– Она сейчас в Калифорнии. – В папином голосе слышалась надежда.

С тех пор, как Олли сбежала из Нью-Хейвена, от перспективной пекарни и от мамы, прошел почти год. Теперь она жила в Лос-Анджелесе с кинопродюсером.

– Похоже, он солидный человек, – добавил отец.

– А как же деньги, которые она украла?

– Пышка, это моя проблема.

– Серьезно?

– Может быть, съездишь к ней? Я куплю тебе билет.

– Я не поеду.

– Это бы пошло ей на пользу.

«А мне?» Но я знала, что этого лучше не говорить.

– Но у меня теперь работа.

– Поезжай на праздники.

– С чего ты взял, что она будет рада меня видеть?

– Она так сказала.

Олли встретила меня в аэропорту на «Мустанге» с откидным верхом. Вид у Оливии был умопомрачительный. Прическа, фирменные очки, узкие джинсы, облегающая футболка. Она выскочила из машины и помахала мне рукой.

– Отлично! – оценила она мою челку, взъерошила ее, быстро обняла меня и схватила мой чемодан.

– Спасибо.

– Я серьезно, ты действительно хорошо выглядишь.

– Я постриглась.

– Замечательная прическа, мне очень нравится.

Я даже растерялась.

– Правда?

– И очки у тебя классные!

Мчась по шоссе, как гонщик «Формулы-1», Олли рассказала, как познакомилась с продюсером Греем Хантом. Она увидела на Мелроуз-авеню длинную очередь блондинок: они красились, репетировали монологи, собирали волосы в пучки, а затем распускали их. Это было открытое прослушивание на фильм Ридли Скотта.

– Я шла себе с пляжа и подумала, почему бы и нет.

Олли рассказала, что косила под Джоди Фостер в фильме «Таксист» и шла в шортах, топ-бикини и сланцах. Ассистент кастинг-директора попросил у нее фотографию, и она соврала, что они у нее закончились. Они спросили имя ее агента, и она сказала, что в данное время ищет нового. Олли даже не поняла, в какой момент началось прослушивание. Когда кастинг-директор поинтересовался, есть ли у нее какие-нибудь особые навыки, Олли ответила, что быстрее всех бегает и ее ни разу не поймали на краже в магазине.

– Смотрю, им это понравилось.

Тогда она скормила им несколько историй о своих кражах: от банок икры до джинсов за тысячу долларов.

– Ты себе не представляешь, как легко здесь произвести впечатление на людей, – рассказывала Олли. – Они обожают гангстеров.

Читатель, она получила эту роль.

Проблема была лишь одна, но большая: Олли не умела играть. Через неделю репетиций стало ясно, что она обманом получила работу. Она постоянно путала реплики на читках сценария, вступая слишком поздно или слишком рано. Хуже того, когда начались съемки, она все время смотрела в камеру.

– Работа актера казалась мне такой простой, – пожаловалась Олли, сворачивая на подъездную дорожку в автоматически открывшиеся ворота.

Режиссер прямо спросил, есть ли у нее актерский опыт. Возможно, впервые в жизни Олли не смогла солгать.

– Ты шикарная девочка, но нам нужно снимать фильм.

Продюсер пригласил Олли на ланч и выразил сожаление, что у нее мало опыта: они уже давно искали такое вот свежее лицо. Через неделю Олли переехала к нему. Вроде как на несколько дней, пока в ее квартире идет ремонт.

У Ханта был дом с бассейном на холмах за Шато Мармон. Сначала она жила в гостевом доме, а вскоре перебралась в спальню Ханта. Он с удовольствием водил ее на премьеры и официальные мероприятия. Олли не робела перед актерами и режиссерами, не вела себя подобострастно, как большинство людей в их присутствии, и Ханту это нравилось. Они установили режим дня: Хант утром перед работой проплывал несколько кругов, а Олли пробегала пять-шесть миль, как раньше. Они вместе ходили за покупками на Голливудский фермерский рынок, а по выходным посещали пляж.

