Камера видеонаблюдения зафиксировала этот момент, но изображение было недостаточно четким, чтобы человека можно было опознать: какой-то мужчина пристает к нашему швейцару, толкает его и убегает. Мне показалось, что это Джош. Через несколько месяцев после смерти моей матери мы с ним снова начали общаться. Мне было одиноко, и он приходил с коробкой кексиков; мы подолгу смотрели старые серии «Молодоженов». Мы сходили в галерею Клойстерс в верхнем Манхэттене, и Джош показал мне стеновые гобелены под названием «Охота на единорога». На последнем гобелене единорог пребывал в неволе за деревянным забором. Бросалось в глаза то, что ограда была слишком низкой, чтобы удержать это существо, но оно оставалось в плену, скованное своим мифическим недугом. Выйдя в сад, оформленный в средневековом стиле, мы долго сидели, глядя на Гудзон и Палисейдс[25], и молчали. Нас можно было принять за долго проживших вместе супругов, у которых закончились темы для разговора.

Иногда Джош вел себя странно. Однажды вечером он зашел, мы заказали китайскую еду с доставкой, но он ушел до того, как ее принесли. В другой раз он попросил взаймы сто долларов, а когда я ответила, что у меня нет наличных, попросил снять деньги в банкомате. Схватив пачку двадцаток, Джош тут же убежал, обещав позвонить. Потом он появился у меня на работе, надеясь заинтересовать меня издательской идеей. Он нашел подержанный экземпляр «Сиддхартхи» Гессе, принадлежавший поэту-битнику Аллену Гинзбергу. На страницах осталось множество рисунков Гинзберга, каких-то каракулей и стихотворных строк. Джош хотел опубликовать их в таком виде и попросил помочь. Я не выразила особого энтузиазма, и он тут же сказал: «Ладно, забудь, найду кого-нибудь еще».

Отцу Джоша исполнялось шестьдесят лет, и мать хотела устроить по этому случаю вечеринку-сюрприз. Джош попросил меня взять для него машину напрокат. Я вызвалась сама сесть за руль и поехать с ним на праздник, но Джош сказал, что должен поехать один.

– Есть еще одно незаконченное дело, – объяснил он.

Мне совсем не хотелось, чтобы он ездил с просроченными водительскими правами на машине, арендованной на мое имя, но я уступила его мольбам. Джош вернул машину вовремя, и я уже решила, что опасения были напрасными, но через неделю получила письмо из Транспортного управления Нью-Джерси, в котором сообщалось, что машина проехала пункт сбора возле Атлантик-Сити без оплаты.

Я позвонила Джошу и потребовала объяснений. Да, он ездил в казино и даже не пытался этого отрицать.

– Ты не был на юбилее отца?

– Вот такое я дерьмо.

– Джош…

– Я не могу смотреть ему в глаза.

– Ты издеваешься надо мной?

– Ну, ты же его видела… – протянул он, как будто это все объясняло.

Я решила больше не одалживать ему денег и не пускать к себе ночевать.

– Извини, не могу, – ответила я на его очередную просьбу.

– Как поживает мое солнышко? – Каждое утро мужчина в кофе-фургончике возле моей работы встречал меня широкой улыбкой, с каким бы мрачным видом я ни подходила. – Молоко и один сахар, все верно?

Мне вдруг пришло в голову, что в центре Нью-Йорка есть ровно один человек, который знает, какой кофе я люблю. Чудесно это или трогательно? Я не понимала, как отнестись к этому факту. В одном женском журнале я прочла, что если вас каждый день кто-нибудь приветствует, это укрепляет иммунную систему. А продавец кофе считается?

Я уже направилась на работу, когда из-за фургончика вышел Джош. Он был в грязном плаще, бейсболка надвинута на лицо.

– Джош, какого черта!

– Мне нужны деньги.

– Какого черта ты бродишь вокруг моего дома?

– Прости меня, прости…

– Не смей приходить в мой дом в таком виде. Я там живу.

– Мне правда жаль.

– На что ты подсел?

