Кортни захотелось поговорить со мной о чем-то важном. Она выждала, пока Олли «не перестанет меня беспокоить», и предложила встретиться в субботу утром. Мне подумалось, что ее пригласили работать в конкурирующее издательство. Кортни заработала себе хорошую репутацию как редактор бестселлеров, и попытки других издателей переманить ее к себе были вполне ожидаемы. Мы встретились в «Кухне Сарабет». Кортни любила здешние булочки, баночки с джемом и латте в чашках такого размера, что из них мог бы успешно напиться котенок. Стены заведения были обиты ситцем, а на крошечных бра висели маленькие плиссированные абажуры. Здесь было много женщин с огромными сумками для покупок, некоторые – в теннисных костюмах. Я уже знала, что на Манхэттене это символ статуса – демонстрация настолько удачного замужества, при котором можно не работать. У меня это вызывало отвращение. А Кортни, несмотря на всю свою профессиональную успешность, к этому стремилась.

Я кое-как устроилась на маленькой банкетке.

– Привет. Что-нибудь случилось?

У Кортни задрожали плечи, и она заплакала.

– Что с тобой? – На миг мне показалось, что она заболела. Но появилось ощущение некой фальши. Я хорошо знала Кортни; она могла завестись в считаные секунды из-за сущего пустяка. – Корт, говори уже.

Она низко опустила голову.

– Да в чем дело?

– Мы с Марком любим друг друга, – глухо донеслось откуда-то из-под стола.

Кортни перестала плакать, стряхнула пальцем слезы с глаз, достала из сумочки салфетку и тщательно высморкалась.

– Что?

– Я давно собиралась тебе сказать…

– Что? И с каких пор?

Кортни трижды уточняла дату.

– С Нового года.

– Примерно, с Дня благодарения.

И наконец:

– Наверное, с прошлого лета, как раз перед тем, как вы развелись. – Она продолжала еще что-то говорить: – Я не хотела, чтобы это случилось… Все произошло так быстро… Я бы никогда не сделала первый шаг. – Я ничего не отвечала, и Кортни произнесла еще несколько банальных, бессмысленных, обидных фраз. – Я бы никогда не сделала ничего такого, что могло бы причинить тебе боль. Ты моя лучшая подруга. Ты знаешь, что я бы приняла пулю за тебя? – Самое обидное – она сказала, что Марк ее никогда ни капельки не привлекал, даже в старших классах. Только после того, как мы расстались, она увидела его в новом свете. В моем свете.

А потом я вдруг поняла, что они были вместе еще до того, как мы расстались. Но когда я спросила об этом у Кортни, та поклялась, что нет, – и снова расплакалась. Ее слезы ожесточили меня. И тут меня осенило еще раз.

– Ты рассказала ему про Джоша.

– Нет, я ничего не говорила!

– Кортни, ну какого хрена!

– Ну, я думала, он знает… Думала, что ты сама…

– Заткнись, а?

– Ты меня ненавидишь?

На каком-то уровне я всегда была готова к этому; первым и лучшим учителем в искусстве предательства была Олли. Только теперь я оказалась на месте своей матери – не разглядела, что творится у меня под носом. Даже не знаю, чего в моей душе тогда было больше – стыда или боли.

– Я пойду, – проговорила я. Кортни стала упрашивать меня остаться, чтобы все обсудить, но я ничего не была ей должна.

– Я не хотела, – ныла Кортни.

Когда я попыталась встать, у меня подкосились ноги. Я вдруг вновь почувствовала себя той пятилетней девочкой, которую Олли брала с собой на каток. Сестра медленно ехала задом наперед, держа меня за руки, а я двигалась за ней на подламывающихся ножках. Она напевала «Червячок, червячок», призывая меня двигаться вперед, и следила за тем, чтобы я не упала. «Червячок, червячок», – повторяла она снова и снова, пока мы не обошли весь каток. Потом она отдала меня папе; мы с ним сидели на трибуне и смотрели, как Олли мчится по катку быстрее мальчиков, катится назад и вперед, выписывая ногами изящную цепочку.

