Задолго до моей помолвки мама знала, кого из организаторов свадеб она хотела бы нанять: женщину по имени Кэнди Барр из Вестпорта.

– Мама, ты, наверное, шутишь. Это какой-то выдуманный персонаж[21].

– К ней записываются за год-два. Нам повезет, если мы к ней попадем.

Все друзья Марка с работы были женаты, и жены некоторых вынашивали или уже растили ребенка. У одного из младших компаньонов в качестве заставки на экране была сонограмма его ребенка. Марк не раз говорил, что хочет завести семью. Он считал, что нам нужно съехаться, и намекнул, что ему было бы приятно примерить мне кольцо своей бабушки. Мне не хотелось спешить, ведь мы были знакомы меньше года. Кроме того, я все больше влюблялась в свою новую работу: подружилась с коллегами, наладила отношения с некоторыми из авторов, которых редактировала.

В телефонных разговорах мама теперь всякий раз выражала некое разочарование, если речь не заходила о «самой важной новости». Она говорила: «Подходящего времени для этого ты никогда не дождешься!» и «Марка ты все равно не переплюнешь!» А еще она сказала: это просто чудо, что я его «подцепила».

– Мам, неужели ты не можешь просто за меня порадоваться?

– Да, конечно, я рада! Только не дай ему уйти.

Я познакомила Марка со своей матерью через полгода после начала отношений. Встреча состоялась в воскресенье за завтраком в одном из городских ресторанов. В платье верблюжьего цвета, с укладкой, в черных лакированных туфлях на высоких каблуках и с сумочкой в руках мама была просто великолепна. Марк вскочил, чтобы пожать ей руку, и подвинул для нее стул.

– О боже, – высказалась мама. – Какой джентльмен.

Усевшись, она поставила на стол перед Марком черную коробочку и объяснила, что не смогла удержаться, случайно оказавшись в одном из своих любимых мест – мужском магазине «Барниз». Мама когда-то действительно любила заходить в этот магазин со стильной обстановкой, стройными продавцами в однотонной одежде и множеством изделий из добротной шерсти и выбирать для папы галстуки и карманные платки, оценивая качество потиранием ткани между пальцами.

– Это мне? – растерянно спросил Марк.

– Пустячок.

– Зачем же, это совсем не обязательно…

– Эми не каждый день знакомит меня со своим парнем.

– Мам!

– Давай, открывай.

Что она делает? Я вся напряглась – не приходилось сомневаться, что содержимое коробочки либо унизит меня, либо разрушит мои отношения с Марком. Я была так уверена в этом, что сама схватила коробку, сняла крышку и верхний слой уплотнителя. На дне блестели две золотые капельки. Это оказались запонки – черепаха и заяц.

– Ух ты! Просто великолепно! – восхитился Марк.

– Они там все разные и продаются в любом сочетании: собака и кошка, лев и ягненок, луна и звезда. Ты можешь у них обменять эти на любые, которые тебе понравятся.

– Эта пара идеальна. Спасибо, миссис Шред.

– Зови меня Лоррейн, пожалуйста!

– Большое вам спасибо!

– Марк, – поинтересовалась моя мать, – как по-твоему, ты больше похож на черепаху или на зайца?

По дороге из ресторана в квартиру Марка я напустила на себя угрюмый вид.

– Детка, что случилось?

– Она такая коварная.

– Она очаровательна.

– Очаровательна?

– Я хотел сказать, трогательная.

Мне не понравилось, что он назвал мою мать очаровательной, но стало обидно, когда он добавил «трогательная». Светофор не переключился, но машин не было видно.

– Может, уже пойдем?

– Ты на меня сердишься?

– Я злюсь на свою мать, – ответила я, хотя Марк меня тоже расстроил.

– Ну, я увидел это так, – подчеркнул Марк, ущипнув меня за локоть.