Он не ответил. Я купила ему чашку кофе и гигантскую глазированную медвежью лапу, и мы пошли в ближайший парк – вообще-то, не парк, а часть квартала, уставленную грязными столиками, плюс несколько деревьев, похожих на перевернутые метлы. Джош с жадностью проглотил выпечку, и его тут же вырвало в мусорное ведро.

– Господи, прости, пожалуйста…

Я поискала салфетку. Из глаз и носа у него потекло, и он утерся рукавом.

– Джош, я не смогу тебе помочь, если ты не расскажешь мне, что происходит.

Под грохот метро и топот пассажиров Джош признался, что употребляет. «Любовь с первого взгляда», как он выразился. Его уволили с работы, друзья перестали с ним общаться. Потом и Эллен его прогнала. Он растерял и распродал все свои вещи и ютился в многоквартирном доме в Ист-Виллидж, пока здание не снесли. Затем он прибился к группе таких же наркоманов в парке Томпкинс-сквер. По ходу своего монолога он часто повторял: «Знаю, это моя вина. Я сам во всем виноват». Потом принялся извиняться за все те случаи, когда вытягивал из меня деньги.

– Да ты пять минут назад просил денег.

Губы у него потрескались, а ботинки были заклеены скотчем, как у клоуна. В мочке уха, где раньше была серьга, виднелся едва заметный след – серьгу он, видимо, заложил. Джош рассказал, что однажды увидел на улице свою сестру. Она его, безусловно, узнала, но даже не остановилась. Джош видел на ее лице отвращение – такое же, как на лицах прохожих. Он хотел окликнуть ее, но боялся, что она отвернется от него и расскажет родителям. Реальность Джоша перемежалась кадрами из детских впечатлений в обратной перемотке: он поднимался вверх по горке, падал вверх по ступенькам. Сегодня утром он проснулся в вестибюле офисного здания на Пятой авеню; Джош лежал там, скорчившись, к нему подошел охранник, пнул его в голень и велел убираться вон.

Он начал задыхаться, но на меня это мало подействовало. Он искал очередную дозу, а не помощь. Возможно, он уже порылся в моей сумочке и забрал бумажник. Потом он перестал плакать, измучившись, как младенец, и вытер лицо салфеткой. Раньше Джош всегда носил отглаженный носовой платок, иногда надевал подтяжки и фетровую шляпу – дань моде прошлых десятилетий. Он называл это куражом. Иногда у него это действительно хорошо получалось, а иногда напоминало игру в переодевание. Джош, глядя в сторону, захлюпал носом и сообщил, что хочет покончить с собой.

Через несколько дней после всех необходимых приготовлений мы с Джошем отправились в реабилитационный центр в Пенсильвании. По дороге мы обвенчались в церкви размером с туалет и благоухавшей примерно так же. Это стоило сто долларов: пятьдесят взяли за свидетельство о браке и пятьдесят за церемонию, которую провел парнишка в футболке с принтом группы «Мотли Крю» и белой атласной жилетке. У Джоша началась ломка, и он едва держался на ногах. Вернувшись в машину, он забрался на заднее сиденье, сблевал в пакет из-под бургеров, оставшийся после нашего последнего перекуса, и задремал – до следующего приступа.

Я знала, что затея эта рискованная и может плохо кончиться, но у Джоша не было страховки; женитьба была единственным способом ее заполучить. Вечером накануне отъезда Джош настоял, что надо купить сэндвичи с сыром на гриле и пару молочных коктейлей в закусочной возле моего дома. Я хотела сходить за едой, но Джош заверил, что он сам это сделает. Потом он вспомнил, что за это нужно платить, а у него нет денег. Я достала из бумажника несколько купюр. Я видела, как он смотрит на них. Джош поклялся, что ему можно доверять. Пока он ходил, я была уверена, что он сейчас купит наркотиков и не вернется. Я была готова к тому, что больше никогда его не увижу.

