Мои родители пришли к соглашению: никаких отчаянных звонков, никаких поисков. Олли уехала из дома на своей машине, захватив кое-что из одежды (в числе прочего новые кроссовки «Найк» с красной фирменной эмблемой, которые папа купил ей в подарок по случаю возвращения домой, как будто она все еще занималась бегом). Плюс наличные из папиного кошелька и маминой сумочки и мою заначку серебряных долларов.

Впоследствии она оправдывалась тем, что это была просто компенсация за то время, которое у нее украли, упрятав в Это Учреждение. Олли так никогда и не простила этого родителям. На вопрос, получила ли она что-нибудь от пребывания там, она ответила: «Ни хрена». Пробыв дома два месяца, она плюнула на лекарства и уехала, не попрощавшись. А родители считали, что это они потратили два года жизни, мотаясь в больницу и обратно, выручая ее из беды, пытаясь ей помочь. Им это надоело.

– Вот, значит, как, – подытожила я. – Она уехала, и нам все равно.

– Не совсем так, Эйкорн, – возразил папа.

Я в ужасе представляла себе, как неприкаянная Оливия бесцельно бродит по улицам города, выкрикивая непристойности, или как ее хватают в баре и душат в переулке.

– А как тогда?

– Ей в следующем году исполнится двадцать один год, – сказал отец.

– Это ее выбор, быть частью нашей семьи или нет, – добавила мама.

В течение следующих нескольких лет Олли время от времени давала о себе знать. Мы навсегда запомнили эти звонки в четыре утра, когда небо затянуто черными облаками, когда, еще не коснувшись ногами пола, ты уже знаешь, что тебе вот-вот сообщат какую-нибудь ужасную новость, и спросонок по-детски надеешься, что все обойдется, если не поднимать трубку. Олли звонила из изолятора временного содержания, или из какого-нибудь приюта, или из комнаты охраны универмага после очередной неудачной кражи. Или сидя на корточках на заброшенном складе где-нибудь в Портленде. Или в Эль-Пасо. Или в Детройте. Когда телефон звонит среди ночи, хороших новостей не жди; и всегда оказываешься не готова услышать простой, но жуткий вопрос: «Это семья Шред?»

Страшно было и то, как быстро мы вернулись к своим привычным занятиям. Мама – к игре в бридж и теннис, а папа – к работе и гольфу; только теперь он стал гораздо реже бывать дома. Мама жаловалась на его отлучки, но что толку: каждый из нас в целях собственного спокойствия отгородился от остальных. Поначалу я пыталась понять, что же из этого всего получится. Неужели мы так и не соберемся поговорить об Олли? Порой я со стыдом пополам надеялась, что она умрет и нашему горю придет конец.

Сама я большую часть времени упорно шла к одной цели: закончить школу лучшей в классе. Но Роланд Брафф опередил меня на один процент, и прощальную речь от имени выпускников 1978 года произносил он. Я не хотела идти на выпускной, но мама сказала, что об этом не может быть и речи.

– Все эти годы мы платили не за то, чтобы проигнорировать такой важный день, – заявила она, надевая яркий наряд и жемчужные украшения. – Мы уже пропустили один выпускной. Я не собираюсь пропустить еще один.

– Пожалуйста, не заставляй меня туда идти! – умоляла я.

– Шреды – не какие-то жалкие неудачники, – отрезала мать. – Быстро одевайся!

Сидя среди будущих юристов и инвест-банкиров Америки, я слушала, как Роланд произносит заготовленную речь. Осенью я собиралась в Колумбийский университет и готовилась к летней стажировке в биологической лаборатории. Я стояла на пороге настоящей, взрослой жизни. Все, чего мне хотелось, – чтобы здесь появилась Олли и посмотрела, как я получаю диплом, чтобы она обняла меня за плечи под большим тентом, где собирались выпускники и их близкие – сфотографироваться, сбросив мантии, и обняться на прощанье.

