Я была на работе, когда мне позвонил перепуганный мамин «друг». Так она называла вдовца Сида Готфрида, жившего по соседству. Вскоре после моей свадьбы они сошлись, и со временем их отношения только окрепли. Хотя мама в ответ на мой вопрос, любит ли она Сида, ответила: «Он лучше, чем ничего». Потом добавила, что с ним можно ходить в кино; он хороший партнер по бриджу. Одно было ясно: Сид ее любил. Он души в ней не чаял, открывал перед ней двери, дарил цветы в пятницу вечером. Маме он тоже был небезразличен, хоть она и притворялась равнодушной.

Проводя еженедельную экскурсию в Центре британского искусства, мама вдруг упала. Это случилось перед ее любимой картиной Джорджа Стаббса: черно-белая зебра в густом английском лесу. Я несколько раз присутствовала на этой маминой экскурсии, и мне понравился ее стиль и то, как она четко следует плану. По ее словам, на картине изображена первая зебра, привезенная в Англию из Южной Африки в 1762 году в подарок юной принцессе Шарлотте. «Представьте себе, – восклицала мама, – лошадь в полоску!»

В тот день у мамы внезапно подкосились ноги, она упала на бетонный пол, задев головой угол картины. Из музея ее вынесли на носилках.

В первые дни после падения у мамы почти полностью отсутствовала координация движений. Ее мучила тошнота. В больнице она спала по двенадцать часов в сутки и больше, то приходя в себя, то теряя сознание. Потом у нее стало ухудшаться зрение. Навещая ее в больнице, Сид каждый раз плакал, и мама попросила его не приходить, если он не может держать себя в руках. На МРТ у нее обнаружили опухоль головного мозга, которая, вероятно, и стала причиной падения. Мама решила обратиться в ближайший хоспис. Она не готова была провести остаток жизни, не имея возможности ходить, говорить и сходить в туалет без посторонней помощи. Я позвонила отцу. Он сказал, что это ужасно, но не изъявил желания приехать.

Я переехала в мамину квартиру, чтобы быть к ней поближе. Каждое утро, когда я приезжала в хоспис, у мамы был наготове список поручений – от проверки уровня масла в ее машине до передачи ее одежды в благотворительный фонд. («И не забудь взять квитанцию! За это полагается налоговый вычет!») Когда-то красивый мамин почерк превратился в неразборчивые каракули. Ее наказы я выполняла так старательно, как будто это могло сохранить ей жизнь. По вечерам, перед моим отъездом, она спрашивала об Олли. Я спросила о сестре у папы, но тот уже давно не получал от нее вестей. Нас выручил Хант; он разыскал Олли в Южной Дакоте – та каталась на лошадях.

Она приехала через два дня; на ней были джинсы, ковбойская шляпа и сапоги, от нее слегка пахло сеном. Олли поцеловала мать в щеку и сказала: «Привет, мамочка». Мамочка? Мы никогда ее так не называли. Олли осушила кувшин с водой, стоявший на прикроватном столике, и спросила, где можно умыться.

Мама теперь почти все время пребывала в полубессознательном состоянии. Мы с Олли сидели у ее кровати, смеялись и плакали, играли в джин-рамми и ели роллы из местного буфета. Медсестры, наверное, сочли нас преданными и любящими дочками, и меня это радовало. Во всяком случае, иллюзия была уютной.

Олли оставалась в больнице на ночь. Утром, принося нам с сестрой кофе, я заставала ее спящей в постели рядом с мамой. Раньше мать твердила, что Олли нанесла семье непростительный вред, но в те дни я увидела, как она, стоя на пороге смерти, нуждалась в дочери, и как естественно у Олли получалось утешать ее в этом состоянии. Я боялась даже прикоснуться к маме, а Олли полировала ей ногти, причесывала, вытирала ей рот губкой. Все ли было прощено, вернулось ли к маме в полнолуние ее золотоволосое дитя?

За день до смерти мама жестом попросила нас обеих посидеть с ней. Когда мы были маленькими, она называла нас Клопик Номер Один и Клопик Номер Два и читала нам перед сном разные книжки, каждой свои. Олли любила слушать только про приключения: «Путешествия Гулливера» и «Робинзона Крузо», а мне нравились «Паутина Шарлотты» и «Черная красавица». Но обе соглашались слушать «Большие надежды». Мама изображала Мэгвича в тюрьме так убедительно, что мы кричали и умоляли ее остановиться.

Когда мама похлопала ладонью по постели, Олли, не колеблясь, села рядом.

– Присядь, Зайка, – прошептала мама.

