Соседка и по совместительству подруга её нянюшки, по сплетням, была заядлой любительницей представлений. И хоть на оных Глафира Львовна побывала от силы раз пять, имела огромную коллекцию театральных афиш. Чтобы понять, насколько велика была её страсть, достаточно упомянуть случаи, когда она срывала белые огромные листы прямиком с главного подъезда театра. Однажды Мария видела, как она обменивала блестящие пуговицы или заколки на афиши у разносчиков.

Их соседка и вправду являла собой женщину удивительную. Хозяйство вела спустя рукава: то подпалит что во время готовки, то растеряет всё настиранное бельё, зато в театральных делах разбиралась лучше любого антрепренёра[10]. Глафира Львовна назубок помнила: когда, во сколько проходили постановки и о чём те были, кто ставил. Но на этом ещё не всё. Она знала артистов в лицо и даже по именам. В том числе и благодаря программкам, продающимся во время антрактов.

– Вы уверены, что это она? – в который раз уточнила графиня, несмотря на то что рост, цвет глаз и даже родинки совпадали.

– Говорю тебе, Марья, Женевьева это. Она это. Она! – От переполняющих эмоций старушка подпрыгнула, звучно ударившись коленями о стол. – Пусть язык отсохнет и глаза лопнут, если ошибаюсь!

«Против столь весомых аргументов сложно выстоять», – не без иронии подумала про себя графиня и стала выведывать дальше.

Расследование привело их с княжной Вишневской в провинциальный театр их городка. Ложа, в которой им предстояло провести более пяти часов, наслаждаясь спектаклями, находилась слева от сцены, на первом ярусе. И это говорило о многом.

Например, зритель, наблюдавший спектакль из этого положения, в уединении от остальных и не на последнем ряду партера, был достаточно богат и знатен. Он мог позволить себе выбрать более спокойный и комфортный туалет или опоздать, мог разглядывать гостей внизу, не нарушая этикета, запрещающего это, и мог покинуть ложу, не привлекая внимания. Что особенно хорошо подходило для осуществления задумки Марии.

Занавес поднялся. Хор шепотков оборвался. Собравшиеся устремили возбуждённые взоры к сцене.

Голоса актёров в пёстрых одеждах отражались от стен, вздымались ввысь и разбивались об высокий потолок. Казалось, действо увлекло каждого, однако недовольное сопение сбоку от графини избавляло от подобного заблуждения. В обрамлении голубых лент и прелестного кружева, словно прекрасное видение, княжна Вишневская недовольно ёрзала на сиденье, выпятив нижнюю губу.

Раскрыв веер, Мария поднесла его к лицу и склонилась к своей маленькой доброй приятельнице.

– Не наделайте глупостей, Катя. – Графиня поймала её обиженный взгляд и посерьёзнела. – Я знаю, как вам хочется пойти. Но прошу: воздержитесь от необдуманных порывов. Ради дела и ради самой себя.

– Но как же вы? Даже старым девам не надлежит появляться в театре в одиночку.

На лице Марии появилась полуулыбка. В их обществе существовали строгие и отчётливые рамки, за которые даже самым богатым и влиятельнейшим из женщин не следовало переступать. Пренебрежение правилами могло оказать губительное влияние на репутацию, и с её стороны было бы слишком безответственно втягивать Катерину в то, что она собиралась сделать.

– Мы прибыли без мужчин, и я не ваша родственница. Быть пойманной в фойе для старой девы не так уж страшно, как для девицы на выданье.

Доверьтесь мне, Катя. Оставайтесь здесь, пока я не вернусь.

– Пусть будет по-вашему. – Катерина покорно понурила голову.

* * *

Когда-то Женевьева была бродячей артисткой из Франции, но с недавнего времени присоединилась к труппе, которая приехала в город в нынешнем театральном сезоне. Её талант быстро отыскал путь в сердце зрителей. Женщина превосходно перевоплощалась и исполняла самые сложные роли. Поговаривали, что она даже не нуждалась в суфлёре, сама заучивала длинные реплики. Однако Мария и Катерина приехали не насладиться чужими талантами.