Выпив для порядка чая со льдом и поев клубники в шоколаде, я уговорила родителей отвезти меня домой. Тогда я не знала, что последнюю в жизни фотографию, на которой мы все втроем, сделает парень в ярком жилете, расставлявший машины на парковке. Он жестом указал нам встать поближе друг к другу: «Скажите: сыр!» Было душно и тяжело, и мы скорее не улыбнулись, а вымученно скривились. Никто из нас не заговаривал о ней в тот день, но она незримо присутствовала, моя сестра-тень.

Через два дня после того, как я поступила в университет, родители усадили меня за стол и объявили, что они разводятся.

– Отлично выбран момент, – произнесла я дрогнувшим голосом.

– Мы хотели, чтобы ты закончила школу и хорошо провела лето, – объяснил папа.

– И что будет дальше?

– Это была не моя идея, – сказала мама.

– Ничего, – ответил отец. – Все будет хорошо.

Раньше мне казалось, что они ссорились в основном из-за Олли, но теперь я поняла, что она скрепляла их союз. Без нее брак распался. Без скандалов и огласки были наняты адвокаты и оформлены документы о разводе. «Большего я не прошу», – приговаривала мать, хотя ей и так достался дом и приличные алименты. И за мое обучение платил папа, без вопросов. В день, когда наша семья официально прекратила существование, мы договорились сообщать друг другу, если Олли даст о себе знать. Наши телефонные разговоры долгое время начинались одинаково: нет ли от нее каких-нибудь известий? В конце концов, мы перестали задавать друг другу этот вопрос.

В надежде стереть все следы своей прошлой жизни я выбросила из комнаты много сугубо личных вещей. Выбросила полутораметровую цепочку из оберток от жевательной резинки, на сборку которой ушли годы. Зимние штаны, в которых я, по словам Олли, была похожа на гигантский коврик. Кубик Рубика и коллекцию драгоценных камней из Музея естественной истории. Олли забрала себе из нее аквамарин. «Это мой камень по гороскопу», – объяснила она, как будто это давало ей право на него. Оставила я только коллекцию разных безделушек, лежавших в коробке из-под обуви: фуражка умершего от лейкемии мальчика-кларнетиста, брелок с золотой звездой, мышка из зверинца доктора Сэлинджера. А еще там в белоснежном носовом платке с вышитыми инициалами моего отца лежал белый медвежонок, которого мама привезла с фьордов для Олли. Я забрала его себе. Олли, как я и предполагала, так о нем и не вспомнила.

* * *

Через несколько недель после нашего заселения в общежитие моя соседка по комнате Тина Валор переехала в комнату к своему парню. С ее отъездом угасли мои надежды хоть с кем-нибудь подружиться. Оставшись одна в комнате, я слушала, как веселятся под музыку мои соседи по общаге. Мне отчаянно хотелось присоединиться к ним, потанцевать, завести новых друзей. Вместо этого я возвращалась из библиотеки в пустую комнату и до поздней ночи сидела за учебниками при свете настольной лампы, отрешенно грызя фисташки.

Первой на это обратила внимание староста этажа Джен. А может, она просто первая об этом сказала.

– Отчего это у тебя губы позеленели? – спросила она, когда мы поднимались вместе в лифте. Моя рука невольно метнулась к губам, но я почти сразу догадалась, в чем причина. Мне-то казалось, что бледно-зеленый ореол вокруг моих губ почти незаметен и никто не обратит на него внимания.

– Это от фисташек, – ответила я со стыдом.

– Ой, слава богу. Я испугалась, думаю: вдруг это тиф! – рассмеялась Джен. Мы поднялись на свой этаж, и Джен уговорила меня зайти к ней на чашечку чая.

Ее комната была увешана постерами и репродукциями: «Кувшинки» Моне, «Роллинг Стоунз», «Близнецы» Дианы Арбус. У Джен имелся богатый ассортимент чая и большая коробка бумажных салфеток. Она изучала психологию и играла в волейбол на межфакультетских соревнованиях. Она сказала, что за работу старостой ей платят стипендию и предоставляют бесплатное проживание и питание, но тут же добавила, что она бы занималась этим и бесплатно.

– Я хочу стать подростковым психологом, – объяснила Джен.

– А, мы для тебя подопытные кролики, – попыталась пошутить я.

– Да все мы этим занимаемся.