Мне оставалось только восхищаться ее жизнью; мы отдыхали у бассейна, потягивая огуречный лимонад и закусывая чипсами из морских водорослей, а на соседнем столике лежала стопка зачитанных сценариев с наклеенными закладками. По вечерам мы устраивались в уютных креслах в кинозале Ханта и смотрели кино. Олли не забыла, что я любила есть в кинотеатрах молочные батончики, и приготовила для меня целую стопку коробок.

В те выходные я сходила в «ЛАКМУ» и «Гетти»[20] и съездила в Малибу, причем одна, потому что Олли сказала, что ей нужно поработать над сценариями вместе с Хантом. Он прислушивался к ее мнению и ценил ее идеи. Они в шутку говорили, что без участия Олли не снимается ни один фильм: она была его секретным оружием. А еще Хант сказал, что она лучше всех умеет распознавать ложь. «Боже мой, вот бедняга».

В Малибу я заглянула в маленький буфет на пирсе и поела рыбных тако, глядя на Тихий океан. Я пыталась понять, сколько правды было во всем происходящем. Моя сестра вышла из чрева огромного кита или она сама была китом?

В последнее утро мы сидели вместе у бассейна. Намазывая спину Олли кремом для загара, я разглядела тонкие, как бритва, шрамы от тех оконных стекол нашей гостиной. Мы болтали ногами в бассейне, вода была теплее воздуха.

– Хант замечательный человек, – начала я.

Перед уходом на работу он заказал для меня машину до аэропорта, крепко обнял на прощание и сказал, что Олли очень скучала по мне и мне всегда здесь рады.

– Ты уверен, что мы говорим об Олли? – пошутила я.

– Не пропадай, – ответил Хант.

Олли нырнула в воду, а затем вынырнула на поверхность и взялась за край бассейна.

– Эйм, сказать тебе одну вещь? – спросила она, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не слышит, хотя мы обе знали, что Хант уехал.

– Какую? – Я думала, это будет что-нибудь про пекарню и похищенные папины деньги.

Вместо этого Олли призналась, что всю историю с прослушиванием они с Хантом выдумали.

– И как вы познакомились?

– Я оказывала секс-услуги, когда приехала в Лос-Анджелес.

– Что?

– Поверь мне, в этом нет ничего особенного. В Лос-Анджелесе люди звонят секс-работникам так же спокойно, как в доставку пиццы. Хант не хочет, чтобы кто-нибудь знал, как мы познакомились. Я думаю, он прав.

– Это было хотя бы безопасно?

– В основном… – Фраза получилась какой-то незаконченной, но Олли не стала продолжать.

– Ты часто этим занималась?

– Не очень.

– Это хорошо.

У меня остался еще миллион вопросов, но я знала, что не смогу их задать: откуда она знала, что делать? Как она вела себя? Что, если мужчина был гадким? Или опасным? Сколько денег она получала? Была ли у нее «мама» или сутенер, ходила ли она по улицам, как Джоди Фостер?

– Смотри никому не говори, – предупредила Олли, и я поняла, что она имеет в виду маму и папу, как будто мы были подростками, а она украла водку из шкафа.

Я спросила, насколько у нее все серьезно с Хантом.

– Да кто знает.

– Ты, кажется, привязана к нему.

– В каком-то смысле. – Олли еще раз окунулась в воду.

– Но мы-то точно привязаны друг к другу… – Я спустилась в бассейн и взялась за край рядом с ней. – Правда?

– Ты же здесь, – сказала она.

– Не благодари, что я приехала, и все такое.

– Не волнуйся, – ответила Олли и еще раз окунулась.