Я повернулась и пошла к двери. Кортни подозвала официанта расплатиться.

С Ти-Джеем я познакомилась в Сиэтле на ежегодной конференции по психологии. В поисках потенциальных авторов я посещала многие научные мероприятия. Кортни исчезла из моей жизни вместе с Марком, и я была рада любому предлогу уехать из города. Презентация Ти-Джея называлась «Проект Эмпатия», и она собрала самое большое число слушателей на конференции. В его описании эмпатия представала белым пятном в области социальной психологии. Большинство экспериментов, направленных на измерение коэффициента эмпатии человека, полностью основывалось на оценках самих испытуемых; исследование Ти-Джея опиралось на другой подход. У него была эффектная внешность: интересное лицо, очки-авиаторы с синими стеклами, густые волнистые волосы собраны в пучок на затылке. В академических кругах он был очень популярен.

После презентации к Ти-Джею выстроилась длинная очередь студентов, желавших задать вопросы. Я подождала, встала последней, представилась, вручила ему свою визитку и предложила как-нибудь выпить кофе или перекусить вместе в надежде, что моя должность редактора нью-йоркского издательства вызовет у него интерес.

– Давайте прямо сейчас? – отозвался Ти-Джей. – Я ужасно проголодался.

Поев сухих бургеров в ресторане отеля, мы разговаривали, пока заведение не опустело. Ти-Джей засы́пал меня вопросами о своем выступлении и внимательно слушал ответы, живо интересуясь моими соображениями.

– Я выдержу, – пообещал он. – Не стесняйтесь. Будьте беспощадны!

Конечно, он знал, что его доклад был главным событием конференции. Тем не менее я постаралась, потешила его самолюбие. Я уже достаточно долго работала с авторами и знала, насколько они самолюбивы и падки на похвалу, да и сама их прекрасно понимала. Ти-Джей купался в моих комплиментах. Вдоволь насладившись ими, он кивнул в сторону недоеденного мной гамбургера.

– Ты будешь это доедать?

– Угощайся, – предложила я, подвигая к нему тарелку.

Зрелище, как он вгрызается в мой недоеденный бургер, было и вызывающим, и интимным одновременно. Светлая щетина на щеках, авторучка в нагрудном кармане и обкусанные ногти. Конечно, я заметила и обручальное кольцо из кованого золота. Ти-Джей вытер рот, оскалился и спросил, не застряло ли что-нибудь у него в зубах. Должно быть, он с самого начала знал, что меня будет легко соблазнить.

– О боже, что-то я увлекся, – спохватился он.

– Нет, это очаровательно.

– Мне кажется, я могу тебе доверять.

– Конечно, – ответила я. «Ты можешь меня взять».

Понизив голос, Ти-Джей признался, что, возможно, скомпрометировал свое исследование. В его работе использовались «приманки»: переодетые бездомными ассистенты просили у водителей милостыню на перекрестках. Реакция водителей оценивалась по шкале от одного до десяти, от презрения до сочувствия. Ти-Джей знал, что ему самому не следует наряжаться нищим.

– Но я должен был сам побывать в этой роли и ощутить на себе то, что исследую.

Участие в собственном исследовании не одобряется, особенно в социологии: считается, что это может повлиять на объективность умозаключений. Ти-Джей запечатлел людей в их худших проявлениях, демонстрирующих отвращение, или, наоборот, в лучших, выказывающих сочувствие и жалость к своим собратьям-людям.

– Удивительные кадры! Знаю, это безумие, но я должен был это сделать.

– Понимаю, – кивнула я, хотя услышанное противоречило моим представлениям о научной методологии и честности.

Уже тогда, в ресторане гостиницы, когда наша судьба еще не сказала своего слова, Ти-Джей переключил внимание на меня.

