«Ротонда» – престижный торговый комплекс в центре Балтимора. На витрине отдела дорогих украшений Олли приметила объявление «Требуется продавец». Дождавшись середины дня, когда в магазинах бывает наплыв покупателей и продавцы загружены до предела, Олли подошла к прилавку и стала расспрашивать их о вакансии, как будто хотела устроиться на работу. То был ее давний прием – дождаться, когда продавец отвлечется, и взять нужную вещь. На случай провала у нее имелся план «Б»: начать чудить, включить дурочку, чтобы ее отправили не в камеру предварительного заключения, а в психушку. Олли хорошо усвоила, что роль сумасшедшей – прекрасный способ избежать тюрьмы. А еще у нее был запасной парашют. Главное – вовремя дернуть за кольцо.

Олли позвонила отцу из больницы имени Джона Хопкинса. Она обвинялась в краже браслетов с кристаллами Swarovski с витрины, но смогла убедить полицию, что нуждается в медицинской помощи, потому что перестала принимать лекарства. Ее отвезли в больницу. Когда папа приехал туда, медсестра в приемном покое заявила, что пациентка по имени Оливия Шред к ним не поступала.

– А потом я вспомнил! – рассказывал мне папа. – Эдди Логгинс! Представляешь, я вспомнил этот ее псевдоним из «Бумажной луны»!

Много лет спустя я поняла, что они с Олли составляли такой же актерский дуэт – отец и дочь авантюристы; они обманывали судей, полицейских, психиатров, самих себя… Очередная роль Олли, достойная премии «Оскар». Но когда папа разыскал ее в тот раз, она была накачана успокоительным и сидела в больничном халате, отрешенно уставившись на занавеску, отделявшую ее от другого пациента. Через два дня ее выписали.

Анита нашла для Олли «альтернативный» стационар под названием «Мастерская Роксбери», или коротко – Рокс. Лечебница располагалась в бывшем поместье, с верандами и дорожками для прогулок, недалеко от Бостона. Пациенты жили на верхнем этаже в бывших комнатах для прислуги. Последующие десять лет, благодаря хлопотам Аниты и финансовой поддержке отца, Олли время от времени отправлялась в Рокс, как люди едут на курорт или просто выезжают отдохнуть на море. Пациентов называли гражданами, и они находились там под подпиской о невыезде. Лечение считалось добровольным, лекарства – необязательными. Философия Роксбери гласила, что любое лечение бесполезно, если осуществляется против воли человека. Рокс был полной противоположностью Этому Учреждению: никаких правил, никаких ограничений.

Перед перелетом из Балтимора в Бостон папа повел Олли по магазинам. Он купил ей два спортивных костюма от «Адидас», новые кроссовки «Найк», ботинки «Фрай» и плеер. В магазине Victoria’s Secret он дал ей свою кредитную карту и подождал у входа в магазин. Они заказали пиццу в ресторане и отправились на дневной показ фильма «Лучший стрелок». Кинозал был почти пустым. Фильм Олли понравился: смелость пилотов-истребителей, идея элитного отряда и их девиз «Жажда скорости». В середине сеанса она отлучилась в туалет и не вернулась.

– Все пакеты с покупками остались на месте, так что я был уверен, что она вернется, – с недоумением рассказывал отец. Он осмотрел другие кинозалы в комплексе, поговорил с администрацией, еще раз прошел по тем магазинам, где они делали покупки.

Десять дней спустя Аните позвонили из платежной системы Visa. Сумма расходов на кредитной карте отца была превышена на десять тысяч долларов. Оплаты производились за перелет из аэропорта «Балтимор-Вашингтон» в Лос-Анджелес. Билеты первого класса, неделя проживания в отеле «Беверли-Хиллз», аренда автомобиля… Неохотно, по настоянию Аниты, папа заблокировал карточку. Я давно успела понять, что для него отказаться от Олли – все равно что перекрыть самому себе кислород.

Потом папа признался, что это был уже не первый раз, когда он спасал Оливию. Она звонила ему из Далласа, когда сожитель выгнал ее из дома. Отец вносил за нее залог, когда ее поймали в Сиэтле на краже из кассы в «Старбаксе».

– Почему ты мне ничего не рассказывал? Мы же давали друг другу обещание!

– Тебе надо учиться. Мы решили, что не стоит тебя отвлекать.

– Мы?

– Мы с Анитой.

– Она-то какое отношение к этому имеет? – воскликнула я.

