В автобусе до Леонии, штат Нью-Джерси, мы держались за руки. Мы направлялись на выпускной вечер: сестра Джоша окончила университет. Он ехал домой в первый раз после того, как его отчислили, и всю дорогу волновался. Его сестра уже получила высокооплачиваемую работу в консалтинговой фирме, а двоюродные братья и сестры неплохо зарабатывали, продавая страховки, импортируя автомобильные запчасти и снимая обучающие видеоролики. Стараясь его утешить, я говорила Джошу, что он один в семье занимается чем-то по-настоящему творческим.

В качестве гостинцев я привезла пирожные и розовую герань в глиняном горшочке. Мать Джоша одобрительно поворковала и обняла меня. Она, конечно, думала, что раз уж мы живем вместе, то я его девушка. Отец Джоша не потрудился встать со своего шезлонга. Он назвал сына девчонкой, когда тот отрастил длинные волосы, назвал его педиком, когда тот проколол себе ухо. А теперь, когда Джош вылетел из универа, отец стал звать его тупицей.

Сестра Джоша выглядела как его женская версия; их можно было принять за близнецов. «Мы полные противоположности, – только и сказал о ней Джош, впрочем, потом добавил: – Она стерва».

Пообещав вернуться через минутку, он скрылся в своей детской спальне. Его мать засы́пала меня вопросами о моей семье. Я рассказала, что отец живет во Флориде, а мать – в Коннектикуте, но в настоящее время она в круизе вокруг мыса Горн.

– Они в разводе?

– Да, – ответила я и почувствовала, как напротив моего имени поставили черную меточку.

– В каникулы тебе, наверное, тяжело бывает…

– У вас тут здорово, – сменила тему я, отчаянно желая, чтобы Джош скорей вернулся.

– У тебя есть братья или сестры?

– Нет, одна я, – солгала я. Врать было противно. Казалось, из-за дивана вот-вот выскочит Олли с криком: «Не торопись, сестренка!»

Нащупав дверную ручку, я скрылась в спальне Джоша, где теперь стояли швейная машинка и коробка с катушками ярких ниток. Джош лежал на кровати. Он похлопал рукой рядом с собой. Я тоже легла на спину, и мы уставились в потолок. На потолке было пятно цвета некрепкого чая. Джош повернулся на бок и провел пальцем по моему лицу – как секундная стрелка прошла по циферблату.

– Спасибо, что приехала сюда.

– Ты от меня сбежал!

– Я его ненавижу, – вздохнул Джош.

Я повернулась к нему всем телом и увидела на его лице отчаяние. Какое-то время мы лежали неподвижно, потом Джош протянул руку и медленно провел по изгибу моего тела, скользя от груди к бедру. Мне стало тепло, я глубоко втянула воздух. Дверь приоткрылась, и я ахнула от испуга. В комнату вошел кот, осуждающе фыркнул и вышел обратно. Я закрыла глаза, и мы поцеловались. То ли потому, что нас здесь считали парой, то ли потому, что находиться вместе в детской спальне Джоша казалось запретным, словно мы были еще старшеклассниками, мы еще раз поцеловались, потерлись друг о друга телами. Я почувствовала эрекцию Джоша под брюками и сняла свитер. Он запер дверь, затем снял с себя рубашку, а с меня обувь.

– Все нормально?

Я кивнула, и он стянул с меня колготки, чуть не упав при этом навзничь. Потом достал из комода презерватив. Теперь Джош был сосредоточен и полон решимости. Он коснулся моих грудей и застонал. Он поцеловал их, поцеловал мой живот, приподнялся надо мной, поласкал меня пальцами и вошел. У меня выгнулась спина, так что лопатки коснулись друг друга. Я казалась себе самой Крылатой Никой, без головы и с огромными сломанными крыльями. Мне хотелось держать Джоша в себе, как бы ни было больно при этом. Мне хотелось всю оставшуюся жизнь плыть навстречу тем бурным волнам, которыми был он. Джош мягко отстранился от меня и поцеловал в брови.

– Как впечатление, Шред?

Нам с Джошем следовало остаться друзьями. Мы словно бы за одну ночь стали супружеской парой: ссорились из-за немытой посуды, незакрытого тюбика зубной пасты, незастеленной постели. Иногда мы ловили себя на этом и смеялись. Порой Джош после секса спрашивал, кончила ли я, а я не знала, что ответить; честное слово, я понятия не имела.

Мне нужно было найти работу. Мне нужно было, чтобы Джош нашел работу! Иногда мне хотелось вернуть себе жизненное пространство; вдвоем в моей крохотной квартирке было тесно. Джош натащил в дом много всякого хлама: одежду, лампу в форме журавля, сломанную соковыжималку.