Из-за продолжительных и выматывающих репетиций артисты проводили в театре большую часть времени. И свой последний день Женевьева тоже провела здесь. Поэтому единственный способ увидеть место смерти талантливой актрисы – посетить представление.

От всё той же Глафиры Львовны Мария узнала, что у актёров имелась специальная комната – гардеробная, где они хранили реквизиты и костюмы. Но, если верить слухам и словам Катерины, Женевьеву обнаружили в её личной каморке. Актриса лежала на груде платьев и париков, глаза её были широко распахнуты, а на губах навсегда застыл ужас.

Вердикт врачей всё тот же – остановка сердца, несчастный случай. Однако другие артисты и сам руководитель театра публично заявляли, что проблем со здоровьем у Женевьевы не было.

Приподняв юбку выше, графиня Ельская преодолела последнюю ступень и выдохнула: путь в подвал был нелёгким. «Актёры и в самом деле необычайно выносливые люди», – мелькнуло в сознании, когда она стала присматриваться к пыльному и грязному коридору. Его освещал тот же газ, что и театральную сцену.

Внизу было холодно, пахло влажной землёй, возможно, потому что по весне погреба и подвалы домов нередко подтапливало. «Удивительно, что при такой сырости Женевьева не жаловалась на самочувствие». – Мария не пробыла в помещении и десяти минут, но уже успела порядком озябнуть. Учитывая, что спектаклей в день проводилось немало, порой и до самой глубокой ночи, надобно действительно гореть своей работой, дабы не замечать стольких неудобств.

– Какой же там был номер? – спросила она у самой себя, остановившись у одной из комнат, на двери которой чем-то острым была выцарапана цифра 9. Образ мальчишки-разносчика всплыл в памяти, будто она вновь стояла перед ним.

Она заметила его недалеко от кассирской будки. Мальчик размахивал газетой и во всё горло кричал: «Последние известия! Закроется ли театр навсегда? Слушайте все! Трагическая смерть актрисы в театре!»

Иногда кассир показывался из своего небольшого деревянного домика и, грозя кулаками, велел разносчику не распугивать людей и уходить. Но тот продолжал исполнять свои обязанности. Мальчонка в рваном сюртучишке, со следами свежей типографской краски на лице, зазывал прохожих купить не просто бумажный лист, а самый настоящий кладезь с происшествиями и будоражащими событиями.

Подозвав его, графиня вручила ему две копейки и притворилась, что читает, потом снова бросила взгляд на мальчишку-разносчика.

– Слышал о медиумах?

– А как же ж, – важно подтвердил он. – Столы ворочают, с тенями болтают. И всё такое…

– Ого, ты много знаешь! – Она постаралась как можно естественнее выразить восхищение и удивление.

Мальчишка зарделся, но небрежно пожал плечами, словно для него это сущий пустяк.

– Работа такая – всё слышать, обо всём знать-с.

– А хочешь себе вещицу настоящего медиума?

– Не обманываете? – Он нахмурился и недоверчиво осмотрел барышню с головы до пят.

Она выудила маленький предмет из ридикюля и дразняще покачала им перед его лицом.

– Расскажешь что-то полезное, и он твой.

Так Ельская и выяснила, что этот мальчик не только торговал газетами, но и приносил Женевьеве молоко по пятницам. В обмен на «призрачный» маятник он рассказал графине о каморке актрисы. Мария не удержалась от доброй усмешки, вспомнив, с каким воодушевлением он принимал из её рук заострённый камень на верёвке. Он всерьёз поверил, что самодельный маятник начинает качаться, когда поблизости есть духи.

Минув ещё несколько комнат, Мария наконец остановилась у правильной, дёрнула ручку на пробу, и та легко подалась: похоже, после гибели хозяйки никто и не подумал запереть помещение.

Графиня не торопилась распахивать дверь нараспашку. Она услышала сердитый бубнёж и, прежде чем войти, решила послушать, кто же посетил каморку почившей актрисы.

– Тряпьё… Безвкусица… Как моя бедная барыня отправится на бал? Нет-нет, нельзя. Не то, всё не то.

