шаламову – мастеру высокого класса от поденщика-чернорабочего, ответственного только за беспристрастную часть поделки “Стойкость”». Спустя многие годы после смерти моего отца последовала реакция. В «Шаламовском сборнике», вышедшем в 2017 году, приводится высказывание Шаламова: «Гродзенский писал под фамилией Подляшук» (РГАЛИ, ф. 2596, оп. 2, ед. хр. 130, л. 25).

Поначалу Шаламов не находил в этой «халтуре» ничего дурного, но позже усмотрел в этом проявление черты столь ненавистного ему «прогрессивного человечества», что для него было мелким, поверхностным диссидентством: «Каждый год выпускал биографию важной революционерки, три коммунальных квартиры подарил, и только затем, чтобы от века не отстать. Вина Гродзенского велика, и никакой инфаркт его не спасет»[49].

Считаю своим долгом засвидетельствовать, что Я. Д. Гродзенский никогда не работал «литературным негром» у П. И. Подляшука. Когда в начале 1960-х годов они восстановили отношения, Павел Исаакович был уже автором нескольких книг.

Жизнеописание В. М. Величкиной писал Гродзенский, Подляшук отредактировал текст «с партийных позиций» (помню одну его реплику по содержанию рукописи: «У тебя о сапогах Николая Второго больше сказано, чем о ранении Ленина») и даже на соавторство не претендовал. Согласился быть титульным соавтором только после того, как убедился, что это необходимое условие выхода книги.

Своему товарищу по Воркутлагу, известному историку естествознания Науму Иосифовичу Родному (1908–1972) Я. Д. Гродзенский сделал на «Стойкости» такую дарственную надпись: «Науму Иосифовичу Родному, химику среди химиков, философу среди философов, социологу среди социологов, с восхищением и тайной завистью».

Н. И. Родный, ознакомившись с книжкой, неожиданно предложил моему отцу написать о трех химиках: Курбатове Владимире Яковлевиче (1878–1957), Вуколове Семене Петровиче (1863–1940) и Горбове Александре Ивановиче (1859–1939). Предполагалось издание книги в серии «Научно-биографическая литература». И отец начал собирать материал.

Смерть отца прервала работу в самом начале. Судя по тому, что никому из этой троицы не посвящено ничего, кроме кратких статей в энциклопедических словарях, никто эту работу до сих пор не проделал.

Сохранились записные книжки отца. В них он заносил услышанное, увиденное, пришедшее на ум. Материал сырой. Он хаотичен и совершенно не систематизирован. Я взял на себя ответственность за включение текста из записных книжек во вторую часть документальной повести «Пролог», главным персонажем которой в итоге оказался мой отец Яков Давидович Гродзенский.