Он часто говорил эту фразу и был уверен в своей точке зрения. Видимо, отчасти поэтому он был хорошим юристом и не поддавался эмоциональному воздействию. Когда мы начали встречаться, уверенность Марка меня очаровывала. У него все было просто: есть правильные поступки, а есть неправильные, хорошие парни и плохие, и нетрудно понять, кто есть кто. Его жизненная философия: если чего-то хочешь, нужно этого добиться упорным трудом. Прими решение и следуй ему. Когда я слишком долго колебалась перед тем, как сделать выбор, Марк говорил: «Жизнь не настолько сложна, Эйм». Я убеждала себя, что темперамент у Марка завидный и идеально мне подходит. Я восхищалась его ясностью ума. Я хотела быть как он!

До ухода Марка на работу оставалось еще часа два. Вечер каждого воскресенья он проводил в фирме, готовя дела на следующую неделю.

– Иди сюда, детка, – сказал он и потянул меня за свитер.

– Я не собираюсь ложиться с тобой в постель прямо сейчас.

– Это из-за запонок?

– Дело не в запонках.

– Тогда в чем?

– Ты что, не понимаешь, о чем я?

Я должна была быть счастлива. Марк и мама действительно поладили. Он прошел ее тест, и она ему понравилась. Я жалела, что открыла ту коробочку.

Марк попытался поцеловать меня, но я отвернулась.

– Ладно, я иду в душ. – Он устал терпеть мою грубость. – Хорошо хоть, с моей матерью нам не придется иметь дело! – добавил он, закрыл дверь ванной и включил воду.

Мать Марка ушла из семьи, когда ему было восемь лет. На мой вопрос, сильно ли он переживал из-за этого, Марк ответил коротко: «Да». Он считал, что больше тут обсуждать нечего. На конференции библиотекарей в Портленде в штате Мэн его мать влюбилась в другого библиотекаря и уехала в Сан-Франциско. Отец скрывал правду от Марка и его брата и не разрешал им с ней общаться. Мать через год приехала навестить их; она была с короткой стрижкой, и Марк принял ее за мужчину. Когда он рассказывал эту часть истории, в его голосе прорвалась боль маленького мальчика, мир которого был внезапно разрушен. Мать часто звонила и присылала поздравительные открытки и рождественские подарки, которые Марк, подавляя в себе желание их открыть, выбрасывал в мусорное ведро, подражая своему еще более озлобленному старшему брату. По вечерам брат готовил для них обоих ужин по телевизионным рецептам, а отец все больше замыкался в себе. Гостиная была завалена пожелтевшими газетами, лотками из фольги и грудами пластиковых контейнеров. Потом брат поступил в колледж, а Марк начал работать на двух работах, скопил денег, окончил школу на год раньше срока и поступил в Принстон.

Марк вышел из душа и спросил, может, я все-таки передумаю.

– Я хороший чистенький мальчик, – заявил он и принялся меня тормошить. Это было похоже на то, как если бы на меня набросился золотистый ретривер. Сопротивление стало частью нашей сексуальной игры. Я отпихивала Марка, а он вламывался в меня, я вопила и смеялась, а он шикал на меня и заставлял сосредоточиться на сексе. И иногда это было так приятно, что я на какое-то время вообще обо всем забывала. Потом я смотрела, как Марк одевается; мне нравилось, как брюки обтягивают его бедра, как он нащупывает на поясе петли и продевает в них ремень… Только на этот раз я его оттолкнула.

– Что ты на самом деле о ней думаешь?

– Мы опять говорим о твоей маме?

– Просто честно скажи.

– Время от времени можно давать ей победить. – Марк пожал плечами.

– В чем?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Один из друзей и сослуживцев Марка сказал – и я запомнила его слова – что побеждает тот, у кого в конце жизни больше денег. Мы тогда сидели в Принстон-клубе – таком месте, где царил культ победителя, а сводчатые потолки, высокомерные лица на портретах, темные кожаные диваны и огромные люстры наглядно его воплощали. Марк и его друзья считали себя такими победителями и собирались там по пятницам вечером: избранные ценители бурбона и импортных сигар.

Очаровательная жена этого сослуживца тогда толкнула его в бок:

– Побеждает тот, кого в конце жизни больше любят, идиот.

А он перебросил мячик мне:

– Что скажешь, Эми, любовь или деньги?