«Неужто чья-то служанка выбирает наряд хозяйке?» – Мария сильнее напрягла слух.

– Дура! Бестолковая! Хочешь выставить меня посмешищем? – Некто отчитывал женщину.

– Помилуйте, барыня. Я ведь всё для вас!

– Пропащая девка! – вторил рыданиям всё тот же холодный тон.

Наконец зайдя внутрь, графиня Ельская убедилась в безошибочности своих ощущений: несмотря на разные интонации, строгий и робкий голоса принадлежали одному и тому же человеку. Или, точнее, одному призраку.

Пред взором Марии предстал дух, которого она уже видела в салоне. Женщина возвышалась над горой одежды словно башня – высокая и худощавая, статная, с объёмной сложной причёской из чёрных волос и двумя родинками по обе стороны от широкого рта. На её лице читалось недовольство. Однако, заприметив стороннее присутствие, женщина разгладила все неровные линии на лице и расплылась в сладкой, несколько детской улыбке:

– Ах, мамуся! Мамуся, ты ли это?

Мария не нашлась, что сказать, вероятно тем самым сильно сглупив. Улыбка обратилась оскалом. Призрак широко распахнула очи, их бледно-голубой цвет стал ещё бледнее, ещё безумнее.

– Ты! – Она выставила палец и гневно им замахала.

Не успела Мария моргнуть, как дух актрисы возник прямо перед ней. Ледяными пальцами женщина стиснула её плечи, затрясла с нечеловеческой силой. Предметы в комнате закачались перед глазами, а потолок поменялся местами с полом.

– Ты погубила мою дочь. Мерзавка! Сволочь!

Оскорбления сыпались безустанно. В конце концов графиня не выдержала: накрыв чужие ладони своими, она попыталась отцепить духа от себя. Сжав губы в тонкую полоску, Мария изо всей мочи оттолкнула призрака.

Пошатнувшись, актриса принялась рыдать, на её лице отразился полнейший шок.

– Offense la pauvre malheureuse vieille…[11] – прошелестела она старческим голосом.

Из пышущей ненавистью и страстностью женщины призрак вдруг будто преобразился в старушку, сгорбленную, беззащитную и с десятками лет за спиной.

– Geneviève, je suis là pour t'aider[12]. – Графиня попробовала перейти на французский в надежде, что это поможет достучаться до воспоминаний Женевьевы.

– Какое вычурное имя для собаки. У вас, кстати, спаниель или, быть может, борзая? Мой муж, князь Ивовский, разводит борзых. Лучших собак в империи.

Кажется, утратив память о себе, дух стала примерять роли, которые когда-то играла, или выдумывать новые. Мария не знала, что делать дальше. Однако для начала можно постараться удержать хотя бы одно из проявлений Женевьевы. Именно поэтому графиня решила прибегнуть к лести.

– Мне по душе борзые. Я нахожу их милыми.

– Я тоже их люблю! – Женщина живо поддержала разговор.

«По-видимому, работает», – порадовалась про себя Мария.

– Борзые так славно лают. Тяф-тяв! Тяф-тяв! – Подхватив лоскуты ткани, Женевьева вприпрыжку стала кружить вокруг графини и раскидывать их в разные стороны. Причёска её растрепалась, платье спустилось с плеч, оголив слишком много, но актриса ничего не замечала.

«И что теперь? Из княгини в ребёнка?» – Мария наблюдала за безобразничавшей женщиной, её настрой медленно скатывался в удручённое состояние. Однако унывать не время.

Она оторвалась от призрака, проигнорировала усилившуюся в висках боль и стала ощупывать взглядом каждый вершок[13] каморки. То тут, то там лежали колёса, башмаки, стояли табуреты, нашлось место и для прялки, и даже для деревянной створки. Три трельяжа по центру были завалены самыми разнообразными предметами: париками, шляпами, тростями, веерами и прочим реквизитом. На ясеневых вешалках, коих, как успела бегло посчитать Мария, было по две в каждом углу, висели платья, панталоны, тулупы и всевозможные фраки.

«Полнейший хаос», – пришла к заключению графиня. Если здесь и существовало что-то, что вывело бы на след преступника, то в ворохе театральных и личных вещей Женевьевы Мария попросту могла пропустить улику.