Я присела на краешек кровати и наклонилась. Она коснулась руками наших лиц и прошептала:

– Как бы я хотела, чтобы вы, девочки, вышли замуж.

Олли пообещала, что мы будем заботиться друг о друге.

– Вот этому я была бы очень рада, – улыбнулась мама. – Живите дружно, доченьки.

О том, чтобы жить дружно, вопрос уже много лет не стоял. Мы давно отказались от всяких семейных традиций, типа совместного отмечания праздников, рождественских подарков и поздравлений с днем рождения. Мама когда-то утверждала, что мы с Олли станем лучшими подругами, когда вырастем, и это заявление уже тогда казалось мне несколько самонадеянным. В трудные моменты я задавалась вопросом, кто будет отвечать за Олли, когда наших родителей не станет, и кто заявит права на ее тело, если ее где-нибудь найдут мертвой. Как так получилось, что мы никогда не говорили об этом? Ведь мама любила все планировать заранее. И что толку? Папа когда-то намекал, что я могу на него рассчитывать, если понадобится финансовая помощь в отношении Олли. Что это вообще такое? Разве не Олли должна была заботиться обо мне? Обо мне, маленькой Пышке?

Медсестра сообщила, что мама вот-вот скончается: может быть, день, максимум два. Олли осторожно положила маме на лоб холодный компресс и поцеловала ее. Когда та задремала, Олли много раз повторила, что любит ее. Потом объявила, что ей нужно подышать свежим воздухом и она скоро вернется. Она по нескольку раз в день исчезала из палаты и курила травку на «тропе освобождения» – извилистой асфальтированной дорожке за зданием, по которой пациентов иногда катали в инвалидных колясках. Олли возвращалась пропахшая едким дымом и уверяла меня, что травка целебная. Да мне-то какая разница? На камнях вдоль тропинки были написаны краской слова «Любовь», «Ангел», «Звезды», «Мечта». Однажды я выкатила маму на прогулку; она посмотрела на надписи и сказала: «Какая все это чушь». Теперь мы с медсестрой стояли у маминой кровати, и она спросила, не хочет ли мама позвать раввина или священника. Я чуть не рассмеялась.

– Я думаю, она ждет вашу старшую сестру… Удивительно, как люди могут держаться, дожидаясь самого нужного им человека. – Мне захотелось столкнуть медсестру с лестницы за эти слова. Все еще находясь под действием морфия, мама несколько раз быстро выдохнула, потом после паузы еще несколько раз.

– Позвать ее? – спросила я медсестру, пытаясь подавить страх. Я знала, что маме больше нужна Олли, а мне самой было страшно видеть ее смерть. Она вдруг несколько раз сильно глотнула воздуха, словно собиралась нырнуть под воду, и перестала дышать. Голова и шея запрокинулись назад, а кожа побелела как бумага и стала упругой, как будто мама помолодела на несколько лет. Медсестра положила руку мне на плечо:

– Она ушла.

Я не издала ни единого звука.

Я думала, Олли расстроится, что пропустила «Гранд-финал», как сама мама это иногда называла. Но Олли, вернувшись, произнесла только:

– Ух ты, вау.

На похороны прилетел из Калифорнии Хант. Приехали Марк и Кортни из Вестчестера, куда они переселились после рождения девочек-близнецов. Кортни отказалась от карьеры ради детей, красного «Вольво» и лабрадора. Я понимала, что прийти на похороны – большая любезность с их стороны, но когда увидела вместе бывшую лучшую подругу и бывшего мужа на похоронах моей матери, мне стало немного не по себе. Они оба набрали вес, так что мне было чем утешиться.

Кира пришла, но почти все время разговаривала по телефону. Были три взрослых сына Сида – моя мама называла их Хьюи, Дьюи и Луи. Пришли засвидетельствовать свое сострадание коллеги из музея, мамина маникюрша, парикмахер и несколько водителей с лесопилки. Пришли дамы из маминого бридж-клуба, хотя они уже много лет не собирались. Еще один из маминых афоризмов: «Все тебя любят, когда ты в гробу». У Аниты выявили камень в почках, поэтому они с моим отцом не приехали. Сначала меня это возмутило, но потом я решила, что так лучше.

