В перерывах между глубокими огорчёнными вздохами барон Одоевский останавливался и, постукивая тростью, высказывал им всё свое негодование. Григорий Алексеевич не кричал, но его злость напоминала приближающуюся грозу.

– Немыслимо. Недопустимо. Ладно – Катя, но вы…

Мрачный взор барона давил, графиня не знала, куда себя деть. Воротник становился петлёй. Пальцы сами собой тянулись перебирать манжеты на рукавах или поправлять перчатки, но, дабы не демонстрировать излишнюю суетливость и неожиданное чувство стеснения, она железной хваткой взялась за веер.

– А если бы поблизости был не я? Что бы вы тогда делали? Иной полицейский уже нашёл бы, за что вас упечь подальше!

– Григорий, – взмолилась Катерина, но, несмотря на её невинный взгляд, он оставался непреклонным.

– Вы посягали на порядок и спокойствие!

– Этим она занимается изо дня в день, мой друг. – Сбоку от диванчика, где расположились графиня и княжна, зашелестела ткань жилета Власа Михайловича Ранцова. Расстегнув ряд золотых пуговиц на двубортном коричневом жилете, князь отбросил его на подлокотник кресла, в котором восседал точно на троне.

– Влас… – В голоске княжны Вишневской послышалась надежда.

– О нет-нет, мой ангел. Я вовсе не одобряю вашу попытку хищения чужой собственности.

– Что тебя, право, сюда привело? Ты ведь собирался с братом в усадьбу на недельку.

– И пропустить становление столь необыкновенных преступниц? – Не то насмешливая, не то снисходительная улыбка тронула его губы. – Как только камердинер Гриши передал о происшествии – я немедленно приехал.

– Позвольте возразить, ваша светлость, но у нас не было дурных намерений, – произнесла Мария и немного отклонилась назад, придав взгляду твёрдости.

Всё это время Влас Михайлович избегал зрительного контакта с ней, будто бы её и вовсе здесь не было. Однако стоило Марии заговорить, как он тут же сосредоточился на ней одной.

– А вот Павлина Екимовна убеждена, что вы двое хотели вынести любимые часы её покойного мужа.

– И ты склонен полагать, что это правда? – сощурилась Катерина.

Они стали перепираться, пока громкое восклицание Григория Алексеевича их не перебило.

Добившись желаемого затишья, барон Одоевский прошествовал к рабочему столу и одним глотком осушил рюмку. После он вновь повернулся к гостям и, устало потирая лоб, негромко промолвил:

– Итак, можете продолжать.

– До меня успели дойти любопытные слухи. Сама княжна Вишневская на пару с графиней-медиумом неподобающе проводят вечера. Разъезжают по театрам, вступают в склоки с благодетельными дамами и флиртуют с мужчинами, – не без сарказма процитировал князь содержание сплетен.

– Лариса Дмитриевна несколько приукрасила свою благодетельность, – ворчливо отозвалась Катерина.

Несмотря на подкованность в светских интригах, которую Катерина, бывало, демонстрировала, в нынешний час, когда её помыслы были заняты иным, она отмахивалась от них, как от пустой глупости.

«Не следовало брать её с собой», – тоскливо подумалось Марии. Но сделанного не вернёшь. Оставалось лишь запастись терпением: настанет день, когда ветер задует в другую сторону и нечто более скандальное захватит умы людей.

– Мне захотелось приключений и новых знакомств, – сказала Мария. От неё ждали подобного поведения, а потому подыграть чужим представлениям не было проблемой. – Можете смело отвечать так каждому, кто заведёт разговор на эту тему в вашем присутствии.

– Мария Фёдоровна!

Непонимание и смущение живо отразилось на светлой коже Катерины розовыми пятнами. Графиня ободряюще коснулась её руки. В конце концов, если бы она не медлила с разгадкой над вопросом духа, они бы не задержались и не столкнулись с его женой, решившей нанести визит в контору поздним вечером. Мария считала должным взять на себя ответственность.