Пронзительный звук заставил графиню резко моргнуть и прекратить изучение комнаты. Женевьева более не водила хороводы, а сидела на полу, обняв себя за плечи.

– Мы хотели сократить путь, а потому пошли по реке. – Ресницы духа были неподвижны. Расширенные зрачки смотрели в одну точку, тускло поблёскивая. – Мы почти добрались до другого берега, как вдруг… – Она испустила короткий изумлённый выдох, прежде чем продолжить: – Братишка… мой маленький братик провалился. Papa[14] запрещал нам ходить по льду в это время года. Но мы так спешили, так спешили…

Несчастный шёпот сомкнулся на сердце Марии тоскливыми объятиями. Женевьева произносила одну из заученных реплик или делилась воспоминаниями?

– Братик… – беззвучно повторяли её уста.

Графиня сжала подол юбки: не так важно, из-за подлинного таланта или из-за пережитого в действительности, в ту минуту потеря брата кромсала чувства Женевьевы как самые острые ножницы.

И всё же сопереживать ей столь глубоко было чревато. Забывшись, Мария потеряла бдительность, а ведь в голове духа теснилась целая вереница образов.

Из груди Женевьевы вырвался звериный рык. Женщина встала на четвереньки и, словно одичалый пёс, бросилась на графиню. Захватив зубами подол её платья, призрак стала мотать головой из стороны в сторону.

Во время охоты отчим учил графиню, как вести себя, если вдруг наткнёшься на зверя. Он давал множество советов, но главным, тем, что повторял не раз, был: «Запрети себе бояться, Марья. Учует страх – и пиши пропало». Разумеется, призрак не волк и не рысь, но отчего-то ей казалось, что всякий раз, сталкиваясь с духами, надлежало помнить именно об этом правиле.

Чуть склонившись, Мария пропустила пальцы через сухие, рассыпчатые на ощупь волосы и сжала руку в кулак. Женевьева заскулила, когда её насильно потянули вверх.

– Фу, – чётко и уверенно скомандовала графиня, не позволяя отодвинуться от себя до тех пор, пока в лице актрисы вновь не появилось что-то человеческое.

Теперь, когда Женевьева перестала изображать зверя, непременно должен был явиться новый образ. Станет ли она сварливой барыней, институткой с кокетливыми ужимками или причитающей деревенской плакальщицей? Уж не попытается ли она выколоть гостье глаза, словно разгневанная и оскорбленная до глубины души модистка? Как Марии привести её в чувство? Подыгрывание не сработало. Хлопнуть тряпкой? Она сомневалась, что и это сработает. Над их головами раздался шум: загрохотали сапоги, загудели голоса. «Верный признак антракта». Мария ухватилась за эту мысль, как за спасительную соломинку.

– Женевьева, слышите? – Графиня нащупала её холодную ладонь и обхватила так, будто пыталась отогреть. – Перерыв. Вы можете перестать играть, хоть ненадолго…

Изо рта призрака не вырвалось ни звука, но её бледные губы сложились в слово «антракт». Женевьева замерла. Потом принялась с тревогой озираться.

– Где он? Где тот мужчина? Глаз… У него не было глаза…

Актриса ринулась к трельяжу и что-то достала из верхнего ящика.

– Три минуты. Три минуты закончились? – Её руки трусились, она с щелчком отворила крышку и поднесла маленькие карманные часы едва ли не к переносице. Женевьева вскинула подбородок, во всей её позе виднелась мольба. – Раз разговариваю с вами, значит, угадала, да? Верно. Я угадала и поэтому жива. Вот только кто вы?

Мария сменила положение, внимательно следя за реакцией.

– Я медиум.

Пальцы Женевьевы разжались, и золотистые часы упали под ноги графини.

– Полагаю, вы знаете, чем я занимаюсь.

– К несчастью.

– Мне жаль, – искренне произнесла Мария.

– Мне тоже.

Для графини Женевьева стала первым призраком, который в полной мере уложил в сознании собственную смерть. И тогда же она впервые задумалась о том, что иногда и неведение может быть благом.