В часовне похоронного бюро собралось человек тридцать; распорядитель похорон быстро убрал пустые стулья, чтобы комната выглядела полной народа. Олли показала слайды; глядя на мелькающие размытые фотографии из прошлого, нас можно было принять за благополучную семью. И даже счастливую. Там был мой любимый снимок, на котором мы все четверо на Всемирной выставке 1964 года, и мамин шарф был чуть приподнят порывом ветра. Пепел моей матери покоился в красивой урне с вырезанной сбоку еврейской звездой. Сколько раз она говорила, что мы плохие евреи: не ходим в храм, не отмечали бат-мицву[24], празднуем Рождество. Иногда она с чувством повторяла, что все мы будем гореть в аду, и в ее устах это звучало довольно заманчиво.

Мама оставила инструкции касательно похорон: никакой помпы, самая простенькая служба, а потом домашние поминки – чтобы тоже скромно, но со вкусом. Мы наняли женщину-раввина; та попросила нас рассказать что-нибудь о нашей матери; мы сказали, что мама любила искусство, бридж и была отличным поваром. Была ли она хорошей матерью? Конечно, почему бы и нет? Не хуже, чем у людей. Из этого она состряпала вполне сносную поминальную речь. Я поблагодарила всех пришедших и сказала несколько слов от нас с Олли. Рассказала о том, какой смелой была моя мама, поблагодарила ее за то, что она меня направляла и возлагала на меня большие надежды. Потом добавила, что она жила и умерла по своим собственным правилам, хотя это была неправда. Жизнь поставила ей ряд условий, с которыми она не смогла совладать. У меня было еще кое-что записано, но я закончила, не договорив – откуда-то издалека мне послышалась музыка, которую включают, когда финальная речь актера звучит слишком долго. Оливия положила голову на плечо Ханта. Он взял ее за руку.

Для поминок Сид заказал на дом копченую лососину, рогалики, салат из белой рыбы и «бабку». Соседка из того же дома, вдова, которая, как уверяла моя мать, положила глаз на Сида, одолжила нам огромную кофеварку, в которой можно было заварить бесконечное количество горячего кофе, хотя сливки быстро закончились. Мама никогда не упускала таких мелочей. В течение многих месяцев и даже лет после ее смерти я часто смотрела на мир ее глазами, как будто унаследовала ее манеру рассуждать, ее небесное табло с оценками. В такие моменты я больше всего по ней скучала.

Торжественно-угрюмое собрание вскоре переросло в вечеринку. Сид налил всем виски, и люди начали шутить, обсуждая «Сайнфелд», новый популярный сериал «ни о чем». Один из сыновей Сида снова и снова изображал Крамера, входя в комнату с таким видом, словно у него в штанах была песчанка. Марк и Кортни скоро ушли: пора отпустить няню! Я так горячо благодарила их, как будто они избавили мир от голода, и помахала им обеими руками, когда они садились в свой «Вольво».

У входа в дом меня остановила мамина маникюрша.

– Ваша мама была замечательная женщина.

Я кивнула.

– Настоящая леди.

Во время службы я не плакала, но теперь у меня слезы подступили к глазам.

– Как она беспокоилась за вас, девочки…

Мне стало интересно, что же моя мать рассказывала на многочисленных сеансах маникюра этой маленькой русской женщине, у которой были слишком сильно подкрашены глаза. Представив себе, сколько секретов они друг другу доверили, я не смогла сдержать слез. Маникюрша взяла меня за руку; ногти у меня шелушились, как сланец.

После смерти матери я заезжала к Сиду один раз. В одиннадцать утра он был еще в халате, и я хотела зайти потом, но он зазвал меня в квартиру. За кухонным столом сидела та самая женщина, которая одалживала кофейник; она ела датское печенье и листала рекламные проспекты. Мама как в воду глядела. Аниту она проворонила, но потом старалась быть начеку.

Она говорила, что Сид будет востребован, и не возражала. «Некоторые люди не умеют жить одни, – вот как она выразилась. – Они не такие сильные, как мы». Я никогда не считала свою способность жить в одиночестве силой. Это была скорее вынужденная необходимость. Моя мать не хотела признаваться, что после развода у нее был нервный срыв, только медленный, растянутый во времени. Несколько раз я предлагала ей обратиться к психотерапевту, но она отвечала, что насмотрелась психотерапевтов и психиатров, и этого ей хватит до самой смерти. Она решила жить необследованной и не изменила своего решения до конца.

Сид вручил мне поношенную сумку; там лежала папка, в которой я когда-то нашла свой школьный табель. В другой сумке, покрытой тонким слоем пыли, обнаружилась розовая неоновая вывеска пекарни Олли «Тесто». Я взяла и ее. Когда я уходила, Сид спросил, не заберу ли я мамин «Ниссан». Я отказалась; тогда он спросил, не знаю ли я кого-нибудь, кому могла бы пригодиться эта машина.