Джош вернулся, допивая мой коктейль – свой он уже прикончил. Он не мог есть твердую пищу. Потом он попросился в ванную; оттуда раздался звук льющейся из душа воды. Съев свой сэндвич с сыром, я уставилась на полку с книгами, которые редактировала. Взяла книгу Ти-Джея и прочитала: «Посвящается Элис и Дейзи». Джош вышел из душа с полотенцем на поясе и похвалил напор в душе. Он был ужасно худым. Большую часть волос на груди он выщипал, оставив лишь редкие пучки на нижней части впалой грудной клетки.

Незадолго до этого вышла биография Брандо с психоанализом актера. Джош лег на диван и снова начал ассоциировать себя с Брандо: в еде, выпивке, сексе, наркотиках, актерской игре. Я предложила ему организовать персональное шоу под названием «Брандо на диване». Мы пофантазировали об аренде небольшого кинотеатра. Представляли, как расклеим афиши: пройдемся ночью по всему Сохо и Трайбеке с ведрами клея и толстыми кистями в руках. Мы оба знали, что ничего из этого не получится. Просто озвучили мечту.

Окончательно обессилев, Джош вытянулся на диване и уснул. Тело у него было в синяках, руки словно шипами исцарапаны. Он повернулся на бок, и я увидела у него на спине что-то похожее на ряд белых атласных пуговиц на свадебном платье: так выпирали позвонки.

По дороге в реабилитационный центр Джош примерно каждые сорок минут отпрашивался в туалет. Я не знала, что он занюхивал порошок в сырых придорожных туалетах по всей автостраде, и лишь впоследствии поняла, что накануне вечером он сделал то же самое в моей ванной, заглушая звуки плеском воды. Каждый раз он потом садился обратно в машину, надевал темные очки и включал радио или говорил без умолку, подражая голосу Брандо, а затем отключался. Когда мы проезжали через Уилкс-Барре, он отыскал радиостанцию, передававшую рок-музыку. Джош опустил стекло, выставил голову на ветер и прокричал припев:

– «А я все еще не нашел того, что искал». Спой со мной!

Я молча смотрела на дорогу.

– Какая ты скучная.

– Ты издеваешься?

– Может быть, это твой последний шанс! – Джош закрыл глаза и начал пританцовывать, сидя на месте, и в конце концов я неохотно присоединилась. Он одарил меня широчайшей улыбкой. Таким и запомнился. Вскоре после этого он снова отключился. Он сидел, привалившись головой к окну, волосы у него слиплись в нечто похожее на панцирь жука.

Во время приемного собеседования в реабилитационном центре Джош задремал. Сотрудница, явно видевшая такое миллион раз, ткнула его ручкой в плечо, потом махнула рукой и стала спрашивать меня, жену. История болезни и лечения, образование, состояние психического здоровья? Алкоголь, злоупотребление психоактивными веществами, попытки самоубийства? Все это я придумывала на ходу. Смутил меня только один вопрос: как долго мы были женаты? Эм-м, три с половиной часа. Сотрудница так и записала. Я поняла, что мы были далеко не первой парой, придумавшей такую схему. Она обыскала сумку Джоша, изъяла несколько пакетиков с наркотиками и бросила их в пакет с надписью «Вещества».

– Забавно, обычно перед приездом сюда они приканчивают все запасы.

Она сообщила, что Джоша осмотрят. Через неделю-две его можно будет навестить.

– Сначала ему нужно пройти детоксикацию, – пояснила она, подмигнув. Я не поняла, в чем юмор; что у нас с ней за общий секрет? Затем сотрудница добавила, что у них проводятся недельные групповые занятия – если я захочу принять в них участие.

– У меня работа… в городе…

– Это не обязательно, но обычно помогает и вам, и наркоману.

Упомянув о собраниях группы анонимных наркоманов, она положила передо мной брошюру: «Больше не созависимы». Потом сотрудница выразила сожаление, что не может оставить нас наедине. Джоша сейчас отведут на осмотр полостей тела.

– Такие правила, не я их устанавливаю, – добавила она.

Почему люди, которые не устанавливают правил, получают такое извращенное удовольствие от их выполнения? Когда санитар уводил Джоша, у меня появилось чувство, что его ведут в газовую камеру. Джош в ужасе оглянулся, его лицо выражало абсолютную растерянность. Я отвела взгляд, чувствуя себя его палачом.