– Расскажи мне о себе, Эми Шред, редактор издательства «Роджерс и Роджерс», – попросил он, поглядев в мою визитку.

Что ж, я поведала, что недавно меня повысили в должности до старшего редактора и занимаюсь я тем, что вместе с учеными превращаю их научные труды в популярные книги. Мы смогли произвести впечатление друг на друга: мы оба поднимались по карьерной лестнице так, как делают с двадцати до сорока лет, обоим хотелось что-то себе доказать. Официант положил на стол счет, и мы оба потянулись за ним. Я выхватила чек у Ти-Джея и настояла на том, что плачу я.

– Мне оплатят расходы. А кроме того, я ведь тебя обхаживаю.

– А, так вот в чем дело?

Свет в вестибюле был притушен. Мы поднялись на лифте на этаж Ти-Джея.

– Пришли мне свою работу, – попросила я, протянув руку на прощание.

– Приятно было познакомиться.

Мне хотелось пойти за ним в номер, снять с него очки и одежду, распустить его прекрасные волосы, но я притворилась, что наша встреча носила чисто профессиональный характер. Ти-Джей пообещал прислать рукопись – вот только внесет несколько последних штрихов – и пожелал спокойной ночи. Я рассудила, что так будет лучше, к тому же он все время крутил на пальце свое обручальное кольцо.

Через неделю Ти-Джей прислал текст работы. Тема показалась мне перспективной, и издательство заключило с ним скромный контракт. Обмениваясь черновыми вариантами, мы с Ти-Джеем подготовили текст к публикации. Это были симбиотические отношения с налетом взаимного восхищения. Ему нравилась моя редактура, мне нравились его правки. Наши заметки на полях рукописи становились все более смелыми, с оттенком флирта. Совместными усилиями мы превратили его сухую академическую прозу в книгу для широкой аудитории. Ти-Джей сравнивал меня со сказочным персонажем Румпельштильцхеном, который превращает солому в золото.

– Это все ты, – возражала я. – Золото уже было в тексте.

Почти ежедневно между тремя и четырьмя часами Ти-Джей звонил, чтобы обсудить правки. Мне было слышно, что Фиона о чем-то болтала с ним, прежде чем переадресовать звонок. Это раздражало, но я уже знала, что Ти-Джей любит флиртовать с кем попало. Я видела, как он очаровал сварливую консьержку в отеле «Вестин» и вогнал в краску какую-то старушку, поднеся ей чемодан. На время наших с Ти-Джеем долгих совещаний, когда он читал мне вслух новые страницы, которые называл «свежими новостями», я поплотнее прикрывала дверь.

Я поручала Фионе рутинную работу: читать самотек в «Сборнике научных трудов», оформлять разрешения на выпуск пятитомника по физике. Я никогда не просила ее принести кофейку или договориться за меня о деловой встрече, как делали Кортни и другие редакторы. Я считала себя прекрасным начальником, но впоследствии выяснилось, что Фиона таила на меня обиду, фиксировала каждый мой промах и сплетничала обо мне с другими помощниками. Возможно, она из своей каморки слышала, как я громко смеюсь над шутками Ти-Джея. У меня мелькала мысль, что Фиона пронюхала о моем увлечении им, но оно было слишком велико, и я не обращала на это внимания.

Однажды Ти-Джей пригласил меня к себе в отель «пропустить по рюмочке». Он приехал в Нью-Йорк сделать рекламу своей книге и, как он уверял, волновался перед интервью для NPR[22] и других каналов.

– У тебя же талант, – заверила я и предложила выпить за успех, но Ти-Джею такой тост не понравился.

– Я не суеверный, но не сглазить бы… – И мы выпили за то, чтобы не сглазить. Мы обменивались репликами так же быстро и легко, как волан летает над бадминтонной сеткой. – Останешься на ужин? Не хочется есть в одиночестве. – Не совсем то приглашение, на которое я рассчитывала, но вполне приемлемое.