– Я скорее поверю, что вы и впрямь пытались умыкнуть стенные часы, чем что вы решили удариться в разгульный образ жизни. Да ещё и потянуть за собой на дно юную девицу. – Влас Михайлович чуть сердито тряхнул головой. – В самом деле, Мария Фёдоровна, мне сдаётся, порой вы забываете: не все вокруг дураки. Многие вполне способны сложить два и два.

Григорий согласно хмыкнул.

– Театр, контора нотариуса… – На каждое из названных мест барон загибал палец.

– … булочная, парк, набережная, – скороговоркой произнесла Катерина.

– Катя.

Та невинно хлопнула ресницами.

– Я думала, Григорий решил поиграть в места, разве нет?

– Во что вы ввязались? – Князь многозначительно скрестил руки на груди.

– Так и быть.

Оборки светлой юбки взметнулись вместе с Катериной, когда она вдруг резко поднялась с дивана. Пройдя в центр комнаты, она упёрла ладони в бока и огласила с торжественным видом:

– Поскольку вам можно доверять и вы оба – мои близкие друзья, я посвящу вас в наше тайное расследование.

Она поделилась, сколь нелепыми ей казались речи о естественной кончине кормилице, о том, как выражение ужаса, что застыло на лицах всех троих погибших, ржавым гвоздём врезалось ей в память, лишив покоя.

Рассказала, как они перебирали вещи на месте трагедии, выискивая хоть малейшие признаки болезни или чего-то, что могло бы привести к такому исходу. Катерина знала, что у её кормилицы, несмотря на возраст, не было проблем ни со зрением, ни с коленями, ни с сердцем. Женевьева тоже не жаловалась на самочувствие. Про нотариуса они всего не ведали, но Катерина была уверена, что и он чувствовал себя прекрасно. Так почему же скончались трое здоровых людей? Мария следила за изменчивой игрой эмоций у мужчин: скепсис и сочувствие. Они не верили княжне. Но им придётся, потому что чутьё не подвело ни Катерину, ни Бессонницу.

– Я знаю, вам кажется: услышанное – это не более чем голос чувств. На первый взгляд не самый надёжный помощник. Но совсем недавно я открыла для себя, что именно чувства толкают нас на путь поисков. – Графиня выудила из сумки кругленькие часы. – Чувства приводят наш разум к истине.

Влас Михайлович вопросительно изогнул бровь:

– Вы таки украли у кого-то часы?

– Позаимствовали. И это не просто часы – это доказательство.

– И чего же?

– Того, что помимо смерти у всех троих есть и ещё кое-что общее.

* * *

В конторе нотариуса, за несколько часов до последнего эпизода

– Первый раз пробираюсь к кому-то через окно. – Возбуждённый шёпот Катерины едва уловимо коснулся задней стороны шеи графини.

– Горячо надеюсь, что и последний, – обронила Мария и вернулась к наблюдению.

Вот уже несколько минут они выжидали на углу здания, когда погаснет весь свет в окнах соседних домов. И хоть удача одарила их своим благословением: контора нотариуса находилась на первом этаже, а форточки вполне подходили для двух дам их комплекции, – было разумно поберечься от свидетелей.

– Тот мужчина в театре, кажется, был на вашей стороне? – спросила Мария, чтобы скоротать время, однако от графини не укрылось, как взволнованно вздохнула её спутница.

– Полагаю, всякий порядочный мужчина поступил бы так же. А Евгений Павлович, несомненно, относится к таковым.

– Евгений Павлович? – задумчиво повторила Мария в попытке припомнить, где она могла слышать это имя. – Не тот ли, что служит главным редактором в «Добром вестнике»?

– О, нет-нет. Конечно же нет. – На устах княжны Вишневской появилась ироничная улыбка, а сама она вдруг перешла на небрежный тон: – Тот, о ком говорите вы, невозможный человек. Он надутый, лишённый чувства юмора зануда и гордец, который только и может, что поучать. А Евгений Павлович, с коим мы имели честь столкнуться, совсем не такой. Он находчив и приятен.

Для первой и единственной встречи замечания Катерины были довольно глубоки. И всё же Мария сочла, что характер их взаимоотношений не её ума дело.