– Зайка, не все так просто.

– Я имею право знать о своей сестре! А мама знает?

– В той мере, в какой это ее касается.

– Поверить не могу.

По словам папы – он говорил это с болью – Оливия жила в основном за счет мужчин, порой женатых, иногда нет. Их привлекала ее ослепительная красота, они влюблялись в нее и оставались с ней – ненадолго, до первого или второго скандала. Тому, кто искал развлечений, опасностей или помутнения рассудка, кто хотел разрушить свой брак, свою карьеру или жизнь, Олли могла помочь. Было нечто похожее на закономерность или даже алгоритм: рано или поздно Олли что-нибудь украдет, сломает, устроит скандал, окажется на улице, влипнет в новую историю…

Через три года я получила степень бакалавра, меня взяли в Институт Цукермана в кампусе Колумбийского университета, где я часами ассистировала ученым и ухаживала за лабораторными животными. Институт специализировался на исследованиях влияния состояния мозга на психику и поведение. Я могла ставить и свои эксперименты. Очень много исследований было посвящено реакции «агрессия или бегство», но меня больше интересовала менее распространенная, известная под названием «замирание», или «реактивная неподвижность».

В течение последующих двух лет я провела эксперименты на большем количестве мышей, чем все аспиранты и доктора, вместе взятые. Я стала местным Гиммлером: самой увлеченной, решительной и целеустремленной сотрудницей. Мама твердила, что мне пора как-то устроить свою жизнь. А я считала, что научная работа – это и есть моя жизнь, и гордилась ей. Исследования требовали терпения и усердия – тех самых качеств, которые я развивала в себе с детства.

Всю западную стену нашей лаборатории занимали окна, из которых открывался вид на реку Гудзон и Нью-Джерси. Иногда ученые и ассистенты собирались там полюбоваться красивыми закатами и залитыми золотистым светом скалистыми утесами. Иногда оттуда доносился хлопок откупориваемой бутылки вина или шипение открываемой банки пива. Однажды вечером, когда коллеги любовались особенно красивым закатом, один из сотрудников подошел ко мне и сказал:

– Шред, попробуй выкроить время, чтобы понюхать розы.

Я молча продолжала препарировать мышь.

– Ладно, как хочешь, – и он ушел.

В некоем озарении я вдруг увидела себя со стороны: мои лабораторные отчеты безупречны, количество рабочего времени больше, чем у любого другого исследователя, мое имя упомянуто в нескольких научных журналах, где описаны нейроны крошечных животных, которые не вызывались добровольцами на то, чтобы в их маленьких черепах сверлили дыры и ковырялись.

Разжав ладонь, я увидела мертвую мышь – крохотный комочек меха.

В ту ночь я долго плакала, уединившись в своей комнатушке. В то время я жила в общежитии аспирантов-иностранцев; мама надеялась, что я смогу с кем-нибудь из них подружиться. Но они держались кучками: готовили сообща, обменивались шутками на своих родных языках и собирались в общих комнатах на каждом этаже. В итоге они вместе смотрели телевизор, а я готовила материал для грантов.

Наступил апрель. На магнолиях, росших в кампусе, начали распускаться почки. Студенты, не дожидаясь установления теплой погоды, разделись до шорт и босоножек. А я даже с окончательным приходом весны так и не решилась разоблачиться и выставить напоказ свои худые руки и плоскую грудь. А потом начали приходить письма. Отказ от Национального научного фонда был таким же теплым, как банковское уведомление: «Финансирование этого проекта отклонено». В том же духе ответили Фонд Рокфеллера, Национальный научный фонд исследовательских стипендий, Фонд стипендиатов Массачусетского технологического института.

Какая-то студентка, должно быть, услышала, как я рыдаю в туалете, и позвонила секретарю факультета Кире Банерджи. Та мгновенно оказалась возле меня: красивая жизнерадостная женщина с браслетами на запястьях, в ярком сари и высоких красных сапогах. Кира подтолкнула меня к выходу из кабинки и похлопала по спине.

– Дорогуша, в выдаче грантов постоянно отказывают. Просто меняешь их местами и готовишь заявки на следующий семестр! – У меня не было сил ни поблагодарить ее, ни вникнуть в смысл сказанного. – Вперед, давай уйдем отсюда! – Кира обняла меня за плечи. Потом она сообщила, что привыкла к личностям типа А в Колумбийском университете и особенно в лаборатории. – А надо быть, как я, типом С, которым все по барабану! – Она рассмеялась над собственной шуткой.