– Надо подумать…

Мы заказали гамбургеры. Ти-Джей назвал это нашей традицией, хотя мы всего второй раз вместе ужинали. Потом он сообщил, что его жена вегетарианка:

– Приятно бывает поужинать с кем-нибудь плотоядным.

Тут у меня появилось чувство превосходства над его женой, хотя я и понимала, как это нелепо. Ти-Джей начал развлекать меня историями о своих аспирантах: о подхалимах и любителях посплетничать, о «зубрилках» и действительно одаренных. Он рассказал об одном молодом человеке, который практически жил в лаборатории. Тогда я призналась, что и сама так жила и больше всех работала в Институте Цукермана – словно была там первой скрипкой.

– Над чем ты работала?

– Изучала, как работает в мозге реакция «замри».

Ти-Джей, кажется, искренне заинтересовался и спросил, что побудило меня выбрать эту тему. Я рассказала, что в школе надо мной так издевались, что иногда я не могла слова сказать и пошевелиться. А однажды я перекусывала в музыкальной комнате, и вошли какие-то мальчишки. Один из них – он был намного выше остальных, и у него на подбородке и на ногах росли рыжие волосы – отодвинул пюпитры, встал передо мной и расстегнул ширинку. У него и на лобке росли рыжие волосы, а пенис был фиолетовым. Это была моя первая встреча с мужским половым органом, и она привела меня в ужас. Остальные мальчишки что-то орали, поощряя его. Мою нервную систему заполонил кортизол, и я впала в ступор. Парень поднес свой пенис к моему лицу, к самому рту.

– Боже мой, – пробормотал Ти-Джей. – И что было дальше?

– Вошла учительница, и они ушли.

– Сочувствую.

– Да, хорошего мало.

– Искренне сочувствую.

Мы заказали еще по бокалу вина, и Ти-Джей рассказал о своей трехлетней дочери Дейзи, которую уже водили к невропатологу. У нее случались приступы: она кричала и махала руками. Ти-Джей считал, что с возрастом это пройдет, но жена заподозрила аутизм, прочитала все, что смогла найти на эту тему, и решила, что чем раньше начать лечить ребенка, тем лучше.

– Иногда мне кажется, что Элис сама загоняет дочь в аутизм.

Я знала, что сделать человека аутистом невозможно. Потом Ти-Джей рассказал, что его жена ушла с высокооплачиваемой работы консультанта по программному обеспечению и посвящает все свое время Дейзи. Он явно выстраивал нарратив о разладе в браке, выставляя жену невменяемой и одержимой своей дочерью в ущерб всему остальному. Но я все еще не понимала, есть в его истории подтекст или я его выдумала. Переспим мы сегодня или нет? Вопрос оставался открытым. А если да, то как это отразится на наших деловых и личных отношениях?

Лучше бы он не заговаривал о своей дочке. Я была немного подавлена. Хотя, пожалуй, нет: я была совершенно подавлена.

Подошел официант и оставил счет. Я потянулась за ним, но Ти-Джей схватил меня за руку.

– Нет-нет, теперь я заплачу.

– Не говори глупостей, это рабочие расходы, – возразила я.

– Хочешь, поднимемся ко мне? – спросил Ти-Джей, не отпуская мою руку.

Фраза гулким эхом отозвалась в той пустоте, которая была у меня внутри. Решение переспать с женатым мужчиной нужно принимать быстро, иначе ты никогда этого не сделаешь. Я не вспоминала о его жене и дочери, ни когда мы раздевались, ни позже, когда мы смотрели CNN, лежа в постели, и кормили друг друга двадцатидолларовыми мармеладками.

