Ко мне в кабинет ворвалась Фиона и сообщила об увиденном: в нашем туалете какая-то голая женщина вытирается бумажными полотенцами; очевидно, бездомная забралась помыться.

– Вызвать охрану? – Голос Фионы балансировал на грани истерики.

В глубине души я все время боялась, что это когда-нибудь случится. Я не знала, как это будет выглядеть и что я буду с этим делать, но теперь, когда это произошло, я почувствовала, что должна сделать то, что должно.

– Я разберусь, – обронила я, протиснулась мимо Фионы и заглянула в уборную. Олли уже одевалась.

– Олли?

– А, привет, – откликнулась она. – Секундочку.

Она натянула мешковатые джинсы, футболку с Джанет Джексон, которая была ей явно велика, и розовый жилет из полиэстера с двумя значками на лацканах. На одном было написано: «Готова вам помочь». На другом: «Отвечу на любой вопрос».

Олли подставила голову под сушилку для рук; струя воздуха раскидала ее пряди во все стороны.

– Готова? – спросила я.

– Ага.

Олли была растерянной, напряженной, но в то же время покладистой. Пока я везла ее на такси к себе домой, она смотрела на дождь, прислонившись лбом к стеклу. Я постелила ей на диване, дала ей свою пижаму, и она уснула. В карманах у нее было пусто, не считая трех долларов мелочью. В ее пластиковом пакете лежал бумажник, а в нем – школьная фотография молодой девушки со стрижкой «под горшок»; больничное удостоверение на имя Мэри Макграт, помощницы в психиатрической лечебнице города Олбани; книжка «Кот на Рождество» и несколько использованных ватных палочек.

Посреди ночи Олли забралась ко мне в постель и обняла. На следующий день она проснулась в четыре часа дня, все еще подавленная и немного смущенная. Она осмотрела мою квартиру и восхитилась книгами на полках.

– Это ты написала?

– Я их редактировала.

– Круто.

Она съела три порции хлопьев и похвалила узор на тарелках. Мне вспомнилось, что эти тарелки нам подарили на свадьбу, а при разводе, когда мы делили наши пожитки, Марк сказал: «Оставь их себе».

Я знала, что должна позвонить родителям. Я чувствовала угрызения совести и некое злорадство, но на этот раз Олли пришла ко мне. Хотя я не обольщалась: ей просто нужна была передышка, немного времени, чтобы оклематься, и деньги. Она прожила у меня дольше, чем я ожидала – почти месяц. Первое время она не выходила из квартиры и спала по двенадцать-четырнадцать часов кряду. Она плохо помнила, где была раньше и как меня нашла.

Через несколько дней я вышла на работу. Олли пообещала, что никуда не уйдет. Мне кажется, она и не смогла бы куда-то уйти в том состоянии; тем не менее я заплатила швейцару и попросила присмотреть за ней. К концу недели он уже бегал в киоск через дорогу на углу купить для нее журналы и жевательные конфеты. Затем Олли сделала вылазку в прачечную на цокольном этаже и подружилась с нашим управляющим Луисом. Он научил Олли складывать простыни плотными квадратами, и вечерами они подолгу азартно резались в нарды.

«Опять твоя сестра», – то ли сочувственно, то ли досадливо говорила Фиона, когда Олли звонила мне на работу. Где пульт от телевизора? Что заказать на ужин? Когда я вернусь домой? Не куплю ли я по дороге зубную нить и кондиционер для волос? Через неделю она начала давать мне длинные списки продуктов для своих вегетарианских блюд. Олли кормила меня листовой зеленью и бобовыми, приправляя их куркумой, кайенским перцем и имбирем; вскоре у меня очистилась кожа и улучшился сон. Перед сном она прокалывала булавкой капсулу с витамином В и втирала мне каплю янтарной жидкости в морщинки возле глаз и капала на губы.

Я позвонила в лечебницу в Олбани и попросила разрешения поговорить с врачами, лечившими Олли. Оказалось, это можно только родителям, супругам или по доверенности. Я сдалась и позвонила Марку. Со времени нашего официального развода прошло несколько месяцев. Марк неохотно, но все же согласился помочь мне с документами. Мы встретились в закусочной на Лексингтон-авеню, в которую когда-то часто ходили в воскресенье по утрам после того, как допоздна смотрели старые фильмы по телевизору, а потом занимались сексом.

– Что ты так смотришь? – осведомился Марк, усаживаясь за столик.

– Ты изменился.

– Да нет.

Он был короче подстрижен, на нем были новые очки в прозрачной пластиковой оправе по последней моде и зеленое поло от Lacoste. Раньше Марк презирал статусные логотипы, считая их бесплатной рекламой обиравших нас корпораций.

– У тебя сейчас встреча с кем-нибудь?

– Нет.

– Выглядишь по-новому. Фирменные очки…

– Тебе нужна моя помощь или нет?