– О-о, деньги, конечно, – произнесла я с интонациями пресыщенной светской львицы. Все рассмеялись, и я поняла, что прошла у друзей Марка какое-то негласное испытание.

В лифте Марк поцеловал меня и сказал, что заглянет попозже, может быть, захватит суши, если успеет.

– Ты на меня не сердишься? – жалобно протянула я.

– Родители – конченые люди, – вздохнул Марк. – С этим нужно смириться.

Дома на автоответчике мигал огонек: три сообщения, все от моей матери, которой не терпелось обсудить состоявшийся завтрак. Удалить, удалить, удалить.

Хант не находил себе места. Он вернулся домой со съемок в Ванкувере, а Олли не оказалось дома. Он обзвонил своих друзей и больницы Лос-Анджелеса. Он искал ее по ночным клубам и VIP-залам. Он звонил папе, маме и мне. Иногда по два раза в день и больше. Мы пытались убедить его – как самих себя когда-то – что она вернется. Олли ничего не могла с собой поделать. Ее уход не означал, что она его не любит.

– Откуда ты знаешь? – спросил Хант, когда я ему это сказала.

– Она всегда возвращается.

Через две недели его звонки прекратились.

– Вот сучка, – бросил он во время нашего последнего разговора и сразу же извинился за свои слова; в его голосе звучала смесь боли, неприятия и тревоги.

– Тут нет ничего личного, – заверила его я, прекрасно понимая, насколько жестокими, насколько бессердечными могли казаться действия Олли. – Трудно отделить человека от его болезни.

Хант промолчал.

– Ты же знаешь, что она больна, – продолжала я. – У нее бывают помутнения.

Снова тишина.

– Большую часть времени она одержима маниями, но иногда ее отпускает.

– У нее маниакально-депрессивный психоз? – По голосу Ханта было слышно, что он не знает, как относиться к услышанному.

– Или что-то в этом роде… Ну, то есть что-то с ней все-таки не так.

Мы сами не знали, что с ней. После Этого Учреждения Олли нигде не задерживалась, не проходила надлежащего обследования и никогда не принимала лекарства достаточно долго, чтобы они подействовали. Она находила мужчин, которые поддерживали ее манию или соглашались на нее: секс, приключения, возбуждение, разрушение опостылевшей жизни. А в периоды затишья она иногда отдыхала в Роксбери: занималась йогой, совершала длительные прогулки, помогала на кухне. Какое-то время она работала в заповеднике для диких мустангов в Южной Дакоте и занималась верховой ездой. Она прожила с Хантом дольше, чем с любым другим мужчиной.

– Ты для нее много значишь, – помолчав, добавила я.

– Какой же я идиот…

– Не ставь на ней крест, пожалуйста.

Марк вызывался помочь мне собрать вещи. Но это занятие чем-то напомнило мне разборку моей детской спальни, и я решила разделаться с этим сама: попрощаться со своей одинокой жизнью, какой бы она ни была унылой… и спокойной. Мою любимую кушетку забрал сосед снизу. Футон, лампы и несколько бытовых приборов я вынесла на улицу; они исчезли до того, как я принесла следующую партию. Вся моя одежда уместилась в двух чемоданах и спортивной сумке. Количество книг я ограничила тремя коробками, а учебники продала обратно в университетский книжный магазин, но сначала вывела свое имя на внутренней стороне обложки.

На верхней полке стенного шкафа я нашла шкатулку со своими детскими сокровищами. Я хотела выбросить ее, но вместо этого обернула упаковочной лентой, как капсулы времени, которые мы делали в пятом классе, чтобы их нашли будущие поколения. Я положила коробку в сумку, вместе с вазой, которую Джош когда-то купил на распродаже за пять долларов и наполнил подсолнухами. Когда я подметала квартиру перед уходом, метла зацепилась за что-то под кроватью. Я вытащила этот предмет ногой: запыленный конверт из плотной бумаги. Внутри оказался «ловец снов».