Мы вышли прогуляться вдоль реки, и Кира стала рассказывать мне о парне, за которого должна была выйти замуж. Она в какой-то степени верила, что родители знают, как лучше, и что брак по расчету может быть прочнее брака по любви. Она знала Ари (уменьшительное от Арджун) с детского сада. В начальной школе она заставляла его есть жуков, а в старших классах подбивала украсть у сестры вибратор. Она относилась к нему скорее как к брату или кузену, чем как к жениху.

– У него теперь такая пышная борода, и весь он довольно волосатый. Даже слишком волосатый! – смеялась Кира.

К плюсам Ари относилась интересная работа в компьютерном стартапе. К большому неудовольствию его родителей, он отказался от работы в фирме IBM.

– Они даже не знают, что такое «стартап»! – Кире нравилась бунтарская и рискованная натура Арджуна. К минусам относилось то, что он все время ей уступал; выбор фильмов и ресторанов всегда был за ней. – Я знаю, он хочет, чтобы мне было хорошо, – вздохнула она. – А я такая стерва!

У киоска с хот-догами она остановилась.

– Пожуем?

Мы сели на скамейку с видом на парк и реку, съели по хот-догу и выпили банку газировки на двоих. Кира признала, что за такого щедрого и доброго человека, как Ари, другие девушки убили бы, но она рядом с ним становилась какой-то дрянной, а почему – сама не могла объяснить. Она смогла бы, наверное, полюбить его и поверить, что они созданы друг для друга; единственная проблема заключалась в том, что она не могла перестать трахаться с Куртом Джеймсом, звездой студенческой команды по регби, который, по ее словам, давно с ней заигрывал.

Через несколько недель Кира позвонила, вроде бы, с целью проверить и поддержать меня: после множества отказов в грантах я перестала ходить в лабораторию. Потом она призналась, что ей нужно выговориться, а кроме меня некому.

– В общем, я тут натворила дел, – объяснила она.

Мы встретились в закусочной на Бродвее; там было шумно и полно студентов. Кира быстро огляделась, проверяя, нет ли поблизости кого-нибудь из знакомых.

Оказалось, команда Курта вернулась в кампус с победой после матча.

– Он был весь такой возбужденный от того, что забил победный гол, и мы с ним занялись этим делом… Ага, по полной программе.

– Ну и что?

– Я потеряла счет времени! – Кира опустила голову. – Совсем забыла, что ко мне должен был прийти Ари!

– О, нет…

– Он расторг помолвку! Он не отвечает на звонки. Я ходила к нему в офис и домой. Все, я для него умерла.

– Может быть, еще не все потеряно.

– Со мной друзья перестали разговаривать. А родители хотят меня убить.

– Наверное, ты не хотела замуж за Ари, – проговорила я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Это моя карма, – сокрушалась Кира.

– С научной точки зрения, кармы не существует.

– Нет, это точно моя карма, – не согласилась Кира. – Это она.

Я пыталась как-нибудь успокоить ее, но она твердила, что унизила семью, унизила себя. Одна из ее сережек в виде большого кольца расстегнулась, и Кира поправила ее, на ощупь продев кольцо через мочку уха.

– А как Курт? – поинтересовалась я.

– А ему просто хотелось потрахаться со смуглой девушкой.

У меня не было сил возвращаться в лабораторию, встречаться с коллегами-учеными, отправляющимися на стажировку в Люцерн и в Кремниевую долину. Не было сил снова оформлять заявки на гранты и ждать по ним отказов или идти сверлить череп очередной мышке, вставлять ей в мозг электроды и записывать результаты. Вполне возможно, что моя научная работа являлась фальшивкой, а полученные данные – не более чем проявлением гордыни. Как будто человеческий разум можно представить в виде ряда излучений мозга и электрических импульсов в ответ на внешние раздражители. Я так верила в науку, в основанную на фактах картину мира: логику молекулярных структур, красоту предсказуемых природных закономерностей… Брокколи, артишоки, наутилусы, сосновые шишки. Я хотела честности. Я стремилась к симметрии и взаимообусловленности. И к чему все это меня привело?

Наверное, Олли была права. Я просто зануда, тусклая и заурядная. «Ты такая предсказуемая!» – безжалостно говорила она. Будучи полной ее противоположностью, я всегда соблюдала правила, оправдывала или превосходила ожидания. Но все опоры, на которых держалась моя законопослушная и целеустремленная личность, рухнули. Такой конец, вероятно, тоже был предсказуем.