Марк развернул салфетку и положил на колени. Мне были так знакомы эти руки, эта мозоль на среднем пальце от авторучки. Он писал резюме от руки; так у него мозг лучше работал. Я поняла, что изменилось: Марк больше не был моим. Я помнила его запах, его вкус, завиток на затылке, который я целовала и обводила пальцем по часовой стрелке. Куда все это уходит? Вы спите бок о бок, дышите рядом, едите вместе, разговариваете всю ночь напролет… И все это превращается в полузабытое кино, в сон, от которого ты уже проснулась и постепенно забываешь подробности. Марк положил на стол портфель. Тот, который я ему подарила на свадьбу. Мне было приятно увидеть, что он им все еще пользуется.

Он прочел меню и стал выбирать блюда. Порой он сомневался и спрашивал совета у официанта. Телячья отбивная или болоньезе? Поначалу мне это казалось милым. Потом стало казаться нелепым – оставлять на суд официанта, что тебе съесть. Но совместная жизнь осталась позади. Марта на последнем сеансе сказала, что одна из худших вещей, которые люди делают при разводе, – интернализируют неудачу. «Это брак потерпел неудачу, а не вы». Марку эта идея понравилась, а мне показалась дурацкой. Все-таки это у нас ничего не вышло.

Мы поели, и Марк протянул мне картонную папку:

– Здесь все, что нужно. Удачи тебе с Олли.

– Можно у тебя спросить?

– Конечно.

– Ты все еще сердишься на меня?

– Давай не будем об этом. – Марк опустил глаза.

– Ты с кем-то встречаешься…

– Мы оба ошиблись. Давай оставим все как есть? – Марк застегнул портфель. Золотые инициалы, тисненные на коже, почти стерлись.

По доверенности я смогла запросить медицинскую карту Оливии в лечебнице Олбани и записалась на прием к психиатру, который ее лечил. С его слов, несколько дней после поступления к ним Олли была замкнута и не могла говорить. Затем она стала агрессивной, после чего наступил период абстиненции и легкой паранойи. Ей были прописаны антипсихотические препараты, антидепрессанты и успокоительное. Поскольку за две недели никакого прогресса добиться не удалось, объяснял врач, Олли была направлена на электросудорожную терапию, или сокращенно ЭСТ.

– Вы получили ее согласие? – спросила я.

– Это стандартный протокол для пациента, который ни на что не реагирует.

– Что за протокол?

– Вы ведь сестра пациентки, не так ли?

– Извините, я просто пытаюсь понять, что произошло.

Врач рассказал, что из обычных двенадцати сеансов электростимуляции были проведены два. Я представила, как тело моей сестры подвергают анестезии, прикладывают к вискам электроды и ее мозг сотрясают электрические разряды. Врач надеялся, что последующие сеансы значительно улучшат ее состояние, но после второго Олли украла сумочку, жилет и бумажник Мэри Макграт и сбежала.

В течение следующего месяца Олли вспомнила некоторые эпизоды своей жизни. У нее был мужчина, скульптор по имени Том, с которым она несколько месяцев жила в плавучем доме в Сиэтле. А еще женатый республиканец, который устроил ее в Силвер-Хилл, элитную психиатрическую лечебницу в штате Коннектикут – менее чем в часе езды от города, где мы выросли. Лечебница больше напоминала небольшой гуманитарный колледж. Олли врезалась на его винтажном «Ягуаре» в дом, где спали его жена и дети. Она сказала, что он больше беспокоился о машине, чем о семье.

Олли перечислила города, в которых побывала: Питтсбург, Айова-Сити, Юджин, Джуно. Хант был единственным человеком, к которому она возвращалась. Он всякий раз радовался ей, на сколько бы она к нему ни заявлялась – на несколько дней, недель или месяцев. Спала ли она в гостевом домике или в его постели, сидела в кинозале или лежала у бассейна, листая сценарии – его все устраивало. Трудно сказать, ощущала ли Олли разницу между ночевкой на автобусной остановке и в номере отеля «Ритц-Карлтон». Она могла с одинаковой легкостью давать на чай горничной и сама убираться у кого-нибудь дома.

Лечебница Олбани стала для Олли новым и страшным испытанием. Она рассказала, что перед этим ночевала на вокзале и к ней приставали, но не стала вдаваться в подробности. На следующее утро охранник обнаружил ее без сознания в туалетной кабинке и вызвал скорую помощь. Когда я спросила, сообщила ли она людям, что с ней случилось, она ответила, что не придала этому значения. Я попыталась обнять ее, но Олли отстранилась и заметила, что это было не в первый раз.