Джен насыпала заварку в чайник и залила кипятком из электрического чайника. Комнату заполнил запах ромашки. Джен обхватила кружку ладонями и спросила, не скучаю ли я по дому.

– Немножко, – выдавила я, покривив душой. На самом деле вдали от Нью-Хейвена и нашего опустевшего дома я испытывала только облегчение.

– Как учеба? Справляешься?

– Да. – Я только учебой и занималась.

– Уже подружилась с кем-нибудь?

– Да, – еще раз солгала я.

– У тебя никогда не возникало желания сделать с собой что-нибудь нехорошее?

Тут я поняла, что все эти вопросы – психологический тест.

– Н-нет, – пролепетала я. – Не то чтобы…

Я не хотела ничего с собой делать. Я хотела бы стать кем-то другим. Но моего неуверенного тона было достаточно, чтобы Джен забеспокоилась. Она убедила меня разрешить ей записать меня на прием к местному психологу.

– Приятно бывает с кем-нибудь поговорить, – объяснила она.

Моя мать верила в брак так же, как некоторые верят в Декларацию независимости. Она полагала, что, добросовестно выполняя свои обязанности, будет вознаграждена достоинством жен и вдов, доживающих свой век в опустевшем доме. Она готова была, когда придет час, вести моего отца подбирать ему ортопедическую обувь на липучках. Она бы проследила, чтобы в конце он получил нужное количество морфия, а после похорон забрала бы его вещи из шкафчика в загородном клубе.

В своем кругу только она развелась и так не вышла замуж второй раз; развод для нее стал многоуровневым унижением. Отношения ее родителей, как она поняла, повзрослев, были лишены любви; их связывали экономические трудности и чувство долга. У них была своя химчистка; дедушка был измучен непосильной работой, у бабушки пальцы преждевременно скрючились от артрита из-за того, что она целый день застегивала и расстегивала рубашки. В детстве мама любила копаться в том, что ее родители называли «брошенками» – в вещах, которые люди забывали вынуть из карманов одежды: ключи, серьги, зажимы для денег, губные помады. Бланки для ставок на скачках, зажигалки, визитные карточки, пуговицы. За годы работы ее родители собрали сотни долларов мелочью, которую хранили в пятигаллонных баках, получивших название «копилок» и «пенсионного фонда». Клиенты не всегда забирали одежду из химчистки, и бабушка раз в год жертвовала ненужные вещи в благотворительный фонд. Вот почему мою маму так раздражало, что Олли закупалась в Армии спасения (хотя прямо об этом она не говорила).

Мама твердо решила выйти замуж по любви и нашла в моем будущем отце все, о чем только могла мечтать: кормильца, идеального отца, высокого, красивого и воспитанного мужчину. Они познакомились на танцах и проговорили всю ночь. Мама рассказывала, что, когда он довез ее до дома и коснулся ее локтя, помогая выйти из машины, ее словно током ударило: «Вот тогда-то и понимаешь, что это оно».

Через полгода они поженились, а еще через год родилась Олли. Когда на свет появилась я, мы переехали из городской квартиры в частный дом с участком и хорошей школой неподалеку. С помощью Аниты Вормер, консультанта по дизайну, с которой папа познакомился на выставке в Бостоне, он превратил унылый лесосклад в яркий магазин-салон. Самым быстрорастущим в строительном бизнесе был сегмент «сделай своими руками», и Анита Вормер стояла в его авангарде, постоянно привлекая производителей и дизайнеров к поиску новых идей и материалов. Она собирала макеты комнат, украшала их занавесками, ковриками и цветочными горшками и устанавливала красивое освещение. Я любила играть в них, как в кукольных домиках.

Мои родители даже не ожидали, что дела пойдут так хорошо. Денег хватало, чтобы и самим нанять декоратора. Мама часами рассматривала образцы обоев и тканей. Анита помогла ей со вкусом оформить плиткой террасу во внутреннем дворе. Они подружились и часто пошучивали на папин счет. У него руки-крюки! У него плохая память на лица! Он целиком кладет в рот яйцо всмятку!