– Женевьева, что это за часы? – Графиня подняла предмет с пола и стала изучать.

– Подарок.

Актриса с отвращением повернула голову, лишь бы не смотреть на них.

– От поклонника, – добавила она немного погодя.

«Неужели поклонник и есть виновник трагедии?» Предположение показалось шатким. Зачем какому-то обожателю губить кормилицу Катерины, да ещё и нотариуса?

– Вы упоминали мужчину… – припомнила Мария.

Женевьева съёжилась, вонзилась пальцами в виски и с отчаянием замотала головой.

– У него… не было глаза…

– Вы были знакомы?

– Не спрашивайте… ради бога, не спрашивайте… – Её голос стал надтреснутым, словно кто-то бросил камень в зеркало и то, трещинка за трещинкой, рассыпалось на глазах Марии.

Графиня понимала, что расспросами давила на призрака и проявляла чёрствость. Но нельзя было ни на секунду забывать, как быстро истинный облик Женевьевы способен раствориться в чужих образах.

– Мужчина без глаза вручил вам часы?

Её напор возымел эффект, да вот только обратный. Рот актрисы растянулся в ужасной гримасе, глаза застыли. Пронзительный визг разрезал тишину – и в следующий миг растаял. Графиня осталась один на один с беспорядком и запахом театрального грима.

* * *

Мария Фёдоровна могла счесть её нетерпеливым и избалованным ребёнком. И была бы права. По крайней мере, покидая ложу, где ей приходилось смиренно ждать, пока время насмехалось и мучительно тянулось, Катерина чувствовала себя именно такой.

Княжна надеялась, что успеет найти графиню Ельскую до антракта, чтобы не нарушить их договорённости. Но ситуация повернулась стороной, с которой не ожидаешь столкнуться.

Катерина часто посещала театр вместе с семьёй, но, как оказалось, быть здесь одной не то же самое, что ходить по этим коридорам, опираясь на локоть брата. Не отыскав лестницы, ведущей к каморкам артистов, она не придумала ничего лучше, чем вернуться. Однако в фойе, через которое лежал её путь к ложе, уже собралась разношёрстная толпа.

Мужчины в красных, синих и чёрных фраках вели деловые беседы друг с другом, иногда к ним присоединялись пожилые дамы. Она прекрасно знала, что не все присутствующие молодые дамы кем-то сопровождались, как требовал того этикет. В конце концов, театр – место, куда приходили по самым разным причинам, многие из которых далеки от приличий. И всё же Мария Фёдоровна была права: ни она сама, ни её семья не нуждались в подобных пикантных слухах.

Спрятав лицо за веером графини, который та оставила на своём кресле, Катерина постаралась слиться с выпивающими или гуляющими гостями театра. Медленно она кочевала от одной группки людей к другой. Всё складывалось чудесно. Если бы не… если бы не широкая жёсткая спина.

– Камень и тот был бы мягче, – проронила она обидчиво и даже злобно.

Веер валялся где-то в ногах. Нос ломило от боли. Но более всего её расстраивало, что у неё почти получилось вернуться. А теперь… теперь предстояло столкнуться с тем, что бабушка и дедушка именовали «последствиями».

– Ваш лоб тоже твёрд как скала. Не удивлюсь, если останется синяк. – В низком баритоне мужчины гудели смешинки, которые, похоже, навсегда врезались в её память. Катерина нагнулась за веером.

– Вы!

– Полагаю, что так. Во всяком случае, с утра я ещё был собой.

Ей пришлось стиснуть зубы и промолчать, так как к их беседе, что не успела толком и начаться, присоединились посторонние.

– Вот вы где! – Дама, облачённая в серый шёлк, попыталась пикантно прильнуть к мужчине.

Красивая грудь, проглядывающая сквозь глубокое декольте, была теперь тесно прижата к его плечу, а ловкие пальцы в перчатках решительно удерживали чужой локоть.