– Еще один бланк, – подала голос женщина, протягивая мне ярко-желтый лист бумаги. Им нужно было знать, кому позвонить в случае чрезвычайной ситуации.

Я наполнила ванну теплой водой и добавила английскую соль. После восьмичасовой поездки туда и обратно у меня болела спина. Глядя на осыпающийся цемент вокруг ванны, я дала себе слово подыскать новую квартиру. Я шарахалась от швейцара, ненавидела тонированное зеркало в лифте, вечный запах чужой стряпни в коридоре. А еще – воспоминания о Марке, счастливые и нет.

Не в силах заснуть, я подняла трубку, чтобы позвонить матери, и вспомнила, что она умерла. Такое часто со мной случалось. Я привыкла звонить ей по утрам, пока на работе еще никого не было, или в конце рабочего дня, когда она смотрела вечерние новости по телевизору. Теперь я просто смотрела на телефон. Я бы все отдала, чтобы услышать ее рассеянное: «Привет, Пышка», – значит, она разгадывает кроссворд. Иногда, стоя в очереди в банке или супермаркете, я впадала в небольшой транс и не двигалась вместе со всеми. Сзади меня легонько похлопывали по плечу, словно будя лунатика.

Я взяла сумку, которую отдал мне Сид, и пролистала вкладки в папке. За табелями успеваемости Олли был спрятан файл из Этого Учреждения, с ее именем и номером истории болезни на загибающейся по краям наклейке. Страницы покоробились и отвердели, как будто пережили кораблекрушение. В самом низу на первом листе значилась дата выписки Олли, печать и подпись доктора Саймона: его витиеватый росчерк занимал половину страницы. Просмотрев кучу бланков и заявлений об отказе от ответственности, я наткнулась на страницу, озаглавленную «Психиатрическая экспертиза»:

Пациентка не считается с авторитетами.

Пациентка настроена оппозиционно/ вызывающе.

Пациентка считает себя исключительной; правила ее не касаются.

У пациентки отсутствует способность к самоанализу.

Пациентка демонстрирует импульсивное, рискованное поведение.

Пациентка проявляет враждебность и вспышки сильного гнева.

Пациентка стремится доминировать во всех ситуациях и над всеми.

У пациентки отсутствуют угрызения совести.

Там были перечислены лекарства, которые доктор Саймон прописал за время ее пребывания в клинике: стабилизаторы настроения, антидепрессанты, успокаивающие и антипсихотические препараты. Названия их напоминали элементы периодической таблицы Менделеева. Как только щупальца активного ингредиента достигали мозга Олли, она отвергала лекарство. Когда ничего не помогло, доктор Саймон назвал ее «резистентной к лечению». Диагноз: пограничное расстройство личности.

Далее следовали подробные записи доктора Люси. Он виделся с Оливией три раза в неделю на пятидесятиминутных сеансах. Он наверняка знал, что она в него влюблена, но записи были выдержаны в холодном медицинском ключе: перенос, проекция. Олли то открыто заигрывала с доктором Люси, то бравировала своей властью над другими пациентам, представая в своих рассказах этакой главой мафии, которую все боятся и выполняют ее приказы. Она ненавидела «доктора С.» и называла его фашистом, педофилом, безвольным придурком и властолюбцем. Социальные работницы, одетые в сабо, вельветовые юбки, с часами «Свотч» на руке – «жалкие подобия людей». А санитаров Олли любила, особенно Джимми, который всегда держал для нее наготове зажигалку. Это были «ее люди».

Доктор Люси пытался вывести Олли на разговор о ее детстве, о наших родителях, но та отделалась общими фразами: отца она любит, мать терпеть не может. Про меня было сказано, что я ее раздражаю, но слушаюсь. Далее доктор Люси описывал язык тела Олли, ее внешний вид и поведение.

Пациентка носит вызывающую одежду.

Пациентка проявляет романтические чувства к практикующему врачу.

Пациентка флиртует с практикующим врачом.

Пациентка хвастается своими сексуальными достижениями.

Пациентка пытается выведать информацию о личной жизни практикующего врача.