– Пора, – наконец огласила она.

Проникновение выбранным ими способом казалось лёгким только на словах. На деле же понадобилось по меньшей мере полчаса, чтобы взобраться на деревянный уступ, совладать с собственным телом, платьем, дотянуться до форточки, просунуть между рамой и створкой тонкий нож, едва не сломав его, отодвинуть задвижку, отворить преграду и пролезть.

Княжна справилась быстрее, и вот они уже обе стояли посреди чужого рабочего пространства.

– Что надо искать? – И хоть кроме них в комнате никого не было, Катерина не позволяла себе говорить громко.

– Часы.

Графиня невесомо пробежалась подушечками пальцев по обивке кресла и склонилась над столом.

– Там! – забывшись, воскликнула Катерина. Но уже через секунду она указала в другом направлении: – И вон там, в коридоре.

В обители нотариуса нашлось место для многих часов: с кукушкой, настольных, нескольких карманных и даже напольных.

– Похоже, он их коллекционировал?

– Или был зациклен на времени, что, впрочем, не исключает вашей версии. – Мария сощурилась, подняв позаимствованный у былого хозяина подсвечник повыше. Часовые приборы выглядели недёшево, быть может, многие делались на заказ у одного мастера. Однако же те, что она надеялась и не надеялась обнаружить, должны были выделяться.

Графиня проследовала в коридорчик, соединяющий кабинет с выходом на улицу. Здесь было достаточно тесновато из-за мебели, которая по отдельности могла вписаться в любую иную комнату, а вместе представляла весьма чудной ансамбль.

Стенные ниши с различной посудой и книгами, комод, весы и конторка[15] – в мыслях Марии вырисовывался образ того, как посетители нотариуса пробирались через весь хлам, зарабатывая при этом несколько синяков. На стенах по обе стороны от графини висели и молотки, и клещи, и круглые зеркала в мрачных рамах, и картины, и, конечно же, часы – крошечные, но с громадными покачивающимися гирями. Они беспрерывно тикали, тикали и тикали.

Этот звук, нервирующий и расползающийся волнами в груди, словно погружал Марию в лёгкое беспамятство, которое случается, когда ты только-только начинаешь засыпать и в полудрёме ещё ясно ощущаешь происходящее вокруг.

Тик-так. Тик-так.

Прежде тиканье никогда не вызывало в ней столько отторжения, но сейчас оно резало слух, точно кто-то скоблил ножом по стеклу.

Тик-так. Тик-так.

Скрип стрелок методично и назойливо, словно деревянным молотком, вбивался ей лоб, виски и затылок. Графиня стиснула зубы, отгоняя от себя желание запустить чем-нибудь в циферблат ближайшего механизма. Но вот от язвительного высказывания в сторону часов удержать себя не сумела:

– Вы чудовищные создания. Хуже часов не встречала…

Ей почудилось, будто кто-то оказался за спиной. Шелест её юбки на миг заглушил хоровое пение стрелок. А потом и вовсе наступило вязкое беззвучие, в котором не существовало ни шорохов, ни дыхания, ни даже её собственного сердцебиения.

– Катя? – позвала она.

Место между лопатками обдало холодом. Графиня тяжело сглотнула и повернула голову.

«Никого», – подумала она, и к ней пришло облегчение. Потом последовало раздражение. Она испытала на себе так много призрачного влияния и всё же каждый раз, как в первый, страдала от пленяющей тело дрожи. Совладав с эмоциями, графиня снова обернулась, намереваясь всё же подобраться к часам и рассмотреть их ближе. Как вдруг свеча в её руке погасла, а сама Мария оказалась в кромешной тьме.

Воздух наполнился запахом гнилья и масла, которым смазывают механизмы. Её рука взметнулась к лицу, но так и не достигла носа, замерев.

– Чем больше меня, щёлк, – на последнем слове некто проворно прищёлкнул языком, – тем хуже ты видишь. Щёлк-щёлк-щёлк! – продолжал выдавать короткие, отрывистые звуки дух. – Кто же я? Кто? Щёлк-щёлк-щёлк.