– Вы оставили нас так внезапно. Я начала переживать. Но теперь вижу, что вы всего лишь хотели поздороваться с нашей княжной. Ах, дорогая, – из уст Ларисы Дмитриевны рекой полился компот притворства и лицемерной учтивости, – вы, как всегда, прелестны. Признаться, я немного завидую вашему невинному очарованию. Юноши помладше наверняка без ума от вас.

С самого первого выхода в свет графиня Ляпишева не могла оставить Катерину без внимания. Она обсуждала её наряды, духи и манеры. И не дай бог ей оступиться во время танца. Лариса Дмитриевна два бала подряд будет вспоминать об этом. «Мёдом, что ли, намазано?» – бесилась Катерина. Но, как оказалось, вела графиня Ляпишева себя так по отношению ко всем женщинам семьи Вишневских. Старшей сестре Катерины доставалось до тех пор, пока та не вышла замуж. Сама же графиня Ляпишева до сих пор оставалась девицей, которая уже несколько лет была на выданье.

– Благодарю вас, однако возраст здесь совершенно ни при чём. Даже моя бесспорная очаровательность, – Катерина позволила себе выдержать интригующую паузу, – не главное. Полагаю, весь секрет в умении не только изящно болтать, но и слушать. – Она резко хлопнула веером по ладони и с вызовом приподняла брови. – Ах, ну и конечно же, в моей искренности!

– Пылкие речи, дорогая, – проронила Лариса Дмитриевна, с неприязнью разглядывая кружева на наряде княгини. – Что скажете, Евгений Павлович? Способно ли подобное нарушить покой и завладеть неприступными мужскими сердцами?

– Не берусь говорить за каждое неприступное сердце, – Евгений Павлович слегка склонил голову, – но, как человек, ценящий прямоту, должен признать, что… – его взгляд отчего-то задержался на губах княгини, – одно искреннее слово и улыбка поражают вернее, чем ружьё в руках пехотинца.

Катерина просияла. На щеках появились ямочки, когда она, широко улыбнувшись, произнесла:

– Особенно если искусно целиться, не так ли?

– И правда! – вмешалась графиня Ляпишева, сконфуженно хихикнув. Затем она бегло осмотрелась, и от былой неловкости не осталось и следа. – Опустим ружья и пули. Дорогая, где же ваши родные? Честно говоря, не припоминаю, чтобы видела кого-нибудь.

Уголок рта дёрнулся, но Катерина стоически сдержала всю брань, которая считалась недостойной благородных девиц.

– Ох, не переживайте. – Тон Ляпишевой вдруг будто бы сделался понимающим. – Мы никому не расскажем. – Она не преминула обратить к своему спутнику ласковый взгляд: – Ведь так, Евгений Павлович?

– Я мог бы обещать, что не расскажу. Но это не имеет смысла, ведь я абсолютно не понимаю, каким страшным секретом вы пытаетесь стращать княжну.

Он не выразил поддержки, и Ларису Дмитриевну это явно огорчило. Однако, похоже, сдаваться женщина была не намерена. Соскользнув ладошкой с уютного местечка на мужском локте, она добралась до его пальцев и коротко их сжала.

– Должно быть, вы слишком благородны, потому и не допускаете мыслей, что юношам и молоденьким особам свойственно терять голову и идти на поводу желаний. Нет ничего удивительного в том, что Екатерина Павловна отважилась встретиться с кем-то в театре.

Княжна втянула носом весь воздух вокруг, но и этого было недостаточно, чтобы успокоиться. Катерина была в шаге от того, чтобы вцепиться в белый парик и провести его обладательницу по фойе. Как она смела упрекать её в непристойности, когда сама вела себя так вызывающе?

– Полагаю, в данный момент в глазах других мы выглядим ничуть не лучше упомянутых вами юношей и молоденьких особ. – С лица Евгения пропало всякое веселье. – Разве я разрешал вам касаться себя, Лариса Дмитриевна?

Катерина с удовлетворением проследила, как женщина, словно обжёгшись, отшатнулась от него. Быть может, Лариса Дмитриевна смогла бы побороть чувство глубокой уязвлённости и придумать новый способ очернить имя Катерины, если бы не появление графини Ельской. Мария возникла между ними внезапно, словно град, падающий с неба в разгар лета.