– Добро пожаловать в ряды, вернее, в ряд редакторов! – Кортни представила меня коллегам – довольно разношерстной группе людей, кабинеты которых располагались в ряд вдоль северной стены здания. При каждом офисе была кабинка для помощника, обычно недавнего выпускника, надеющегося подняться по служебной лестнице. По словам Кортни, помощник редактора Фиона, проработавшая в этой должности три года, была обижена, что меня взяли сразу редактором. Когда редактор, с которой она работала, ушла в декретный отпуск, а затем решила не возвращаться, Фиона ожидала повышения. Она была элегантной, квалифицированной, играла в софтбол в команде издательства и получила ученую степень по искусствоведению в Хаверфорде. Кортни посоветовала быть с ней осторожной.

– Пригласи ее на ланч и умасли как-нибудь…

– Это что, обязательно?

– Своди ее в какое-нибудь хорошее заведение.

Я послушалась, предложив Фионе самой выбрать ресторан. Та заказала столик в «Майклз», где собирались медиамагнаты, капитаны индустрии и знаменитости из списка «Б». В день нашего ланча Фиона пришла на работу в накрахмаленном костюме в обтяжку, на каблуках и с жемчугом. Если она хотела поставить меня в неловкое положение, то ей это удалось. Должно быть, в своей уже привычной мини-юбке и ботинках я казалась ее ассистенткой. Она оглядела ресторан в поисках известных людей и указала несколько ведущих новостей, редакторов журналов и стареющих актеров сцены.

– Откуда ты все это знаешь? – удивилась я.

– Такие вещи просто знаешь.

Официант спросил, что мы будем пить, и я хотела сказать, что нас устроит вода из-под крана, но Фиона решила, что мы предпочитаем «Перье» с лаймом. Она заказала самое дорогое блюдо – соль меньер. Ближе к концу ланча она поделилась своими планами на ближайшие пять лет.

– К тридцати годам я планирую стать старшим редактором, выйти замуж, завести одного ребенка, второго чуть попозже. Мы, вероятно, переедем в Вестчестер или Монтклер и купим свой первый дом.

– Вы помолвлены?

– Договоренность есть, – уверенно произнесла она. – А какой у тебя план на ближайшие пять лет?

– У меня и на ближайшие пять минут плана нет, – пошутила я.

– Работы я не боюсь, – сказала Фиона, – главное, чтобы ее ценили.

– Так бывает не всегда.

Все в ней, включая ее ярко-розовый органайзер из лакированной кожи, вызывало у меня отвращение. Я пыталась представить себе, что будет, если жизнь схватит Фиону своими жестокими руками и ударит по голове ее первым домом.

У двери моего кабинета прикрепили табличку с моим именем, доставлявшую мне невероятное удовольствие каждый раз, когда я переступала порог. Разговоры с редакторами тоже доставляли удовольствие. Мне нравилось слушать, как они продвигают свои проекты, изучать деловую сторону издательского дела. Спустившись с горних высот науки, я решила, что это и есть реальный мир. Кортни научила меня, к каким агентам лучше обращаться, как составить коммерческое предложение и как редактировать даже самых упрямых авторов: «Засыпь их комплиментами, и они присмиреют».

Если Кортни не обхаживала какого-нибудь писателя или не обедала с агентом, мы встречались в корпоративной столовой. Она занимала место за столиком у окна. «Садись!» – говорила она, и я с радостью подчинялась. Во время первого же ланча она рассказала про свой неудачный школьный роман, который кончился тем, что она за месяц до выпуска забеременела.

– Не слишком много информации? – Кортни смущенно рассмеялась.

– Нет-нет.

– Я болтушка, – произнесла она таким тоном, каким называют свой знак зодиака. В день, когда Кортни предстояло делать аборт, бойфренд Дэнни отвез ее в клинику, сунул в руку две сотни грязных мятых купюр (чаевые с работы в гольф-клубе) и смылся. Она-то думала, что он останется с ней, и уже плакала, когда подходила к двери.

– И тут появляется эта тварь, сует мне в лицо фотографию плода на пуповине и каркает: «Не убивай своего ребенка!»