После развода моя мать перестала встречаться с подругами: она не хотела, чтобы ее жалели. Она презирала роль одиночки в компании и отказывалась от приглашений семейных пар. Она решила справляться с бытовыми делами в одиночку: оплачивать счета, платить налоги, менять лампочки, но главным образом как-то заполнять свободное время. Она начинала день с двухмильной прогулки, в любую погоду. Затем следовали домашние дела и визиты к врачу, чтение почты, шоу Фила Донахью и новости по телевизору. В пять часов вечера она позволяла себе выпить виски со льдом. Это облегчало ей переход от раннего вечера к позднему, который превратился в самую грустную часть дня. Раньше мама говорила, что это ее самое любимое время: когда она чистит картошку или морковь у кухонной раковины, глядя, как небо понемногу темнеет, а деревья сверкают медью в лучах зимнего закатного солнца. Она называла это «время вот-вот». Дети вот-вот доделают уроки, ужин вот-вот будет готов, папа вот-вот будет дома. Теперь примерно в это время я обычно звонила матери. Она называла это «контрольный звонок», правда, я не очень понимаю, кто кого контролировал. Возможно, помимо прочего, мы таким образом изливали свое беспокойство о пропадавшей неизвестно где Олли.

– Эх, вот бы сейчас поучиться опять в колледже, – время от времени говорила мама.

– Так почему бы не поучиться годик-другой? – подшучивала я.

– Теперь уже поздно.

– Может, тебе стоит попробовать заняться чем-то новым?

Но моя мать не хотела ничего нового. Ей хотелось жить по-старому, как раньше. Разговаривая со мной по телефону, она часто слушала вполуха, параллельно разгадывая кроссворд из утренней газеты.

– Пышка, как будет «небольшой музыкальный ансамбль» из шести букв?

Насколько я теперь понимаю, папин роман с Анитой Вормер начался, когда я заканчивала седьмой класс. Последний день занятий был укороченным, и отец обещал сводить меня пообедать вдвоем. Но когда к машине подошла Анита, одетая в шифоновую блузку с шарфиком в тон, повязанным вокруг шеи, как у стюардессы, с сумочкой в одной руке и кардиганом, переброшенным через другую, я поняла, что она поедет с нами. Я неохотно уступила ей переднее сиденье. Папа велел мне вести себя хорошо, хотя я уже и так перебралась назад.

Ресторан «Ланчи от Луи», расположенный в маленьком обветшалом кирпичном здании с красной дверью и красными ставнями, славился в Нью-Хейвене тем, что там изобрели гамбургер. Там всегда было полно посетителей. Пришлось немного подождать, но папа с Анитой решили, что оно того стоит. Когда отец вспомнил, что там принимают только наличные, Анита достала кошелек со словами: «И вот так каждый раз». Каждый раз? Во время еды несколько капель соуса из гамбургера вытекло папе на подбородок, и Анита у меня на глазах вытерла их салфеткой.

Остаток дня до возвращения домой я провела у отца на работе. Он сидел за своим столом и просматривал проекты, а Анита, примостившись на краешке, подавала ему бумаги на подпись. После ее прихода в бизнес доходы выросли в четыре раза; папа приписывал это ее энергии и креативности. «Эта женщина работает как лошадь, – говорил он. – А какая дальновидная!» Анита предложила мне посмотреть новые витрины, но я отказалась, устроилась на табурете за кассой и принялась в третий раз читать прихваченную с собой книгу Диккенса «Большие надежды».

Вскоре через служебный вход в офис ввалился Мэнни, один из водителей папиных грузовиков, и сказал мне, что я скоро ослепну. Очень смешная шутка. Мэнни отсидел в тюрьме за кражу с лесосклада, но папа дал ему второй шанс. «Вот такой у тебя отец», – с гордостью повторяла мама. А еще он оплатил секретарше лечение от рака. Когда один из продавцов проигрался на ипподроме, папа предоставил ему беспроцентную ссуду, чтобы тот мог выплатить долги. А когда у одного из водителей умер пятимесячный ребенок, папа оплатил похороны, поехал на кладбище и смотрел, как опускают в землю крошечный гробик. Я относилась к своему отцу как к богу, вплоть до того самого дня, когда Анита Вормер стерла у него с подбородка соус от гамбургера.