Интервью Ти-Джея вышло на «Шестьдесят минут»[23] и стало одним из самых популярных сюжетов в том сезоне. Видеокадры с водителями (их лица были размыты), к которым обращались с просьбой ряженые «нищие», не оставляли зрителя равнодушным: испытуемые закрывали окна машин и презрительно отворачивались. «Наша национальная эмпатия» – или ее отсутствие – стала темой для газетных заголовков. Наша книга попала в список бестселлеров, а Ти-Джей мгновенно превратился в знаменитость. За считаные недели он стал известен как Тот Парень с Эмпатией. Его останавливали на улице, чтобы взять автограф!

Когда он уезжал в аэропорт, мы не знали, что сказать друг другу. Я не могла понять, начало это или конец отношений. Это были головокружительные дни: мы оба были в восторге от успеха книги, которую Ти-Джей иногда называл «наше чадо». Я старалась не думать об Элис и Дейзи, к которым он возвращался. Когда я ехала домой на автобусе по Мэдисон-авеню, все тело у меня саднило. Я куталась в пальто, у меня были порваны колготки. Заметив, что какая-то женщина уставилась на мою обнаженную кожу, я стала смотреть на нее, пока она не отвернулась. Потом я так же долго не могла оторваться от своего отражения в окне. Я разведена, я состоялась профессионально, я работаю книжным редактором в Нью-Йорке. У меня появился новый любовник, хотя как раз сейчас он возвращается к жене и ребенку.

Через несколько дней Элис позвонила мне на работу и сообщила, что я у Ти-Джея не единственная, «далеко не единственная».

По ее словам, она почувствовала, что у нас не только деловые отношения, и Ти-Джей во всем сознался.

– Он всегда возвращается ко мне, – предупредила она. – Ко мне и Дейзи.

– Простите…

– Мне хотелось, чтобы ты знала: он тебя просто использует.

После звонка Элис я собиралась прекратить личные отношения с Ти-Джеем, но расстаться с ним оказалось труднее, чем я думала. Я начала уверять себя, что я другая, что я занимаю важное место в его жизни. Кроме того, было трудно отделить лично Ти-Джея от общего успеха: меня утвердили в должности ведущего редактора. Влиятельные агенты стали приглашать меня на ланч и предлагать работы своих лучших авторов. Конечно, я знала, что считать себя исключением в общем ряду любовниц – тревожный сигнал.

Следующие несколько месяцев мы встречались на научных конференциях в городах, где Ти-Джей выступал основным докладчиком. Мы играли в семейную пару, ходили по музеям, гуляли в садах. В Сент-Луисе, прогуливаясь по улице с величественными домами, мы увидели перед одним из них табличку «Продается, открытый показ» и решили зайти. Риелтор, решив, что перед ним муж и жена, начал задавать всякие вопросы. Мы придумали себе и нашим вымышленным детям имена, позаимствовав их в анналах науки, а потом смеялись над своей проделкой.

Мы завернули в книжный магазин, и Ти-Джей привел в восторг сотрудников, подписав стопку своих книг, выставленную на столике у входа. Мы поели барбекю в нашем общем гостиничном номере, и во время секса вкус острого соуса еще чувствовался на губах.

В последнюю ночь в Сент-Луисе я проснулась в четыре утра и увидела, что Ти-Джея нет в номере. Что-то мне подсказывало, что он сейчас у молодой продавщицы из книжного магазина. Уж так она восхищалась его книгой, так заботливо придерживала каждый экземпляр, чтобы ему было удобнее ставить автографы. И при этом наклонялась, чтобы из-под миленькой кофточки было видно обширное декольте. «Ах, не могу ли я еще что-нибудь помочь, пока вы гостите в нашем городе?» Она оставила ему свой номер на рекламной закладке. Никаких доказательств у меня не было, но я поменяла билет и улетела из Сент-Луиса в то же утро, до возвращения Ти-Джея. Я не могла смотреть в лицо ни ему, ни себе самой.