Нужно было либо вернуться в институт, либо официально уволиться. Я продолжала обналичивать ежемесячно приходившие от отца чеки, но не признавалась ни ему, ни маме, что фактически бросила научную работу. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мне было отказано во всех грантах, а я все еще колебалась.

Джош вернулся домой с коробками китайской еды и «Виллидж Войс»[16]. Мы уселись на пол, разложили вокруг объявления о вакансиях, стали есть и искать работу. Нашли кучу подходящих вакансий для Джоша и ровно ноль для меня. Потом Джош включил Вана Моррисона, и мы стали медленно танцевать под «Crazy Love». Вдруг, неожиданно для себя самой, я расплакалась. У меня было предчувствие, что наши отношения подходят к концу. Джош обнял меня крепче; мы стояли, прижавшись телами, обхватив друг друга руками и еле двигаясь, как подростки на школьных танцах.

Песня закончилась, но мы продолжали стоять в обнимку, прижавшись лбами, не в силах оторваться друг от друга.

Джош устроился мойщиком посуды в закусочную «Эмпайр Дайнер» и познакомился там с официанткой по имени Эллен. Она тоже хотела стать актрисой, и на нее произвело впечатление, что Джош учился у Артура Инглиша. Она знала, где идут прослушивания и посоветовала ему сходить. Они часами простаивали в очереди, чтобы хоть на несколько минут попасть к режиссеру по кастингу. Возвращаясь домой, Джош рассказывал об этом процессе всякие кошмары. С его слов, это было как «День сурка», только хуже. Отказ его обессиливал, а Эллен отличалась характерным для жителей Среднего Запада безумно позитивным отношением к жизни. Она верила, что аффирмации – ключ к успеху и перед прослушиванием нужно много раз повторить себе, что ты получишь эту роль. А еще Эллен была очень организованной. Она пробегала по четыре мили в день, ухаживала за лицом и, если случалась хорошая неделя в плане чаевых, брала уроки чечетки и пения. Поглядев на ее целеустремленность и собранность, Джош начал думать, не бросить ли ему попытки стать актером. Я напомнила ему, что он ходил на прослушивания не дольше месяца, а в одночасье никто не раскрывается.

– У Брандо сразу получилось. Ну, или почти.

– Не сдавайся, – говорила я, хоть и не была уверена, что у Джоша имеется талант; монологи он запоминал с большим трудом. Однако под влиянием Эллен он начал бегать по парку и делать по утрам по сто приседаний и отжиманий. Теперь он проводил меньше времени дома, допоздна тусуясь с новыми друзьями из закусочной, начинающими актерами и писателями, которые кормились чаевыми и экзотическими надеждами. Хотя мне, в общем-то, нравилось оставаться дома одной, я расстраивалась и беспокоилась, когда Джош задерживался до двух-трех часов ночи. Это вызывало в памяти Оливию, которая уходила из дома через окно спальни и возвращалась на рассвете. Я пыталась чем-то занять себя: просматривала объявления о приеме на работу, отбирала книги на продажу, размораживала обледеневший зев маленькой морозилки. Сдала в ремонт сапоги, проверила зрение у окулиста и заказала себе новые очки с круглыми стеклами в тонкой золотой оправе. Джош похвалил покупку:

– Что-то среднее между Джеймсом Джойсом и Джоном Ленноном.

– Лестная оценка.

– И ты выбрала их без меня.

– Тебя как-то не случилось поблизости, – огрызнулась я и тут же пожалела об этом.

Несколько недель спустя Джош позвонил с очередного прослушивания; он хотел мне что-то рассказать. В его голосе слышалось волнение, и я подумала, что у него наконец что-то получилось. Мы встретились в одном из любимых мест Джоша, «Брассери», баре с широкой деревянной стойкой, где подавали обжаренный нут в маленьких глиняных чашечках. Когда Джош по обыкновению быстро прикончил свою порцию, бармен предложил повторить, но Джош по-мальчишески вывернул карманы наизнанку, показывая, что у него нет ни гроша.

– Что происходит?

Джош опустил глаза, не в силах встретиться со мной взглядом.

В конце концов он все выложил: когда Эллен получила роль Лоры в «Стеклянном зверинце»[17] на Бродвее, они на радостях напились, и Джош остался у нее.

– И ты с ней переспал.

– Получается, так.

– И ты спал с ней все это время.

– Типа того.

– То есть ты теперь с ней?