Кортни сказала, что приняла эту женщину за старую ведьму, которая сейчас потащит ее в ад на сковородку. Женщина заслонила ей дверь и снова сунула ей в лицо снимок эмбриона – плавающего в жидкости маленького инопланетянина с огромной головой. Кортни старалась не смотреть на крохотные ручки с пятью пальцами, похожие на крошечные полупрозрачные перчатки. Охранник распахнул перед ней дверь и попросил женщину покинуть помещение.

– Ужас какой, – ахнула я.

– Да, говенная история…

– Очень тебе сочувствую.

– Теперь ты знаешь мой секрет! – торжественно объявила Кортни. – Так что с этих пор ты официально моя лучшая подруга, редактор Эми.

Почти все выходные мы с Кортни проводили вместе. Мы ходили на распродажи образцов одежды, где она рылась в вешалках с тряпьем в поисках дизайнерской кофты или платья. Кортни уговаривала меня сделать, наконец, маникюр и педикюр. Я долго отказывалась. Я никогда не красила ногти.

– Сделай одолжение, составь мне компанию, – настаивала Кортни.

Пока сотрудница скребла мне пятки, подрезала кутикулы и массировала руки, переплетя свои пальцы с моими, я не находила себе места от неловкости.

– Расслабься, – посоветовала Кортни. – Надо же иногда побаловать себя.

Постепенно у нас вошло в привычку встречаться там субботним утром: такие две королевы на маникюрных тронах, с рукописями на коленях, сидят, сплетничают о коллегах и строят планы. Иногда Кортни готовила ужин дома, свою фирменную запеканку из тунца с посыпкой из картофельных чипсов. Как-то раз она призналась, что первые месяцы после аборта и перед поступлением в колледж – она называла это время «Темными веками» – ей хотелось броситься с крыши многоэтажки. Но тут же добавила, что всерьез не собиралась этого делать, потому что прыгать с крыши эгоистично, ведь так можно убить ни в чем не повинных прохожих.

Кроме того, Кортни хотела знать все новости о наших с Марком отношениях. «Ну, рассказывай!» – говорила она, постучав вилкой по тарелке.

Мы с Марком за это время несколько раз вместе ужинали и тусовались в Ист-Виллидж. Однажды он пригласил меня к себе, и мы целомудренно посмотрели кино, попили вина и поели доставленной еды, сидя на разных концах дивана, после чего он проводил меня до лестничной площадки. Неловкие секунды ожидания лифта показались мне долгими и напряженными. Но мне хотелось, чтобы Марк сделал первый шаг. Когда он не поцеловал меня, я стала бояться, что он хочет, чтобы мы остались друзьями.

– Ты ему нравишься, – не сомневалась Кортни.

– Ты с ним разговаривала?

– Нет. Я бы тебе сказала.

– Тогда почему ты так думаешь?

– Просто чувствую, – ответила Кортни все так же уверенно.

– Он, наверное, встречается с другими девушками… – предположила я. – В смысле, кто ему запретит.

– Он просто по уши в работе, – возразила Кортни.

Это действительно было так.

Летом мы с Марком стали проводить больше времени вместе. Один день мы целиком провели на пляже Джонс, другой – в Бруклинском ботаническом саду. Как-то раз мы купили друг другу по книжке в «Стрэнде», порывшись в их развалах. Марк подарил мне «Жизни клетки» Льюиса Томаса, а я ему – «Портативного Макиавелли».

Кортни не могла поверить, что мы с Марком за полтора месяца близкого знакомства так и не переспали. При этом она не сомневалась, что большинство своих шансов найти мужчину разрушила, пойдя на секс на первом же свидании, но утверждала, что ничего не может с собой поделать: «Разве я виновата, что легко возбуждаюсь?» К тому же она не признавала двойных стандартов в сексе. Восхищаясь моей сдержанностью, Кортни считала ее чем-то непостижимым.

– Я бы так и набросилась на него!

– Я знаю.