Разглядеть его не удавалось. На нотариуса не похоже. Да и манера речи не казалась графине знакомой: среди поджидавших её под порогом салона никто не издавал ртом звуки, походившие на удар подкованного копыта.

С другой стороны, каждый из них лишился части воспоминаний. Часто после смерти будто бы случалась утрата одной черты, что приводило к доминированию другой. У несчастной княгини Измайловой терпимость к издевательствам мужа после смерти обернулась твёрдой волей и гневом. Привязанность к любимому вспыльчивой Утопленницы – полнейшим безумием. А у Извозчика природная робость стала океаном с горько-солёной обидой и жаждой мести.

– Кто я? Кто? Щёлк-щёлк-щёлк, – словно заведённая фигурка в музыкальной шкатулке, произносил он вновь и вновь.

«Хотела бы я знать…»

Мария оборвала свои же ворчливые мысли и сосредоточилась на его словах.

– Разгадай, – раздалось с одного боку.

– Разгадай, – прозвучало слева.

– Разгадай! – высокий голос всколыхнул воздух сзади.

– Щёлк-щёлк-щёлк.

Настойчивость в дребезжащем голосе становилась всё злее. Призрак кружил вокруг неё. Обступал, ткал кокон, словно призванный обездвижить её, стиснуть, лишить воздуха. Это сбивало, и всё же Мария пыталась вникнуть в суть загадки.

«Чем больше меня, тем хуже ты видишь», – повторила она про себя.

Первое, что пришло в голову, – некая болячка. Однажды в детстве у Анюты выскочил чирей прямо на веке. Нарыв страшно болел, девочка не могла открыть глаз и всё время держала его закрытым до тех пор, пока нянюшкины отвары и заговоры не помогли чирью прорваться. Но какова вероятность, что подобная хворь появилась сразу на обоих глазах?

«Нет, здесь что-то иное».

– Мало времени осталось, щёлк-щёлк-щёлк.

Кожу Марии стало пощипывать от холода. Силы духа крепли.

– Хуже видишь, щёлк-щёлк-щёлк. Хуже видишь.

– Хуже? – возмутилась графиня. – Да я ведь совсем тебя не вижу. Ты погасил свечу. Темно, как в гробу.

От пронзившей и столь простой разгадки её губы распахнулись в немом восклицании.

– Темнота! Ты темнота! – спешно произнесла Мария.

Тишина, поглощавшая все естественные шумы, кроме голоса призрака, треснула, а ход часовых стрелок, вой собак где-то на улице и перешагивание каблуков оглушительно разнеслись по конторе, словно звон стеклянных осколков, рассыпавшихся на металлической поверхности.

Мария покачнулась, но всё же смогла сохранить равновесие. Она сомкнула веки на крошечное мгновение, но когда распахнула их – свеча невозмутимо горела в её руке, в коридоре вновь сделалось тепло, и перед взором графини был не дух, без передышки щёлкающий языком, а обеспокоенное круглое личико Катерины Вишневской.

– Всё хорошо? – Княжна неуверенно шагнула к ней навстречу.

Поморщившись от пульсации в висках, Мария коротко кивнула. В голове ещё царила лёгкая дымка.

– Я звала вас, но безуспешно. Вы будто не замечали меня. Стояли не шелохнувшись.

– Иногда со мной это случается, – хрипло и очень тихо призналась графиня. Говорить громче попросту не получалось.

– Но что, что с вами случается?

– Не время и не место, но если вы захотите вернуться к этой теме, то я обязательно расскажу вам, – пообещала Мария. – А сейчас давайте-ка осмотрим часы. Кажется, остались только эти три.

* * *

– Вот как всё было. – Катерина развела руками в стороны. – Мы всего-навсего пытались найти на циферблате монограмму. И именно за сим нас и застала жена нотариуса.

– Выходит, вы не успели?

– Лучше спроси, для чего им вообще это сдалось, – деловито сказал князь Ранцов, стоило Григорию только-только закончить говорить.