Когда я узнала, что он спит и с тележурналисткой, которая брала у него интервью, я отругала себя за глупость. Неужели на работе все обо всем знали? Да, конечно, знали. Уж Фиона об этом позаботилась. Может быть, он и с ней спал. Я видела, что Ти-Джей трус, и знала, что и я такая же. Наша страсть была наигранной, остро́ты – пустыми, секс – хорош тем, что был грубым и разнузданным, но не более того. Значит, в душе я считала, что с меня этого достаточно, это все, чего я заслуживаю.

Я пропускала сеансы с Полом, оправдываясь занятостью и командировками. Я не хотела откровенничать с ним о Ти-Джее, боялась заслужить неодобрение Пола, хотя он никогда не выражал осуждения. В этом не было необходимости; я сама знала, что вела себя неправильно, и сама себя наказывала. Но когда я все-таки явилась на прием, я держалась угрюмо и заносчиво.

– Почему бы тебе уже не высказать свое мнение? – подначивала я его.

Пол только крутил носком ноги в воздухе.

– Выскажись наконец. Хотя я и так про себя все знаю.

– Вот и поделись. Хотелось бы это услышать.

– Я дура! – жалобно говорила я.

Пол молчал. Я закрывала глаза. Последовательность клеток воспроизводилась. Минералы кристаллизовались. Рука Аниты вытирала рот моему отцу. Ти-Джей прижимал мою голову к своему паху на заднем сиденье такси.

– Я не могу! Не получается! – проговорила я, стараясь не расплакаться.

– Ты же делаешь это сейчас. Мы работаем.

Никогда толком не понимала, как работает психотерапия. Всякий раз вспоминаю одну из любимых фраз моей матери: «Если бы люди поменьше занимались работой над собой и побольше своей работой, мир стал бы лучше».

Пол спросил, не возникало ли у меня желание покончить с собой.

– Нет, нет. – Мне было стыдно признаться, что мысль броситься под автобус или прыгнуть с крыши многоэтажного дома приходила мне в голову.

– Я обязан был это спросить, – виновато произнес Пол.

Тут я расплакалась.

– Эми, может быть, тебе стоит приходить почаще?

– Не знаю, может быть…

– Можно подобрать какое-нибудь лекарство.

В то время появился какой-то новый чудодейственный препарат, который даже поместили на обложку журнала «Тайм». Люди, десятилетиями страдавшие от депрессии, внезапно очнулись и почувствовали запах цветов. Я сильно сомневалась в пользе медикаментов, особенно после того, как все попытки вылечить ими Олли потерпели крах. Поэтому я согласилась в это кризисное для меня время встречаться с Полом дважды в неделю.

В конце сеанса я собрала свои вещи и поблагодарила Пола.

– Продолжим в следующий раз, – сказал он в качестве резюме и поощрения.

– С удовольствием, – кивнула я.

Шли дни; я стала относиться к своему прошлому снисходительней, меньше укоряла себя. Не сказать, что мне это много дало, но жить стало легче. Я начала ходить в бассейн. Плыви или тони, Шред, твердила я себе. Я записалась в группу любительниц утреннего плавания – мы здоровались друг с другом в раздевалке, жаловались друг другу на мужчин, заполонивших дорожки, на концентрацию хлора в воде, а когда одевались и шли на работу – на погоду. Через какое-то время я перезнакомилась там со всеми.

Кортни отчаянно добивалась моего прощения и благословения. После нашей ссоры я старалась поменьше встречаться с ней на работе и полгода не отвечала на ее звонки. Я знала, что она страдает от этого бойкота и чувствует себя виноватой из-за Марка; но она пошла на это осознанно, рискуя нашей дружбой. Однажды в столовой я увидела ее за нашим обычным столиком у окна и села рядом. Не раздумывая, просто села за тот же столик – и все.

– Я скучала по тебе, Шредди, – выдохнула Кортни.

Мы на удивление легко вернулись к своим прежним ролям, стали сплетничать о коллегах и жаловаться на авторов.

– Не знаю, хочешь ли ты это слышать, – произнесла Кортни, понизив голос, когда мы приготовились убрать подносы, – но мы собираемся пожениться. В мэрии. Никакой пышной свадьбы, ничего такого.