Мэнни спросил, не хочу ли я помочь ему вымыть грузовик. Я была рада выбраться на солнечный свет и как-нибудь развеяться. Грузовик был доверху загружен досками два на четыре дюйма, скрепленными огромными ремнями. Колеса, покрытые коркой грязи, были высотой с Мэнни. Проходивший мимо другой водитель пошутил, мол, у Мэнни новая подружка. Я густо покраснела. Мэнни размотал огромный шланг, направил его на шины и открыл кран. Вода ударила по резине со взрывной силой, комья грязи разлетались во все стороны, как метеоритный дождь.

Мэнни спросил, не хочу ли я подержать шланг.

– Да как-то не очень.

– Давай попробуй.

Напор в этом шланге был в миллион раз мощнее, чем у нашего садового, и он выскочил у меня из рук, разбрызгивая воду во все стороны. Мэнни, обняв меня, помог мне удержать его. Мой топ промок, и я боялась, что он увидит лифчик у меня под футболкой. Мы вместе нацелили шланг на большие комья грязи, как заливают воду в рот клоуну на окружной ярмарке – игра, в которой Олли никогда не проигрывала. Она садилась на табурет, клала доллар на прилавок, упиралась каблуками и не двигалась с места. В этом и был секрет. Она не отшатывалась, и я сияла от гордости, когда раздавался сигнал и ведущий объявлял: «У нас есть победитель!»

Мне в спину упиралось что-то твердое, настойчиво и неприятно. Папин менеджер Майк, случайно выйдя во двор, увидел, что Мэнни меня обнимает. Майк был одним из тех молодых людей, которым с детства не хватало отца и с годами они привязывались к моему – мужчине, которому не хватало сыновей. Он выключил воду и оттолкнул Мэнни.

– С тобой все в порядке, девочка?

Член Мэнни был первым, но не последним мужским хозяйством, приложенным ко мне сзади. В зрелом возрасте меня это даже смешило: как в дверь постучались. Майк загнал меня в офис, и я обсушилась как смогла в дамской комнате.

Когда мы вернулись домой, мама устроила мне допрос по поводу забрызганной грязью одежды. Я сказала, что помогала Мэнни мыть грузовик. Мать отругала меня и велела никогда и ни под каким предлогом не ходить ни с ним, ни с каким другим мужчиной; и доброта моего отца, принявшего Мэнни обратно на работу, вдруг предстала неким безрассудством. Папа, наливая себе вечерний стаканчик, удивился, из-за чего шум. Он сказал, что Мэнни – один из самых трудолюбивых и порядочных мужчин на этой планете.

Мама заставила меня немедленно переодеться и принять душ. Она хотела зайти со мной в ванную, чтобы забрать одежду, но я заставила ее подождать за дверью.

– Не понимаю, что за стыдливость такая!

Все она прекрасно понимала. Я никогда не видела своих родителей даже в нижнем белье, не говоря уже о том, чтобы голыми. Сама она всегда надевала поверх ночной рубашки домашний халат, отец – поверх пижамы; тело обязательно должно быть прикрыто. А Олли легко снимала топ на пляже. В общей примерочной магазина «Леман» она так же запросто скидывала джинсы, даже если под ними не было нижнего белья. Других женщин ее нагота явно смущала. Олли все было нипочем.

Я вернулась в пижаме, с причесанными волосами. Мама жестом пригласила меня сесть рядом на диван.

– Так-то лучше, – кивнула она. – Чистенькая, как ромашка.