– Разумеется, нам всё удалось. И да, – княжна обратила взор на Власа, – от этого замысла, невзирая на твоё явное предубеждение, толку получилось много. Мария Фёдоровна, объясните же им наконец.

Когда настал её черёд вступить в беседу, графиня Ельская была готова. Она долго и скрупулёзно обдумывала все детали, чтобы собрать если и не готовый механизм, то хотя бы его каркас.

Итак, что же они имели? У троих погибших людей были разные жизни, разный достаток, разное положение в обществе, и единственное общее, что у них было, – это рок, связавший их судьбы одинаковой причиной смерти. Затем появились часы.

Сперва Марии казалось, что её внимание коснулось этого предмета лишь оттого, что накануне она получила послание: конверт со ржавой, искусно выполненной стрелкой. Те часы, за которые зацепился её взор на местах убийства, хоть и отличались друг от друга по размерам, были в идеальном состоянии. Как и присланная стрелка, они напоминали скорее произведение искусства, чем прибор, по которому просто сверяли время.

– У каждого обнаружились часы, которые вышли из строя. И время, и монограммы совпадают, – тараторила Катерина. – Это что-то да значит. Правда, совершенно не возьму в толк: зачем виновному так подставляться?

Григорий озадаченно огладил острый подбородок. В монограмме прятались инициалы. Мастера всегда пытались создать из этого нечто запутанное, интересное, ведь как только монограмма разгадана, она должна запоминаться.

– Возможно, таким образом он или она хотят заявить о себе, – произнёс Одоевский после некоторого раздумья. – Подобные случаи уже бывали в нашей практике.

Барон поместил часы актрисы во внутренний карман.

– На этом заканчивайте. Не продолжайте расследование. Не потому, что вы не можете. – Предвосхищая реакцию Катерины, Григорий старался говорить как можно искреннее и убедительнее. – А потому, что я вас прошу об этом.

– Мы не вправе отступить на полпути! – Вишневская вспыхнула, в голосе зазвучали стальные нотки. – А если будет четвёртая жертва? Пятая? Сможешь ли ты спать спокойно, господин судебный следователь?

Григорий поморщился, но ответил сдержанно, взвешивая каждое слово:

– Если ваши домыслы подтвердятся и это необыкновенное совпадение, то мы имеем дело с опасным человеком. Он уже совершил многое и готов пойти на большее. Не испытывайте судьбу. Пусть лучше это проверит кто-то более опытный.

– Ты ведь очень опытный, Гриша. И умный. И добрый!

– Не подлизывайся, – проворчал барон.

– Так ты возьмёшься? Возьмёшься же? – Она смотрела на него с такой наивной надеждой, что даже самые строгие мужчины на портретах не выдержали бы и смягчили свои нарисованные черты.

– Возьмётся, – ответил за него князь. – Должен же у него появиться веский резон отпустить вас после содеянного.

Катерина подмигнула Марии и стремительно бросилась обнимать следователя, который окончательно растаял под лучами её обаяния.

– Плутовка, – прошептал князь, глядя на них.

Графиня его услышала, а ещё распознала нежность на лице Ранцова. Он очень дорожил этими двумя. И кажется, Мария начинала разделять его чувства.

– Вас тревожит наша безопасность, но кто позаботится о вашей? – мягко, с едва ощутимым укором произнесла она.

– Мы готовы рисковать десятки раз, чтобы вам не приходилось. – Князь поднялся с кресла, подхватил с собой жилет и, перекинув его через локоть, многозначительно добавил: – Идёмте. Я собираюсь убедиться, что каждую из вас ждёт спокойная ночь.

* * *

«Не только слова обладают великой силой, но порой и их отсутствие». – Именно над этим удивительным открытием размышляла графиня Ельская, деля карету с Власом Михайловичем. Молчание с ним каждый раз ощущалось по-разному. Иногда это было похоже на удар грома после вспышки молнии: ты знаешь, что грохот последует, однако он всё равно может напугать. Но сейчас князь будто бы впервые позволил себе полностью расслабиться в её присутствии. От него веяло покоем, и оттого молчать с ним было уютно.