– Шоковой терапией меня чуть не убили, – считала она. От психиатрических препаратов Олли отказывалась, потому что якобы тупела от них. С ЭСТ все было иначе. – Тебе буквально поджаривают мозги! – После второго сеанса она решила сбежать из больницы, дождавшись пересменки: – В это время они больше отвлекаются. – На деньги из кошелька Мэри Макграт она купила билет на автобус до Вестчестера, а оттуда автостопом добралась до Нью-Йорка и до моей работы.

– А если бы меня там не оказалось?

– Но ты же оказалась!

На несколько недель у меня снова появилась сестра. Олли отдохнула от своей бродячей жизни, поправилась. У нее шла другая фаза болезни – эту сторону Олли мне еще не доводилось наблюдать в таких подробностях. Она начала ходить в тренажерный зал в нашем здании: сначала занималась на беговой дорожке, потом пробежала милю, потом еще несколько и наконец вернулась к своим обычным шести. Однажды вечером она заявила, что в доме 1298 по Лексингтон-авеню становится слишком уютно, и рассмеялась. Я знала, что именно должно вскоре произойти, но не знала когда. Олли все больше напоминала серфингиста, который дожидается очередной большой волны.

Через несколько дней Олли потихоньку вышла из дома перед рассветом, когда город еще спал, а улицы были мокрыми от грязи и утренней росы. «Осматриваю окрестности, вот и все».

Эти утренние прогулки стали регулярными. Она ходила на рынок на Фултон-стрит наблюдать, как свежий улов стекает с кораблей в стоящие внизу промышленные контейнеры. Она называла это серебряным водопадом. Как-то утром она вытащила туда и меня; все рыбаки знали ее и радостно здоровались. После этого она направлялась к одному из ресторанов в Чайнатауне и наблюдала, как служащий моет полы и столы чаем улун. Там ее научили готовить пельмени. Она с гордостью показала мне свой метод лепки пельменей в пять касаний большим пальцем. Продавец в магазине сказал, что она отличная работница.

Однажды под вечер она зашла ко мне на работу с двумя огромными пакетами пельменей. Мне было досадно, что она заявилась без предупреждения, но один из моих коллег унюхал запах пельменей, и вскоре в конференц-зале состоялось пиршество, в котором приняли участие все сотрудники издательства. Я представила им свою сестру-кулинара, и ее наградили аплодисментами. Директор подошел ко мне, дожевывая пельмень, и сказал: «Я и не знал, что у тебя есть сестра. Нам нужно почаще так собираться». Олли в это время болтала с двумя молодыми красивыми парнями из отдела маркетинга и была в прекрасном настроении.

В начале апреля вдоль всей Парк-авеню, от 54-й до 86-й улицы, цвели тюльпаны, шестьдесят тысяч луковиц разных цветов: розовые, желтые, фиолетовые, красные. Однажды предрассветным утром Олли потащила меня туда. Она пробиралась сквозь цветочный ковер, раздвигая руками колышущиеся волны в море лепестков. Вдали послышалась полицейская сирена, я перепугалась и хотела убежать, но Олли не сдвинулась ни на шаг. Она упала навзничь на клумбу с тюльпанами и потянула меня за собой. Я почувствовала, как подо мной ломаются стебли, лепестки падали мне на лицо. Олли переплела свои пальцы с моими. Две Офелии в цветах. Небо над нами окрасилось по краям, поднималось солнце. Огни полицейской машины замелькали ближе. Олли приняла положение «на старт», схватила меня за руку и потащила за собой по городским каньонам.

После возвращения домой Олли уже не могла сидеть на месте. Чувствовалось, что она полностью заряжена, в четырех стенах ее уже было невозможно удержать. Я понимала, что она скоро уйдет, и не знала, как ее остановить.

Когда я упомянула фамилию именитого психофармаколога, Олли бросила:

– Было, пройдено.

Когда я попробовала еще раз заговорить на эту тему, она вспылила:

– Я думала, ты за меня. – И, помолчав: – А ты совсем не изменилась. – Она села на меня верхом, угрожая ударить по лицу, и пролила бульон мне на постель.

– Я хочу, чтобы ты была в безопасности, – оправдывалась я.

– Такого не бывает.

Порывшись в куче одежды, которую сама натащила, Олли выбрала несколько вещей, в том числе атласную курсантскую куртку, которую она нашла в мусорном баке возле отеля «Дакота». Куртка была с эполетами, бахромой и кисточками, как на обложке альбома «Сержант Пеппер», и Олли не сомневалась, что это вещь принадлежала Джону Леннону. Все прочее – в основном вещи, найденные на улице или, возможно, украденные в магазине, – она оставила у меня. Олли, как и Джош, любила порыться в мусоре. Клатч из змеиной кожи, джинсы с вышивкой, пресс-папье с тысячью распускающихся цветов. Я заглянула в ящик рядом с кроватью, где хранила пачку наличных в конверте; Марк говорил, что надо всегда иметь под рукой несколько сотен долларов. Олли взяла деньги и оставила вместо них два значка Мэри Макграт.