Папа не велел говорить ей, что мы ели «У Луи», это заведение якобы не в ее вкусе, потому что там не подают салатов! И про Аниту, как я поняла, тоже не следовало упоминать. Спустя много лет после их развода, уже после того, как мой собственный брак потерпел крах, мама призналась, что хуже всего для нее было представлять, как мой отец и Анита крутят роман у нее за спиной и потешаются над ней. Когда речь заходила о мужских изменах, мама всегда утверждала, что если жена не знает, то лишь потому, что не хочет знать. Оказалось, что она сама прятала голову в песок. В итоге она осталась без мужа с кучей подозрений и вопросов, на которые не было ответов: говорили ли они между собой гадости о ней, чтобы оправдаться в собственных глазах? Или жалели ее? Где они встречались: в дешевых отелях на Мерритт-Паркуэй? Или в полуподвальной квартире Аниты? И все это время мама вела домашнее хозяйство, готовила нам еду и с безупречной тщательностью стирала одежду: замачивала пятна, отглаживала складки, складывала нижнее белье, скатывала носки. Особенно раздражал маму тот факт, что Анита Вормер была всего на несколько лет моложе ее. Анита не была красивее, она была мягче. Неужели он не мог, как другие мужчины, завести роман с молоденькой, а потом раскаяться, вернуться к ней и попросить прощения? Мама не раз повторяла, что нашла бы в себе силы принять его обратно.

Анита с папой работали дружно: расширяли бизнес, обновляли системы, установили компьютерную базу данных. Отец признавал, что Анита практически насильно затащила его в двадцатый век. Мать же говорила, что Анита и в постель к себе его затащила. Она рассказывала, что в последние несколько лет брака они спали спина к спине на разных краях кровати. Он сразу засыпал, а мама долго лежала без сна, поскрипывая зубами. В тех же редких случаях, когда они занимались сексом, он был в постели другим.

– После двадцати лет совместной жизни уже знаешь, что мужчина любит. А тут вдруг ни с того ни с сего начинает кусать за губу или хочет боком.

– Мам, это отвратительно. Перестань, пожалуйста.

– Ты же любишь правду.

– Я не хочу слушать ни о вашей половой жизни, ни чьей бы то ни было. Пожалуйста, не надо, это неприятно.

Папа ушел из дома с двумя чемоданами одежды, как будто уезжал в отпуск. Остальные вещи мама отдала в благотворительный фонд. В верхнем ящике его комода она нашла «брошенки»: старый истершийся бумажник, спортивную одежду для гольфа, запонки без пары, открытки ко Дню отца и дню рождения, банки с кремом для обуви и вощеные шнурки. На следующий день мама распорядилась снести спроектированную Анитой террасу.

У Сюзанны Вэлли был генератор белого шума, чтобы заглушать звуки извне, но я часто слышала, как студенты повышают голоса или рыдают в соседних маленьких кабинетах центра психического здоровья. Я никогда так не делала. Я замыкалась в себе и всячески старалась не проявлять эмоций, так что окружающим казалось, что я совсем бесчувственная или высокомерная. Как-то раз одна девушка из нашего общежития спросила, не считаю ли я себя лучше всех.

Я рассказала Сюзанне о недавнем разводе моих родителей. Она ответила, что так бывает: нередко прежде, чем расстаться, родители ждут, пока дети поступят в колледж, полагая, что делают это ради них. В результате многие первокурсники бывают растеряны и расстроены внезапным для них разводом.

– Я вижу это постоянно. У них просто земля уходит из-под ног.

Сюзанна возложила на моих родителей вину за то, что у меня возникли проблемы с адаптацией в колледже. Я не стала ее поправлять. Стоило ли рассказывать ей про Олли?

– Не обидишься, если я порекомендую тебе немного развлечься? – спросила она, просмотрев стенограмму нашей беседы.

Мне хотелось верить, что Сюзанна искренне хочет мне помочь, хотя она, конечно, работала за деньги. Иногда она делилась историями из своей личной жизни, прямо как старшая сестра или подруга. Рассказала, например, что в школе верховой езды ее травили какие-то гадкие девчонки:

– Они насыпали мне навоз в шлем и ботинки. – Она дала мне время прочувствовать этот кошмар, а затем превратила случай в урок жизни: – После этого я начала заранее отталкивать людей, из страха, что мне сделают больно. Знакомо, да?

Я промолчала.

– Эми, я не дам тебе оттолкнуть меня, – произнесла она. Такая заботливость выводила меня из себя, но Сюзанна Вэлли подняла вопрос, на который я так и не смогла себе ответить. Я сама отталкивала людей или все-таки наоборот?