Перенос пациентки выражается в романтических/ сексуальных выражениях.

Пациентка предлагает практикующему врачу заняться сексом.

Пациентка имитирует мастурбацию.

«Ай-ай, Оливия!»

Врач отмечал перепады настроения у пациентки: она часто вела себя оживленно, но иногда бывала подавленной. Вопреки оценке доктора Саймона, доктор Люси диагностировал у Олли биполярный синдром I типа. Еще он назвал ее «быстроцикличной». В отличие от людей, страдающих длительными периодами мании и депрессии, взлеты и падения у Олли могли длиться месяцы, недели или даже час-два. Поэтому, как он отмечал, пациентке трудно поставить диагноз и еще труднее лечить.

Подводя итог, доктор Люси охарактеризовал мою сестру как веселую, наблюдательную, сообразительную и умную. Он выразил мнение, что при постоянном лечении и приеме препарата, стабилизирующего настроение, она сможет вести полноценную жизнь.

Интересно, подумала я, как сложилась бы жизнь Олли, если бы она последовала рекомендациям доктора Люси и принимала лекарства столько, сколько требуется, чтобы они подействовали, нормализовали ей химический состав крови и настроение? Или это была очередная химера, за которой мы бы безуспешно гнались? И кто может поручиться, что Олли не считала свою жизнь полноценной? Можно сказать, что она жила по своим собственным правилам, а можно счесть ее психически больной женщиной, которая продолжает танцевать на опустевшем танцполе, при выключенном свете, под музыку, которую слышит она одна.

Моя посуду вечером в ванной, я увидела за унитазом мышь и подпрыгнула от испуга. Сколько мышей я убила в лаборатории? Я представила, как ванная комната наполняется плотоядными мышами – целая армия с намерением убить меня. Я залезла на унитаз и пожалела, что рядом нет Марка; некому было меня спасти. Мышь не шевелилась. При ближайшем рассмотрении это оказался маленький коричневый пакетик с наркотиком. Я спустила его в унитаз. Мне все еще не верилось, что Джош, мой первый настоящий друг, зашел так далеко.

На следующее утро меня разбудил звонок начальницы. Я проспала редакционное совещание, и она решила проверить, все ли у меня в порядке.

– Ты ведь никогда не пропускаешь, я беспокоюсь. – Она предложила мне взять выходной.

Архивные документы были с вечера разбросаны по кровати. Там же лежали школьные фотографии Олли, похожие на карты Таро, лишенные сокровенного смысла. Я забыла выключить вывеску «Тесто». В дневном свете ярко-розовый неон едва мерцал.

Я решила позавтракать в «Кухне Сарабет». Официантка прощебетала:

– К вам кто-нибудь присоединится? Я не могу усадить вас, пока вся ваша компания не соберется.

– Я одна, – тихо ответила я.

Я съела вафлю размером с теннисную ракетку; в каждой из ее четвертей был свой вид сиропа. Не успела я закончить, как официантка любезно попросила меня побыстрей освободить столик.

– Очередь просто с ума сходит, – добавила она, пристраивая счет между сахарницей и миниатюрной сливочницей.

Я достала из сумки рукопись, начала читать и попросила принести еще кофе. Мы с официанткой скрестили взгляды. Жизнь вдвоем имеет свои привилегии, а одиночество вызывает домыслы и жалость. Некоторые люди в очереди сердито косились на меня, другие бдительно охраняли свое место. Нью-Йорк – площадка дарвиновской борьбы за все подряд, от парковочных мест и бронирования столиков до угловых офисов и недвижимости. Мне хотелось просидеть за своим столиком до самого закрытия, когда уборщики начинают мыть пол. Наливая кофе, официантка смотрела на меня взглядом, полным укоризны, как родитель на нашалившего ребенка. А я подумала, что она тоже, наверное, тратит все чаевые на курсы актерского мастерства и танцев, но не попадет на Бродвей даже хористкой. Этот город сольет ее в унитаз, как и всех прочих, явившихся сюда за славой. Я-то переехала в Нью-Йорк по причине его полной анонимности. Но независимо от ваших желаний, это город сливов и лифтов.