Марк выделил мне целый шкаф и половину комода в спальне. На комод рядом с фотографией Марка и его приятелей по колледжу, держащих перед собой банки с пивом, я поставила свою фотографию с выпускного вечера, на которой я была запечатлена с родителями. Я не знала, стоит ли доставать единственный имеющийся у меня снимок Олли. Марку я рассказала совсем немного: что у меня есть сестра, что она психически больна и у нее постоянные отношения с продюсером из Лос-Анджелеса.

Подробности Марка не интересовали: Олли не было в нашей жизни, и он не думал, что она может как-то повлиять на нас. На фотографии, сделанной на пикнике в компании моего отца, Олли широко улыбалась, стоя в обнимку с двумя шоферами, на ее длинных загорелых ногах были обрезанные джинсы, с поясом в стиле макраме. Посомневавшись немного, я все же показала снимок Марку.

– Как думаешь, она красивая? – спросила я трагическим тоном.

– В ней определенно что-то есть.

К моменту переезда к Марку я уже год ходила на сеансы терапии у Пола. Марк не понимал, зачем мне это нужно: «С тобой же все в порядке». Говоря о других людях и психиатрии в целом, он называл ее неким костылем. А мне сказал: «Ну ладно, если тебе это помогает». Я все время боялась, что проявится настоящая я – девочка без друзей, которая играла сама с собой в придуманные собой же игры. Девочка, которая ходила в кино со своим отцом, которая заедала печаль молочными батончиками и подолгу держала карамельки во рту, прежде чем проглотить их. Я отчаянно хотела избавиться от нее.

– Должна ли я принять себя такой, какая я есть, или мне нужно измениться? – донимала я Пола. – Я когда-нибудь перестану ей быть?

Если он не отвечал, я поддразнивала его:

– Что, сами не знаете?

Иногда я весь сеанс молчала. Время тянулось долго, приближались сумерки, а я не отрывала взгляд от каплевидных узоров на пестрых носках Пола, так что в конце концов они начинали расплываться, как амебы. В иных случаях я провоцировала его еще больше, бросая обидные упреки. Может, мне стоит обратиться к женщине-психотерапевту? Вы хоть кому-нибудь смогли помочь? У меня бывали приступы паранойи: я обвиняла Пола в том, что он знает обо мне то, чего не знаю я, и не говорит. Он сохранял спокойствие и отвечал, что перемены даются человеку нелегко, но он ничего от меня не скрывает.

– Так чем вы на самом деле занимаетесь? Хотя бы подскажите!

Однажды Пол, который очень редко высказывал свое мнение или предлагал путь решения, удивил меня заявлением:

– Нам нужно больше говорить о твоей сестре.

О чем тут говорить? Олли просто больна. Так мы с родителями говорили себе, так я сказала Ханту. Мы не могли призвать ее к ответственности. Хуже того, я не знала, как бороться с возникавшим время от времени страхом, что Олли вернется. Вернется, макнет меня в грязь лицом и испортит мне жизнь.

Марк почти каждый день работал допоздна. Я слышала, как он возвращается домой, задолго до того, как он показывался на глаза: вставлялся ключ в замок, поворачивалась ручка двери, портфель плюхался на тумбочку, шуршала почта. Потом он возглашал: «Эми, Эми, Эми! Где моя девочка?» Он знал, что я валяюсь либо на диване, либо в постели с какой-нибудь рукописью. Развязав галстук и скинув ботинки, он присоединялся ко мне, и я с удовольствием наблюдала, как он поглощает еду прямо из коробки. С полным ртом лапши Марк рассказывал, как брал показания. Я поражалась его уверенности в себе. Он никогда не задавался вопросом и не беспокоился о том, что о нем думают люди. Иногда я просила угостить меня, и Марк протягивал мне лапшу на палочках. Меня не отпускали школьные воспоминания, когда мальчик, который мне нравился, кормил девочку, которой я завидовала. Только теперь девочкой, которой я завидовала, была я сама.