– Вы в самом деле не собираетесь и дальше забираться в чужие дома?

Мария не сдержала полуулыбки. Перед тем как расстаться с Катериной, она убедила её позволить князю и барону самим разобраться с монограммой и поисками часовщика. Мария была уверена, что с поимкой кого-то из плоти и крови мужчины справятся куда лучше. В то время как она сама могла бы подойти к решению вопроса с призрачной стороны.

– Гриша не шутил насчёт риска. – Лицо князя потемнело, когда он заметил её излишне беспечное выражение. – А вы на редкость лихо притягиваете опасности.

Возможно, Мария была куда более эгоистичной, чем думала. Несмотря на неподходящий момент, на их общую усталость и непростой день, она хотела вновь услышать, как этот вредный, но вместе с тем добросердечный мужчина повторит то, что говорил в кабинете. Скажет, что проберётся через сугробы, переплывёт через реку или прыгнет с обрыва, но…

Словно прочитав её мысли, Влас оторвался от созерцания мелькающих фонарей и наградил Марию долгим испытующим взглядом.

– И не думайте быть похищенной, пропадать или даже просто теряться, Мария Фёдоровна. Я непременно отыщу вас. И до скончания веков буду напоминать о том, как неразумно вы поступили.

Несколько секунд ушло на то, чтобы осмыслить услышанное, а потом графиня приглушённо рассмеялась.

– Разве я сказал что-то смешное?

– Что вы! Просто, кажется, вы только что пообещали, что до самого последнего дня продолжите общение со мной.

Скулы князя подёрнулись слабым румянцем.

– Пожалуй, именно так я и поступил, – только и смог пробормотать он, прежде чем они вновь погрузились в тишину.

Наконец карета прекратила свой ход.

– Доброй ночи, ваша светлость.

– Спите спокойно, Мария… Фёдоровна, – на выдохе добавил Влас Михайлович после небольшой заминки.

* * *

Григорий повернул часы к свету, и выгравированные буквы «Ч. Г.» сию же секунду насмешливо блеснули. Совместно со своим письмоводителем барон разослал запросы во все часовые мастерские. Он также велел городовому проверить, не было ли у них дел о часовщике, замеченном в буйном поведении.

«Чайников? Чумаков? Читайкин?» – Барон перебирал фамилии, подходящие под инициалы, словно действительно мог удачно ткнуть пальцем и угадать.

Принимаясь за это расследование, Григорий отдавал себе отчёт в том, что Катей двигали личные мотивы. А личные мотивы – не то, на что обязан опираться следователь. Но это была их Катя – та самая девочка, что росла у них на глазах, упрямая и своевольная, но родная.

Согласись он или нет, Влас всё равно бросился бы ей на выручку. И хоть его друг являл собой образец здравого смысла, когда дело касалось Кати, Григорий боялся, что они оба могли наломать дров.

Не остался он равнодушным и к участию графини Ельской. Он не забыл, что она оказала помощь, когда их город охватила паника из-за пропаж жителей. Их знакомство было недолгим, но Григорий не считал, что Мария Фёдоровна стала бы поддерживать подозрения Кати исключительно из соображений корысти.

Влас относился к процветающему спиритическому промыслу как к шарлатанству, а раскрытие графиней преступлений приписывал удаче и фокусничеству чистой воды. Барон хоть и не верил, что призраки в самом деле являлись к ней, не был столь категоричен и допускал, что графиня от природы могла обладать той самой чувствительностью, которая позволяла остро ощущать плохое, невидимое для большинства людей, в том числе и для него.

– Ваше высокоблагородие, разрешите доложить! – Подчинённый, не обращая внимания на одышку, вытянулся по струнке в дверях кабинета.

Григорий кивнул, и городовой, держа фуражку под мышкой, промаршировал на середину комнаты.

– По указанным инициалам обнаружились две персоны. Чижов Геннадий и Чагин Гаврила. Первый перебрался в соседнюю губернию год назад. Гаврила, по нашим сведениям, снимает угол на Фонарной. – Городовой разгладил успевший помяться лист и передал его начальству. – Прикажете направить телеграмму насчёт Чижова? Или сперва наведаться к Чагину?