В поезде D в сторону Кони-Айленда я уступила место беременной женщине с маленьким ребенком и всю дорогу наблюдала, как пассажирка в дубленке делает макияж, словно стоит перед зеркалом в ванной. Джош любил парк развлечений и пляж, обожал поредевшую, но преданную своему делу группу чудаков из знаменитой интермедии, русских старушек, которые неторопливо прогуливались под ручку по набережной. Джош хватал меня за руку и начинал с русским акцентом рассказывать о Пастернаке и Пушкине. Мы ходили на Брайтон-Бич есть пироги и борщ. Сегодня набережная была пуста, в холодном ноябрьском воздухе кружили и кричали чайки. Я долго смотрела на выбеленные доски набережной, закрытые киоски, каркас Циклона[26] вдалеке.

На следующий день каморка Фионы пустовала, а меня пригласили в отдел по работе с персоналом. В приемной я чувствовала себя так, словно меня вызвали к директору школы – только стопка брошюр о пенсионном обеспечении нарушала впечатление. Когда директор по персоналу Деннис Боумен, поблескивая лысиной, открыл дверь, его лицо расплылось в широкой фальшивой улыбке.

– А, Эми, заходи!

Я села на стул, а он непринужденно оперся задом на свой стол.

– Как ты, наверное, успела понять, Фиона покинула свой пост.

– Что случилось? С ней все в порядке?

Деннис прикрыл дверь, мгновенно повысив ставки. Я терялась в догадках, что же случилось с Фионой. Затем он уселся и постучал костяшками пальцев друг о друга.

– Она написала жалобу.

– Что?

– Она заявила, что не может с тобой работать.

– Что? Почему? – Я молилась небесам, чтобы не всплыла история с Ти-Джеем.

– Она утверждает, что ты обращалась с ней грубо и пренебрежительно.

Я закашлялась, подавившись смехом.

– Вообще-то, у нее длинный список претензий.

– В самом деле? – У меня внутри все горело, то ли от смущения, то ли от гнева.

– Она пожаловалась, что ты не подключала ее к участию в своих проектах, почти не общалась с ней и избегала встречаться с ней взглядом.

– Простите, что? – К чему он клонит?

– Пожалуйста, не надо оправдываться, – сказал Деннис, мгновенно поставив меня в положение виноватой.

– Вы, наверное, шутите?

– Я понимаю, тебе тяжело это слушать. – Ему-то, конечно, беседа доставляла наслаждение.

– Извините, – пробормотала я.

– Фиона утверждает, что, когда умерла твоя мать, она одна справлялась со всей работой, но ты не оценила ее усилий.

– Она использует смерть моей матери. Шикарно.

Это правда, что за время месячного отпуска, который я взяла, чтобы напоследок побыть с мамой, я подзапустила все свои проекты. Фиона поддерживала их на плаву, ходила за меня на встречи и присылала мне подробные протоколы. Она отредактировала несколько глав рукописи и, не спросив у меня разрешения, отправила их автору. Я не знала, похвалить ее за проявленную инициативу или сделать выговор за то, что она присвоила мою работу. В итоге я наказала ее своей сухостью.

– Эми, позволь мне закончить, – вздохнул Деннис. – Она сказала, что ты злая.

Из всех обвинений это задело меня больше всего. Я знала, что не смогу оправдать свои действия. Я была злой, холодной и скрытной.

– Мы сейчас рассматриваем кандидатуру нового ассистента, но этот эпизод останется в твоем личном деле. Тебе повезло, что она не захотела давать ему ход.

Давать ход? Личное дело? У меня всегда была безупречная деловая репутация.

– Я советую тебе посетить несколько занятий с нашим консультантом по работе с персоналом.

– Я отказываюсь.

– Это не обязательно, – произнес Деннис, медленно моргая.

– Мне не нужна консультация.

– Это корпоративный протокол, когда подается официальная жалоба.

Я встала, чтобы уйти; рубашка на спине взмокла от пота.