В годовщину начала отношений мы с Марком обручились. Он надел кольцо мне на палец, мы взялись за руки и были так взволнованы, что забыли поцеловаться. Ужинать мы отправились в привычный местный итальянский ресторанчик и поделились своей радостью с официантом, и тот подал нам десерт за счет заведения. Я накормила Марка тирамису на вилке, как кормила бы его тортиком шесть месяцев спустя на свадьбе.

– Давай потренируемся, – предложил он у входа в квартиру, подхватил меня на руки и перенес через порог.

Быть дружками жениха Марк позвал своих ближайших друзей по колледжу. Шафером стал его старший брат. Они планировали поездку в Вегас, произносили длинные веселые тосты на репетиционном ужине и потом на свадьбе. Марк либо не заметил, либо из вежливости не обращал внимания на то, что с моей стороны нет такой же компании близких друзей. На Олли не было смысла рассчитывать, и я попросила Кортни быть моей подружкой невесты.

В качестве своей первой официальной обязанности Кортни организовала для нас с ней пикник на двоих в Центральном парке, приготовив в плетеной корзинке сэндвичи из магазина деликатесов, два бокала и маленькую бутылочку шампанского.

– Поверить не могу, что ты выходишь замуж за нашего Марка Гудьира, – сказала она, поднимая бокал в честь этого события. Мне не понравилось это притязание, но я знала, что Кортни немного завидует тому, что младшая подруга выходит замуж раньше старшей. Она встречалась с финансовым директором нашей компании; тот клялся, что живет один, но выходные проводил с женой и детьми в Саг-Харборе. Кортни делала вид, что все нормально, но было заметно, что она расстроена и одинока, и от этого злится. Я спросила, каким был Марк в старших классах.

– Придурковатым.

– И все?

– Ну, то есть он участвовал в конкурсах, всяких дебатах… – Кортни отмахнулась от комара.

– Так, уже хорошо.

– Ну, клевым он был, в общем.

– А что там за история случилась на выпускном? – Я знала, что Марк встречался с ней после того фиаско с Дэнни и аборта.

– Я знала, что он давно в меня влюблен. Но он же на год младше, это было мило, и все. Он появился у нас дома с букетом цветов, во взятом напрокат смокинге и целый час просидел в гостиной с моими родителями. Я кое-как успела одеться. Мы даже ни разу не сфотографировались. И слава богу, потому что вид у меня был говенный.

Когда я спросила Марка, он отчасти подтвердил ее слова:

– Я просто составил ей компанию на выпускном, чтобы ей легче было успокоиться.

Я позвонила Кире и попросила стать моей свидетельницей. После того как я переехала к Марку, мы с ней редко виделись. Когда она сняла трубку, я по голосу поняла, что что-то не так.

– Недавно я совершила очень большую глупость, – сообщила она и в ответ на мой вопрос призналась, что хотела отравиться снотворным, когда услышала, что родители Ари собираются женить его на другой девушке. – Утром я проснулась на полу в ванной.

– О нет! Кира, как ты сейчас?

– Знаешь, как дерево в лесу, – невесело рассмеялась она. – Это был крик о помощи, который никто не услышал.

– Я еду к тебе.

– Нет, пожалуйста, не надо. Я в порядке. Мне надо на работу.

– Давай я найду тебе психотерапевта, – предложила я.

– Это ничего не изменит. Ари мне не вернуть.

– Ну, может быть, еще передумаешь?

– Спасибо, Шредди, – сказала Кира. – Посмотрим.

Праздновать помолвку мы решили в Принстон-клубе. Пришли подарки от родственников, друзей и коллег, многие в коробочках цвета яйца малиновки от Тиффани. Марк вкладывал пустые упаковки одна в другую. Я складывала белые ленточки в жестянку в форме сердца. Это были счастливые дни, и я чувствовала, что меня полностью преобразил этот прекрасный мужчина, который пел в душе, сидел голышом на краю кровати и без всякого стеснения стриг ногти на ногах, роняя аккуратные полумесяцы на полотенце. Мы любили одни и те же сериалы («Твин Пикс» и «Секретные материалы»), были согласны в оценках кинорежиссеров (Хичкока и Скорсезе). Мы любили R.E.M. и танцевали по всей квартире, выкрикивая фразы из песни «The One I Love» и тыча в воздух указательными пальцами.