Так оно и оказалось. Эллен уволилась из закусочной и начала репетировать полный рабочий день; Джош переезжал к ней.

Он сказал, что не знал, как мне об этом сообщить.

– Ну вот, теперь я в курсе.

– Я не хотел сделать тебе больно, Шред.

– А мне не больно, – произнесла я злее, чем хотела, пытаясь переварить эту новость.

Джош перевернул свою чашечку вверх дном и подвигал ее по стойке бара, как в игре в наперстки. Я не хотела выглядеть жалкой и в каком-то плане была даже рада за него. Я давно поняла, что мы, в общем-то, не пара. Потом мы, как полагается в таких случаях, поклялись остаться друзьями. Джош осторожно снял с меня очки, как будто собирался поцеловать, но вместо этого подышал на линзы и тщательно их протер.

Шумихи от моего официального увольнения из института было не больше, чем при аннулировании кредитной карты. На следующий день, вечером, чтобы ни с кем не пересечься, я отправилась в лабораторию, чтобы забрать свои вещи и сдать удостоверение и ключ-карту. Из лаборатории доносились знакомые звуки ночной жизни, возня и царапанье. На пластиковом стуле сидел и спал, откинув голову и раскрыв рот, студент-старшекурсник Джек, обязанностью которого было чистить клетки, кормить и поить грызунов. Когда я вошла, он вскочил и извинился, сказав, что просто на секунду закрыл глаза:

– Прошу прощения, очень, очень извиняюсь.

– Все в порядке. Я и сама пару раз так засыпала, – слабо улыбнулась я.

– Спасибо! Спасибо!

– Без проблем.

– Мне никак нельзя потерять эту работу.

Тогда я поняла, что он боится меня как надсмотрщицы, злой стервы с недотрахом.

– Можешь расслабиться, я никому не скажу.

– Благодарю.

– Не за что.

– Это правда, что ты уходишь? – поинтересовался Джек. Я не знала, что слух о моем уходе уже пронесся по лаборатории: Великая Эми Шред снялась со своего насеста. Я убеждала себя, что мне все равно, кто об этом узнает и какой будет официальная формулировка, но теперь, разговаривая с Джеком, я до конца осознала, что отказываюсь от всего, над чем работала. Мне больше нечего было терять.

– А тебе какое дело? – спросила я немного кокетливо.

Он провел пальцами по своим волосам, они легли в точности на прежнее место. Будь на моем месте Кира, они с Джеком уже занимались бы сексом прямо на полу лаборатории, под одобрительные вопли крыс и мышей в клетках, как под щелканье пальцев доктора Саймона и его сотрудников.

Я собрала свои вещи в приготовленную коробку. Все они аккуратно в ней разместились: лабораторный халат, защитные очки, тетради. Я забрала табличку со своим именем, электрический чайник и кружку с изображением Марии Кюри – подарок Джоша.

– Помочь? – предложил Джек, заходя вслед за мной в лифт.

– Не надо, спасибо.

– Точно? – Он все-таки забрал у меня из рук коробку. – Не хочешь выпить пива?

– С тобой?

– Я так понимаю, это – «да».

Выпив немного в местной забегаловке, мы отправились к нему домой и начали целоваться. Джек достал нераспечатанную упаковку презервативов.

– Смотрю, ты часто ими пользуешься.

Он протянул мне упаковку.

– Открой, пожалуйста, у меня ногтей нет.

Трусы его выглядели на три размера больше, чем нужно, ноги казались худыми, как палки, грудь впалой. Но ему удалось надеть презерватив и снять с меня очки, пока я расстегивала лифчик и стягивала трусики. «Так вот что я упустила, – сказала я себе, – глупые, неуклюжие, полупьяные ночные встречи с парнями из колледжа». Я быстро поняла, что на самом деле у меня больше опыта, чем у него, и помогла ему успокоиться. Потом мы повторили. На этот раз Джек был более уверен в себе, да и я почувствовала себя свободнее, смелее.

– Ты восхитительная, Шред, – пробормотал он и уснул.

Я ушла из его комнаты, забрав все, что осталось от моей прежней жизни. Мне не терпелось позвонить Кире. Она уверяла, что после ухода Джоша мне нужно как можно скорее позаниматься сексом с кем-нибудь другим; мол, это единственный способ покончить с отношениями. Мне это казалось нелепым, но в чем-то она оказалась права. Мы встретились на нашей любимой скамейке в Риверсайд-парке, и я за рогаликами и кофе рассказала, как провела ночь.

– Ты совратила Лаборанта! – торжественно произнесла Кира, подняв бумажный стаканчик кофе в честь этого события.