В конце моего первого года обучения Сюзанна получила работу в университете Дьюка в Северной Каролине, возглавила там психологическую службу помощи студентам. Она сообщила мне об этом со сдержанным удовольствием; видно было, что ей было жаль переезжать, но при этом она рада повышению. Она обмолвилась, что купила себе дом. Хотя до ее переезда оставалось еще несколько недель, я перестала приходить на наши встречи. Сюзанна оставила для меня несколько сообщений, что продолжает держать для меня время в расписании. Мне представились часы на картине Сальвадора Дали в Музее современного искусства, которые стекают вниз по веткам и карнизам. Сюзанна писала, что надо бы как-то завершить начатое, но я, спасибо Олли, отказалась от этой идеи.

В тот день, когда должен был состояться наш последний сеанс с Сюзанной, кто-то подсунул мне под дверь конверт из плотной бумаги. Я в этот момент дремала за письменным столом над учебником по физиологии. В конверте лежал деревянный обруч, обвязанный бечевкой наподобие паутины, а еще на нескольких кусках бечевки были привязаны перья, как на хвосте у воздушного змея. Я понятия не имела, что это за штука, но было в ней что-то отталкивающее. В конверте оказалась записка от Сюзанны с пояснением, что это «ловец снов» – их делают индейцы племени хопи, чтобы подманивать хорошие сны и отгонять плохие. Сюзанна пожелала мне исполнения всех моих мечтаний. Она написала свой номер телефона на случай, если мне захочется ей позвонить. Ни за что на свете.

Поездку к отцу я откладывала больше года. Мы созванивались по воскресеньям. Он с увлечением рассказывал о своей новой жизни, а я кое-как поддерживала разговор. Под конец он каждый раз спрашивал, не подбросить ли мне деньжат, и уговаривал приехать к нему в гости. Я объясняла свой отказ то занятиями, то экзаменами. На лето я добровольно вызвалась ухаживать за лабораторными крысами и мышами. На самом деле причин было несколько: моя верность маме, разочарование в отце, да и само его решение уехать за тысячу миль и жениться на Аните Вормер. К середине второго курса у меня закончились отговорки.

На каждом газоне в их огороженном квартале трава была подстрижена ровно на два дюйма. На заднем дворе у каждого особняка располагался бассейн в форме почки, а обе стороны подъездной дорожки были изящно оформлены растениями и суккулентами. За домами виднелось поле для гольфа, мягкое, как ковер, и усеянное песчаными лунками, похожими на лунные кратеры. Отец забыл предупредить охранника у ворот, и мне пришлось подождать, пока он не доиграет в гольф. Охранник, похожий на несколько потрепанного Ричарда Гира, извинился за задержку и спросил:

– Откуда вы?

– Из Нью-Йорка.

– Я одно время там жил. В Квинсе.

– А, хорошо.

– Надолго к нам?

– Нет, на несколько дней.

– Очень жаль.

Возможно, он флиртовал, но я тогда еще не научилась это понимать. А еще я боялась, что у меня по лицу видно, что я девственница – и это в каком-то смысле хуже, чем сам факт девственности. Ощущение было такое, что я одна опоздала на пароход, на котором все уже отплыли в какую-то далекую страну. Олли называла меня Мисс Чистотой и Вечной Девственницей. Как-то раз, лет в тринадцать, стоя в очереди в кино, я наблюдала за одной парочкой: они лапали друг друга и покусывали за носы, в точности как тигрята в телепередаче о жизни животных. Пытаясь вникнуть в их интимный язык, я так увлеклась, что глазела совершенно открыто, и женщина это заметила. «Что ты уставилась, девочка?» – спросила она так громко, что услышала вся очередь.

Ричард Гир поинтересовался, не хочу ли я посидеть в будке охраны, чтобы не ждать на солнцепеке. Он достал из мини-холодильника бутылочку лимонада и приложил себе ко лбу. Подмышки у него были мокрыми от пота. Трудно сказать, сколько ему было лет. Мне хотелось, чтобы что-нибудь случилось, и я боялась того, что что-нибудь случится.