Сидя на ступеньках библиотеки Лоу[12], я наблюдала, как пустеет кампус. Магнолии уже распустили свои хвосты и были похожи на жирных страусов. Мне не хотелось идти в свою одинокую квартирку. Когда-то я так хотела жить одна, отдельно от всех. Кто бы мог подумать, что в собственном уголке может стать так тесно и душно. Рядом со мной опустился сухощавый мужчина с кудрявыми темными волосами. Несмотря на теплую погоду, на нем были потертые башмаки, кожаная куртка на два размера меньше, чем нужно, с заклеенными скотчем швами, и рабочие брюки с манжетами.

– У тебя депрессия?

Поначалу я даже не поверила, что он обращается ко мне.

– Меня зовут Джош.

Всегда завидовала людям, которые могут представиться на вечеринке или собрании или вот так подойти к незнакомому человеку и сказать, мол, я такой-то. Я посмотрела на него повнимательнее и решила, что он на несколько лет моложе меня, то есть ему, наверное, двадцать три, а то и двадцать. В нем было что-то и от мальчишки, и от взрослого мужчины одновременно. Я понятия не имела, кто он такой, но меня к нему потянуло. Захотелось рассказать ему кучу разных вещей: что у меня есть сестра, которую я боюсь, что меня никогда не целовали и что наука – религия, которую я исповедовала, – отлучила меня от себя.

– Мне грант не дали…

– Что за грант?

– «Рецепторы дофамина D2 и связанные с ними цепи-регуляторы страха в миндалевидном теле».

– Переведи.

– В общем, это про страх, – объяснила я.

– Есть хочешь? – спросил он так, будто мы сто лет были знакомы.

– Да.

– А то я умираю с голоду.

Впоследствии я узнала, что Джош всегда был голоден. После того как он бросил учебу и лишился скидки в студенческой столовой, он питался объедками, как городская крыса, подбирая в столовых подносы с остатками еды. Мы зашли в «У Тома», популярную закусочную на Бродвее неподалеку от кампуса, и Джош заказал для нас обоих сэндвичи с сыром на гриле и кока-колу из сатуратора. Сделав большой глоток через полосатую соломинку, он объявил, что кока-кола из свежего сиропа – это нектар богов.

Джош сказал, что бросил университет, чтобы стать актером. Он был уверен, что обладает врожденным талантом, как Марлон Брандо. Джош вообще был фанатом Брандо, он много раз смотрел его фильмы и прочитал о нем все, что смог найти. Он признался, что купил свою кожаную куртку после просмотра «Дикаря».

– Как думаешь, какого роста был Брандо?

– Не знаю.

– Угадай!

– Шесть футов[13].

– Ха! Это так кажется из-за его внушительной внешности. Давай еще раз.

– Сдаюсь, говори.

– Пять футов и девять дюймов[14], как у меня! – Джош выпятил грудь ударил в нее кулаком.

Доедая за мной картошку фри, он сознался, что не сам бросил учебу, а был отчислен. Он успешно скрывал это от родителей, пока из деканата не пришло письмо об отчислении и счет за несколько просроченных учебников.

– Восемь поганых долларов с мелочью!

За обед в тот раз заплатила я, правильно поняв, что Джош на мели. Так же правильно я предположила, что у него не было собственного жилья и он ночевал у друзей и знакомых. Какое-то время он жил у своей девушки, Мэри Келли, пока ее соседи по комнате не ополчились на него. «Они решили, что я ей не подхожу! Им не нравилась, какую я музыку слушаю! А это были Talking Heads!» – оправдывался Джош.

Несколько недель мы встречались в кампусе, покупали хот-доги или сэндвичи и бродили по Морнингсайд-Хайтс и Гарлему. На углу Ленокс-авеню и 142-й улицы Джош показал мне, где раньше находился клуб «Коттон». Он знал все о расовой дискриминации и о выступавших в клубе чернокожих музыкантах – группе Дюка Эллингтона, Луи Армстронге и Каунте Бейси. Мы прогуливались по Страйверс-роу, где жили многие художники и лидеры «гарлемского ренессанса». Джош читал Лэнгстона Хьюза и У. Э. Б. Дюбуа. Я никогда о них не слышала. Подобрав на улице книгу о Гюставе Эйфеле, он принялся с азартом рассказывать о фигурных деталях из кованого железа на зданиях и мостах по всему городу. Я плелась рядом, с удовольствием внимая его монологам о дизайне и красоте. Он называл себя автодидактом[15]. Мне пришлось искать это слово в словаре.