– Поздравляю.

– Может, мне не стоило говорить на эту тему?

– Нет, все в порядке.

На самом деле это была пытка. Пол высказывал предположение, что я наказываю себя таким образом, но я думала, что стану сильнее, невосприимчивее к боли, заставив себя выслушивать рассказы об их совместной жизни. К тому же Кортни дала Марку то, чего не смогла я: всю себя. Она приходила в вашу жизнь и делала ее лучше. Я знала это по себе, ценила ее помощь и поддержку. Кортни научила меня редакторской работе и больше всех радовалась, когда книги, над которыми я работала, попадали в список бестселлеров или получали награды. Кортни даже удалось сломать лед в отношениях между Марком и его матерью. Она добилась того, что они поговорили по телефону, и теперь мать Марка собиралась к ним на День благодарения.

Кортни организовала встречу и нам с Марком, в надежде, что мы снова сможем стать друзьями. Мы встретились у фонтана Бетесда в Центральном парке. Я пришла с самыми лучшими намерениями, но после нескольких обменов любезностями не удержалась.

– Ты ведь переспал с Кортни, когда мы еще были женаты, верно?

Этот вопрос мгновенно вывел Марка из себя. Помрачнев, он повторил, что до нашего развода между ними ничего не было. Потом напомнил мне, что потратил несколько часов на то, чтобы оформить доверенность на Олли, а я даже не поблагодарила его за услугу. При том, что он сделал это бесплатно. Я не стала отвлекаться на эту отговорку и еще раз спросила:

– А все-таки?

Марк не ответил. Сколько раз я слышала, как он готовил свидетеля к судебному слушанию: говори простыми словами, без эмоций; если чего-то не знаешь, скажи, что не знаешь; отвечай только на заданный вопрос. Люди создают себе большие неприятности, отвечая на вопросы, которые им никто не задавал, наговаривают лишнего от волнения, из чувства вины или по глупости.

– Почему ты не можешь ответить?

– Это было не всерьез, понимаешь?

– Я так и знала! С самого начала не сомневалась! – выпалила я чересчур уверенно, задетая за живое его признанием. – «Было не всерьез» – значит, вы трахались! Я так и знала, так и знала… – повторяла я со смехом.

– Так, на этом все?

– Это в некотором роде идеальный исход. В смысле, она же твоя школьная любовь!

– Тебе смешно?

– То, что мой муж и лучшая подруга спали вместе? Нет, не смешно. Мне просто хотелось знать правду.

– А ты мне говорила правду про Джоша?

– Мы с ним, во всяком случае, не трахались.

– Ты победила, Эми. Ты довольна?

Один из аспирантов Ти-Джея проболтался о его сомнительном личном участии в уличных опросах, и эта информация появилась в научном журнале. В результате проект «Эмпатия» подвергли тщательной проверке, по итогам которой прошел симпозиум, где были поставлены под сомнение итоги всех его исследований. Научное сообщество не было так взбудоражено с тех пор, как Скиннер растил свою дочь в экспериментальном скиннеровском боксе. Когда я в последний раз разговаривала с Ти-Джеем по телефону, он зализывал раны, говоря, что остается верен своей работе. К тому же книга по-прежнему находилась в списке бестселлеров, по ее теме готовился телесериал. Да, академическая репутация была несколько запятнана, самолюбие задето, но не более того.

– Ты же еще гордишься нашим чадом, правда? – спросил Ти-Джей.

Я не ответила.

Он сказал, что скучает по моему синему карандашу и по моим сиськам (этим маленьким совершенным полусферам).

– Сейчас в Ки-Уэсте проходит конференция. Мы можем сходить в дом Хемингуэя, посмотреть на рабочий стол великого человека, его удочки, породистых кошек…

Искушение было очень велико. Мне было очень одиноко. Я отказалась.