С невозмутимым видом графиня всех поприветствовала и сообщила, что Катерину ожидает Борис Вишневский. Мол, у него возникли срочные дела и он попросил Марию Фёдоровну вернуться в ложу за сестрой и сопроводить до экипажа. Разумеется, никакого Бориса и в помине не было, однако похоже, что в словах графини никто не сомневался.

Скомканно извинившись, Лариса Дмитриевна ушла. И прежде чем последовать за ней, Евгений обратился к Катерине:

– Берегите себя, княжна.

– Возвращаю вам пожелание, поскольку с такой компанией оно будет вам нужнее.

С тихим смешком он кивнул им обеим на прощание.

* * *

Катерина поглядывала на неё с опаской: должно быть, считала, что с минуты на минуту её начнут ругать. Однако Мария совсем не удивилась, когда первым, что выхватил взгляд в фойе, стала золотистая копна волос княжны Вишневской. Вероятность того, что Катерина усмирит любопытство, была ничтожно мала. Графиня её не винила.

Когда она увидела, как Лариса Дмитриевна, славившаяся любовью к колким замечаниям и скандалам, стала нападать на Катерину, то была готова вихрем пронестись через толпу и поддержать её. Ей казалось, что между ними возникла невидимая связь, быть может, она даже считала княжну родственной душой, только более открытой и смелой в своих чувствах.

Мария инстинктивно сделала шаг вперёд, но остановила себя, решив ещё немного понаблюдать. Она ринется в светский бой или любой другой, если потребуется. Но ведь она не всегда сможет быть рядом. Катерине надо оттачивать умение отражать удары. И разум подсказывал графине, что та справится. Непременно справится.

Катя справилась прекрасно. Она была сдержанна, но не настолько, чтобы у Ларисы Дмитриевны появилось неоправданное чувство власти. А её уверенная осанка, сияющий взгляд, в котором таилось главное оружие – необоримость? В тот миг Мария гордилась своей маленькой подругой. И не только из-за удачной словесной дуэли.

Доселе она всерьёз беспокоилась, что горе измучает и подчинит себе княжну. Но похоже, что Катерина – не прутик, а целая связка веток и надломом её не разрушить.

Карета полнилась запахами духов и шерсти пледов, которыми они укрывались от прохлады. Их юбки тихонько шуршали при каждом повороте, а снятые перчатки в беспорядке лежали на сиденье.

Снаружи доносились редкие голоса уличных торговцев, подготавливающих свои лавки к закрытию. Иногда сквозь штору попадал свет фонарей и освещал то лицо барышни, сгорающей от нетерпения, то яркие ленты её платья.

– Замечательные часы. Откуда они? – поинтересовалась Катерина.

– Я нашла их в каморке Женевьевы.

– Зачем же вы забрали их с собой? – Она вдруг насторожилась и заговорила тише, словно боясь, что вечерний воздух, пробирающийся к ним в карету через щели, подхватит её слова и разнесёт по округе: – Неужели они как-то связаны с преступником?

– Я не уверена, но когда рассмотрела их внимательнее, обнаружила монограмму… – Графиня невольно обвела пальцем крышку часов. – Кажется до боли знакомой, вот только запамятовала, где же её видела. Взгляните. Не попадалась ли она вам прежде?

Не прошло и минуты, как Катерина резко вскрикнула, прижав ладонь к губам.

– Боже правый! Та же монограмма на часах моей кормилицы…

Повисшая между ними тишина нарушалась лишь стуком колёс о дорогу.

– Как нам поступить дальше? – Справившись с шоком, Катерина была полна решимости действовать здесь и сейчас.

– В первую очередь убедимся, есть ли часы с подобной монограммой у нотариуса, и…

– Тогда отправляемся сейчас же. Извозчик! – Не дожидаясь окончания фразы, Катерина распахнула дверцу, высунулась наружу и назвала новый адрес.

Как только карета вновь тронулась, Катерина возвратилась на место с искрящимся предвкушением на лице.

– Мы непременно поймаем виновного, Мария Фёдоровна. Непременно.

Никто из них и не предполагал, какими богатыми на события будут их ночь и утро.