– Ты важный член нашей команды, – процитировал Деннис фальшивую фразу из руководства по работе с персоналом, сопроводив ее более личным, но не менее елейным замечанием: – И еще, Эми, я сожалею о твоей утрате.

Телефон зазвонил субботним утром, когда я сидела на диване и разгадывала кроссворд. Я успела пристраститься к этому занятию и чувствовала себя ближе к маме, когда писала карандашом ответы в клеточках. Звонивший представился сотрудником по работе с пациентами. Он произнес официальным тоном и глубоким, ровным голосом телеведущего заученный текст, смысл которого сводился к тому, что мой муж умер сегодня рано утром. Мой муж? Марк? Мужчина продолжал что-то говорить, но его голос стал похож на поток белого шума – неразборчивых звуковых колебаний разной частоты.

– Мэм, вы на связи?

«Нет».

– Это Эми Шред?

«Нет».

– Мэм… С вами рядом есть кто-нибудь?

«Перестаньте называть меня «мэм», пожалуйста!»

Мужчина добавил, что до проведения расследования и вскрытия он не имеет права разглашать причину смерти. Но согласно контракту он должен известить меня о вывозе тела, возможностях и ответственности в течение первых тридцати дней. Только тогда я поняла, что речь идет о Джоше. С подоконника сорвалась стая голубей, рассыпалась, затем исчезла в небе.

Я позвонила родителям Джоша. Не мое дело – организовывать вывоз, хоронить или кремировать его тело. Он больше не был моим. Он принадлежал им. Его мама пригласила меня на похороны, я ответила, что буду, но не поехала. Мне не хотелось встречаться с отцом Джоша, использовавшим любую возможность, чтобы унизить сына. Был ли он наконец доволен? Мать Джоша прислала мне сообщение – поблагодарила за дружбу и пригласила посетить могилу и пообедать у них дома. Вскрытие показало наличие в теле Джоша следов разных наркотических веществ. Судя по всему, нигде наркотики не присутствуют в таком изобилии и доступности, как в реабилитационных центрах нашей страны.

За все время пребывания Джоша в этом центре я успела навестить его один раз, в выходной. Мне показалось, что он шел на поправку. Теперь я поняла, что он разыгрывал передо мной очередной спектакль, веселил. Он называл меня «жена» и «женщина» и все время спрашивал, дождусь ли я его возвращения, словно уходил на войну. Мы приняли участие в групповом семейном занятии, похожем на те, что проводились с Олли в Этом Учреждении. Одни и те же идеи и стандартные фразы: принятие себя, терпение, забота о себе, беспощадная честность. Я еле выдержала все эти горестные истории чужих семей, а Джош в это время спал. В сторонке одна из социальных работниц раскладывала на подносе выпечку, а закончив, слизнула с пальцев глазурь.

Часы посещения заканчивались, и мы с Джошем уселись за один из столиков, стоявших по периметру территории. Белая кора берез отслаивалась и скручивалась, как древние свитки. А птичий помет на столике напомнил мне о нашей несостоявшейся семейной поездке в Вашингтон и о пандах, которых мне так и не удалось увидеть. Джош пообещал сводить меня в зоопарк. Я знала, что этому не суждено сбыться, как и всем остальным нашим фантазиям, но это не имело значения. Джош крепко обнял меня, прижал к груди так сильно, что мне стало трудно дышать.

Раздался громкий звонок.

– Народ, пять минут! – крикнул кто-то.

Мне представилось: Джош выходит на сцену. Он в гриме и костюме: в цилиндре и во фраке. Все, что должно было произойти, уже произошло. Его нашел луч прожектора. Джош постучал тростью: пять, шесть, семь, восемь.

– У тебя все получится, – проговорила я, заливаясь слезами.

– Буду как новенький, – заверил он и прижался своим лбом к моему. Мы в последний раз соединились, как сиамские близнецы.

Пары и семьи медленно и тяжело, как стадо слонов, двигались к парковке. Мы обнялись в последний раз.

– Я люблю тебя, Шред.

– Я тоже тебя люблю.

Прозвенел последний звонок, и я побрела вверх по заросшему травой склону в сторону парковки.