Примерно в то же время мы с Марком начали играть в такую игру: проходя мимо какой-нибудь пары, попытаться по жестам, взглядам и другим косвенным признакам угадать, в каких отношениях эти люди. Вскоре после этого мы начали держаться за руки, прижиматься друг к другу, создавая собственный «язык тела». Как-то раз Марку привезли новый матрас, и он пригласил меня к себе. Что-то мне подсказывало – это оно. Кортни настояла, чтобы к этому торжественному событию я купила новое нижнее белье – мне бы это и в голову не пришло.

– Мужчинам это нравится, – заявила она.

– Да ладно тебе, это же просто расхожее мнение.

– Но они и правда все одинаковые. Поверь мне.

– Марк не такой, как все.

Через пару дней ноги сами занесли меня в магазин нижнего белья на Коламбус-авеню, мимо которого я проходила тысячу раз. На витрине не было бюстгальтеров, и я подумала, что, может быть, забрела не туда. Из подсобки, раздвинув занавески, вышла женщина. На шее у нее висела рулетка, а из рукава торчал платок. Неторопливо обернув ленту вокруг моей спины и сомкнув ее на груди, она произнесла с восточноевропейским акцентом:

– Тридцать два «А». Очень маленькая, но идеальной формы грудь.

Меня до смешного обрадовала такая оценка. Женщина исчезла в глубине магазина и вернулась с тремя прозрачными бюстгальтерами розового, кораллового и кремового цветов, переливавшихся, как ракушки, которые мы с Олли когда-то собирали на пляже. Сейчас девушкам нравится черный цвет, сообщила женщина, но с моей бледной кожей мне следует придерживаться пастельных тонов. Она похвалила качество ткани и ручной шов на бюстгальтерах, к которым она приложила трусики в тон, с изящным розовым бантиком на поясе. Я удивилась, какие они миниатюрные, и она ответила, что я, возможно, захочу сделать под них тримминг. Все это стоило больше трехсот долларов, и я побледнела. Она взяла мою кредитную карточку, завернула бюстгальтеры и трусики в тонкую бумагу и положила их в пакет с надписью серебряными блестками «Мечта».

В подарок Марку я купила комплект постельного белья, но по дороге испугалась, что это слишком самонадеянно, или, может быть, даже навязчиво. Я подумывала выбросить простыни в мусорный бак, но они были дорогими, и я несла их с собой всю дорогу из Вест-Сайда. Потом я начала сомневаться, что не угадала с цветом и фактурой, и с каждым шагом все больше нервничала. Вдобавок я пришла на пятнадцать минут раньше, поэтому три раза обошла вокруг квартала, где жил Марк. Как я ни старалась следовать нью-йоркской манере приходить «со светским опозданием», это противоречило моей натуре и у меня это никогда не получалось.

К тому моменту, когда лифт поднялся на этаж Марка, у меня вспотел лоб, а хрустящий пакет с постельным бельем измялся. Я чувствовала слабость, мне хотелось убежать. Неужели все это на самом деле? Потом дверь открылась, и вышел Марк.

Открыв пакет, он очень обрадовался и сказал, что простыни – это самый удачный подарок, который он получал в жизни. Мы начали застилать матрас и, не успев закончить, оказались в объятиях друг друга. Марк вел себя решительно и уверенно, и я избавилась от многих своих комплексов. До этого я была с Джошем и Лаборантом, но с Марком все было совсем по-другому. Потом, глядя в потолок, Марк признался, что хотел поцеловать меня в тот день, когда мы впервые встретились, но решил не торопить события. Кроме того, он не был уверен, что я отвечу взаимностью.

– Ты загадочная, Эми Шред. – Наконец-то мою зажатость сочли соблазнительной. Потом мы позанимались сексом еще раз, и еще раз, и еще – и впоследствии называли ту ночь нашим личным рекордом. С той ночи мы были вместе. Практически все мои тревоги по поводу собственной сексуальной неопытности рассеялись. Тело само реагировало на Марка и знало, как себя вести. Можно было не беспокоиться. И, что самое приятное, не нужно было ни о чем думать.