Примерно тогда же позвонил Хант и сообщил, что Олли вернулась. В голосе его звучали самые разные эмоции: облегчение, гнев, растерянность, радость. По его словам, в первое время после возвращения она в основном спала. Она не сказала, почему ушла и где была. Через несколько недель он еще раз позвонил и рассказал, что Олли пошла на поправку.

– Сейчас ей, кажется, лучше. Пришла в норму.

– Я очень рада, – сказала я.

– Подбирается к дистанции в четыре мили! – сказал он в доказательство.

– Это и правда здорово.

Он пустил Олли обратно в свою жизнь на ее условиях и готов был делать это в дальнейшем: страдать от ее внезапных уходов и принимать ее возвращения как ни в чем не бывало. Он стал одним из нас.

– Если бы она только могла остепениться… – повторял отец. Он все верил, что хороший мужчина мог бы помочь ей, защитить от себя самой. Он хотел, чтобы Олли и Хант приехали на вечеринку по случаю нашей помолвки, чтобы и он познакомился с «этим Хантером». Мама еще не простила Олли пекарню, к тому же ей предстояло пересечься с Анитой Вормер на праздновании помолвки. Я предостерегла Марка, чтобы он не вздумал влюбиться в Олли; он ответил, что мне не о чем волноваться. Марк уверял, что умеет распознавать фальшь.

Друзья жениха были очаровательны. Трое из них пели в одной из принстонских вокальных групп; они исполнили «Can’t Help Falling in Love», а мы с Марком слушали их, обнявшись. Кортни произнесла удивительно трогательный тост, без единого намека на цинизм.

– Давайте поднимем бокалы за двух самых милых людей на планете. За то, чтобы вы всю жизнь заботились друг о друге и любили друг друга так сильно, как сегодня!

Собравшиеся подняли бокалы.

Несмотря на все мои страхи, знакомство Марка с Олли прошло без приключений. Олли вела себя хорошо; Хант привел ее в порядок. Марк и Олли нашли общую тему: клубную жизнь в Лос-Анджелесе. Марк похвастался, что видел в ночном клубе Ramones. Олли ответила, что эта группа ей очень нравится. Дома Марк удивился, что Олли, с которой его познакомили, и есть та самая женщина, которая могла, по моему мнению, испортить вечер.

– Да и Хант отличный парень.

Мне хотелось объяснить, как он ошибается насчет Олли, но я махнула рукой. Так было проще, а на меня после этой вечеринки навалилась огромная усталость и такое же облегчение, оттого что обошлось без сцен. Анита была приветлива. Мама вела себя культурно. У нас все получилось.

– Что она сказала обо мне? – Марк явно ждал комплимента.

– Сказала, что ты нормальный.

– И все?

В постели мы повторили историю нашего знакомства: мой спящий принц Марк быстро заснул и проснулся от моего прикосновения, как тогда в магазине. Я называла его Могучим Дубом и Медведем. Он называл меня Зубрилкой, Крошкой и Малышкой. Мы занимались любовью в спокойном режиме. Потребность что-то себе доказывать и идти на рекорд отпала, и это тоже было приятно.

Марк стал в своей фирме младшим партнером, а меня утвердили в должности редактора, и мы сочли эти успехи признаком того, что мы удачная пара. Мы процветали.

Чем ближе был день свадьбы, тем больше я волновалась. Марк накрывал меня своим телом, словно человек-одеяло, и все мое напряжение спадало под его теплом и тяжестью. Он готовил мои любимые блюда: мясной рулет, макароны с сыром. И на большинство звонков моей матери отвечал он, умело защищая меня от ее чрезмерной потребности контролировать каждую деталь свадьбы.

Однажды вечером, возвращаясь с работы домой, я позволила себе задержаться перед магазином детской одежды на Мэдисон-авеню и полюбоваться маленьким светло-розовым шелковым платьицем с белой отделкой и крошечными белыми цветочками. То были самые счастливые шесть месяцев нашей совместной жизни. Время «вот-вот».