– А-а, смотрите, кто пришел! – воскликнул охранник. К воротам подъехал мой отец на гольф-каре с бахромчатым верхом. На миниатюрном номерном знаке машинки виднелась надпись «Лунка № 1». На папе были клетчатые брюки для гольфа и лососевая рубашка-поло. Пострижен он был по-новому, на макушке длиннее обычного.

– Добро пожаловать в рай, малыш!

Малыш?

– Привет, пап.

– Запрыгивай!

Ричард Гир поставил мой чемодан на заднее сиденье со словами:

– Добро пожаловать в солнечную Флориду!

– Спасибо.

– Не за что, мисс. – Он похлопал ладонью по крыше гольф-кара: готово, можно ехать.

На подъездной дорожке возле папиного дома стояли бок о бок два белых BMW. У Аниты был седан, а у отца – кабриолет. Пока в нашей жизни не появилась Анита, мой отец предпочитал «Крайслер». Но Анита убедила его, что успешный бизнесмен должен ездить на впечатляющей машине. После того как они вместе превратили склад лесоматериалов в небольшую золотую жилу, Анита стала соблазнять нашего отца глянцевыми брошюрами, каждая из которых обещала новую жизнь. Сначала у него на столе появился рекламный буклет BMW, затем реклама поездки на Капри и, наконец, брошюра о закрытом жилищном комплексе в Южной Флориде, с полем для гольфа, бильярдным клубом и теннисными кортами.

Весь дом был декорирован в стиле «Анита»: лепнина кораллового цвета, пальмы в горшках, коврик у порога с надписью «Добро пожаловать» на трех языках. Как я поняла, моему отцу требовалась не столько новая жена, сколько новая жизнь. С Анитой ему не приходилось выслушивать ворчание моей матери, терпеть ее гнев, разочарование и отчаянье. Он смог избавиться от нашего тягостного существования, особенно праздников и дней рождения, когда мы ждали, может быть, на этот раз Олли появится или позвонит – и ее отсутствие становилось все более очевидным и печальным.

В первый год после ее отъезда по почте пришла дешевая валентинка без печати и подписи. На картинке девочка с яблочно-красными щечками держала сердечко с надписью: «Люблю тебя». Мы так и не поняли, от кого она, но папа пристроил ее на подоконник над кухонной раковиной.

Хотя я приехала во Флориду всего на несколько дней, папа не стал отрываться от утренней игры в гольф, а Анита продолжала заниматься аквааэробикой с двумя подругами. В перерывах между жалкими попытками подготовиться к выпускным экзаменам я рылась в продуктовых шкафчиках – сухофрукты, пшеничные хлопья, арахис, пакетик шоколадной стружки – стараясь не оставлять следов. По старой привычке я проинспектировала и папины вещи. В ящичках царил порядок, как в витрине магазина: аккуратно сложенные рубашки поло с цветовой маркировкой. Целый ящик отглаженных носовых платков. Моя мать всегда по воскресеньям вечером гладила его носовые платки на неделю вперед, заглаживая утюгом уголки.

Мне показали несколько достопримечательностей и покормили в ресторанах. Я предложила сходить на пляж, но Анита сказала, что там слишком много песка. Она отличалась непревзойденным умением поддерживать непринужденную беседу. Отец рядом с ней, казалось, вообще разучился думать самостоятельно. Она заказывала за него еду в ресторанах, подбирала ему одежду, составляла рецепты и клала таблетки на каждый день, красуясь собственным усердием и умениями.

В день моего отъезда, когда Анита скакала у себя в бассейне, мы с папой пошли в клуб позавтракать.

– Парни есть на горизонте? – полюбопытствовал он, подмигнув.

– Да как-то нет.

– Ну, это еще успеется.

Подошел официант, чтобы принять заказ.

– Попробуй «шорт стек». С апельсиновым соком, – посоветовал папа.

– Звучит заманчиво.

Он стал расспрашивать об общежитии, о лаборатории, о том, как мне понравилось жить в величайшем городе мира. До моего отъезда оставался всего час, а мы практически в первый раз остались наедине.

– Пап, – прервала его я, – у меня такое ощущение, что ты знаешь, где Олли.