Двигался Джош всегда как-то напряженно, наклоняясь вперед при ходьбе, словно в предвкушении чего-то захватывающего. Он показал мне ту сторону Нью-Йорка, о которой я и не подозревала: выкрашенную в розовый цвет кондитерскую, театры самодеятельности и цветочный квартал на рассвете, где выгружали похожие на гробы длинные деревянные ящики, из которых тянулись белые лилии и длинные гладкие ветви вербы. Джош был большим мастером находить выброшенную мебель, укромные уголки с граффити в стиле Баския, итальянские кафе, где жарили кофе в зернах и пекли печенье с кедровыми орешками. Как и Олли, он любил Армию спасения и благотворительную организацию «Гудвилл». Он мог появиться в синей моряцкой рубашке с нагрудником, куртке Неру и итальянской фетровой шляпе «борсалино». Все лето Джош носил кожаную куртку и фиолетовые кеды без носков. У него густо росла борода, и ему частенько приходилось бриться дважды в день. Он хвастался этим как признаком мужественности.

Джош дружил с группой бездомных, собиравшихся в дальнем конце публичной библиотеки, в отделе философской литературы; охранники их не трогали. Он называл их сборища Сократическим клубом и утверждал, что настоящие интеллектуалы – это они, а не изнеженные придурки, которые строят из себя профессоров Колумбийского университета. Я и восхищалась его свободой от предрассудков, и боялась, что он романтизирует кучку проблемных, сломленных людей.

Потом Джош начал у меня ночевать, уверяя, что это временно. Моя крошечная квартирка находилась в красивом кирпичном доме на Риверсайд-драйв; высокие ступени вели к величественной двери из красного дерева с рифленым стеклом под старину. На отполированной до блеска латунной табличке рядом с кнопками были выбиты фамилии жильцов. У моей кнопки было написано «Шрек» – ошибка, которую я так и не удосужилась попросить исправить. Некогда просторные комнаты здания были поделены на крошечные студии. Чтобы сэкономить пространство, я купила односпальную кровать. Она называлась «монашеской», и я вполне осознала точность этого названия лишь тогда, когда мою келью впервые посетил официальный представитель мужского пола – Джош.

– Это здесь ты спишь? – только и произнес он.

Да, Сестра Эми здесь спит. Моей единственной роскошью была зеленая бархатная кушетка с кленовыми ножками, которую я нашла на блошином рынке. Все остальное – простенькая стандартная мебель, включая корзину для белья из ротанга, в которой одежда все время застревала. Окно было забрано массивной черной решеткой, а рама держалась в открытом положении, только если я подпирала ее стопкой учебников. На кухне имелся мини-холодильник и плита с одной действующей конфоркой. Большую часть зимы я питалась супом и консервами – Олли называла этот рацион «бомжественным». Я терпеть не могла ходить по ресторанам в одиночку.

Трудно сказать, когда Джош полностью перебрался ко мне, но квартира быстро заполнилась книгами по искусству и актерскому мастерству, картинами народного творчества, массивными ресторанными кружками и тарелками из заведения, где он немного поработал помощником официанта. После похода на выставку Ван Гога в Метрополитен он покрасил стену на кухне в лазурный цвет и поставил возле нее кувшин с подсолнухами. Он нашел на свалке подиум для аукциониста, отделал его искусственным мрамором и превратил в подставку для словарей. Спал он на кушетке и каждое утро демонстративно аккуратно складывал простыню и одеяло.

Я советовала Джошу записаться на курсы актерского мастерства. Он прослышал об экспериментальной школе, которой руководил человек по имени Артур Инглиш, самопровозглашенный авторитет и борец с авторитетами. Артур считал, что для того, чтобы достичь аутентичности, нужно подавить свое эго, и давал ученикам всякие упражнения, типа катания по полу, первобытных криков и раздевания догола. Мне все это показалось сомнительным, но Джош уверял, что Артур учит дельным вещам, а его занятия действительно преображают. «Тут вся штука в том, чтобы по-настоящему обнажить себя, – объяснял он, – а не просто раздеться догола».

На мой день рождения Джош повел меня посмотреть на шоу кружащихся дервишей. Я хотела заплатить за билеты, но он отказался.

– Это за мой счет, Шред. Я твой должник!

Тема финансового дисбаланса между нами прозвучала впервые, и я растерялась. У меня не было ощущения, что мной пользуются; я платила (ну, папиными деньгами), а Джош менял мою жизнь.

– Лучшие места здесь, – указал он, когда мы поднялись на последний ряд балкона. – Отсюда видна вся сцена.

Дервиши сначала двигались медленно, потом начали кружиться, набирая скорость. У меня было такое чувство, что мое тело поднимается, как в невесомости, словно Вселенная перевернулась – примерно так я представляю себе ощущение выхода из тела. Когда все закончилось, я продолжала сидеть в ступоре, не в силах пошевелиться. Зрители аплодировали стоя, топали, кричали «браво», Джош улюлюкал и свистел. Когда включили свет, он уселся обратно и положил руку мне на шею. Я вздрогнула, как будто меня укусил слепень.

После возвращения домой, уже посреди ночи, Джош перебрался ко мне в постель и обвил меня своим обнаженным телом. Мне хотелось раскрыться, как разворачивались широкие белые юбки танцоров, но я боялась изменить условия нашей дружбы и боялась потерять девственность. С годами я стала еще более ранимой. Работая в лаборатории, я случайно услышала, как один ассистент сказал другому, что мне нужно с кем-нибудь переспать. В этой обидной фразе было много правды. Как-то я слушала радиоинтервью с женщиной-участницей французского Сопротивления. У нее в жизни было много романов. «А для чего еще дана жизнь? – говорила она с пресыщенным видом. – Ни разу в жизни не позаниматься любовью – все равно что вернуть подарок, не раскрыв его». Коробка, обернутая золотой бумагой и украшенная золотыми лентами, мерцала на дереве мечты.

Я повернулась к Джошу и поведала ему свою тайну.

– Ты шутишь, конечно? – рассмеялся он.

– Не смейся.

– Да что ты, перестань. Я думал, у тебя была сотня любовников.

– Лжешь.

– Ладно, ничего страшного, – вздохнул Джош. – Можно и без этого.

Внезапно меня охватило подозрение, что Джош никогда не учился в Колумбийском университете, что не было никакой Мэри Келли, никакого Артура Инглиша. Что это за фальшивое имя такое – Артур Инглиш? И что за спектакль мы разыгрываем сейчас? Джош не был моим парнем. Он был моим, как сказал бы отец, нахлебником. Всплыли воспоминания о прошлых унижениях. «Поешь говна, Шред». Джош ретировался на кушетку. Я повернулась лицом к кирпичной стене. Та насмешливо щерилась всеми своими рытвинами.

Примерно раз в две недели мы встречались с Кирой в Венгерской кафе-кондитерской на Амстердам-авеню. После отмены помолвки Кира занялась тем, что она называла сексом в отместку: переспала с одним из приятелей Курта по регби, одним женатым профессором с кафедры классической музыки и с каким-то человеком, с которым познакомилась в очереди к кассе в супермаркете. Кира сказала, что секс с людьми, в которых ты не влюблена, дарит ощущение свободы.

Я поинтересовалась, не возникала ли у нее мысль сходить к психотерапевту.

– Я лучше упьюсь до смерти, – рассмеялась Кира.

Набравшись смелости, я проговорила то, что чувствовала:

– Ты выглядишь по-настоящему несчастной.

Бравада Киры тут же испарилась.

– Да, я разрушила свою жизнь из-за какого-то придурка.

Ари заходил вернуть ей ключи и еще кое-какие вещи.

– Там оказалось все, что я ему дарила… Что со мной не так? – спросила она со слезами в голосе и провела пальцами по глазам, чтобы не расплакаться и не испортить макияж.

– Ты помиришься с Ари, – попыталась утешить ее я.

– Правда? – Кира вытаращила глаза, словно я была гадалкой с хрустальным шаром.

– Да, но при одном условии…

На лице Киры отразилось нетерпение; она была готова на все.

– Сходи к психотерапевту.

– Ха-ха! Подловила. Черт его знает, может, и стоит…

Когда принесли счет, Кира быстро взяла его и сказала:

– Я плачу.

– Давай пополам.

– Нет-нет. – Она полезла в сумочку и достала из кошелька двадцатку. – Ты мне обходишься дешевле, чем любой психотерапевт.

– Спасибо.

– А как насчет тебя?

– Что насчет меня?

– Когда ты наконец с кем-нибудь переспишь?