На его молодом лице, ещё не обветренном годами службы, читалась готовность броситься выполнять любое поручение: хоть сию же секунду бежать на другой конец города, хоть с голыми руками на преступника.

Когда барон подмечал, что кто-то пылает страстью к своему делу, в его сердце закрадывалась не то горечь, не то зависть. Ещё до рождения ему было уготовано стать судебным следователем. Прадед, дед, отец – все они несли это звание. Григорий искренне гордился тем, что охраняет покой родного города, и в самом деле отдавал этому все силы.

Но лишь в усадьбе Ранцовых, перед холстом, он ощущал себя по-настоящему свободным.

В далёкой юности, когда отец в очередной раз потерял самообладание, вышвырнул все его картины и запретил заниматься глупым малеваньем, Влас – тогда ещё беззаботный и не отягощённый потерей сестры – попросил родителей выделить другу комнату. Комнату, в которой воздух никогда не давил и не существовало никаких рамок, а мольберты, краски и кисти и по сей день ожидали Григория.

Взгляд упал на лист перед ним на столе. Кривоватые строчки отчёта о часовщиках осуждающе смотрели на него снизу вверх. Григорий провёл ладонью по лицу и стёр все ненужные мысли, налипшие точно паутина из архива в подвале.

– Займись-ка телеграммой. – Григорий наконец выдавил себя поручение. – Уточни, не выезжал ли Чижов из города в последние недели. Чагина проверю сам.

– Так точно, ваше высокоблагородие! – Щёлкнув каблуками, городовой со рвением покинул кабинет.

* * *

Влас был наслышан о домах на Фонарной улице, а потому не мог позволить Грише в одиночку отправиться на непритязательную сторону города, туда, где чуть ли не на каждом шагу поджидали бедность и отчаяние.

– Начальство не в восторге от твоих прогулок со мной, – напомнил Гриша, поправив слегка съехавшую перчатку.

Влас лишь равнодушно пожал плечами. Его образование и опыт давали ему право выступать судебным врачом, осматривать места преступления. И если он видел, что покойный не просто неудачно упал, а явно получил удар тупым предметом, то оспаривал выводы полиции и настаивал на изменениях в протоколе. Это особенно их раздражало. Находились те, кто нередко твердил, что врачи усложняют простое и мешают следствию.

Но все жалобы больше походили на личную неприязнь и задетую профессиональную гордость, поэтому Влас предпочитал не придавать этому значения.

Они остановились перед одним из домов на улице. Это было деревянное здание с односкатной крышей, похожее на большой старый курятник. Курятник пришёл ему на ум не случайно: здесь в каждой из комнат снимали угол такое количество людей, что сложно вообразить.

– Разве подгадаешь, когда понадобится врач для освидетельствования? Да и ты ведь сейчас без мундира и предписаний. Значит, я имею полное право сопровождать тебя, как своего друга.

Подгнившие доски крыльца выглядели ненадёжно, а из дома доносился неприятный запах перегара и пота. Заходить не хотелось, но дабы удостовериться в том, что ни Чагин, ни кто другой не замешан в гибели кормилицы Катерины и остальных, они это сделают.

Чтобы попасть внутрь, требовалось перебраться через огромную лужу, у которой, казалось, не было ни конца ни края. Даже высокие сапоги не уберегли – ноги мгновенно промокли, а до слуха долетело громкое хлюпанье.

Внутри зловонный запах только усилился. Отовсюду слышались крики и брань. Что-то билось, ломалось, переворачивалось. Соседи по комнате грызлись между собой точно собаки. Приходилось двигаться в темноте, останавливаться возле каждой двери, зажигать спичку и всматриваться в фамилии, криво накорябанные чем-то острым прямо на дощечке.

«Ещё ни одного человека не красила нищета», – несколько философски заметил про себя князь. Несмотря на разлившийся в воздухе алкогольный смрад, тоненький, развратный смех и бесконечную грязь, Влас знал, что не все живущие в этих стенах безвозвратно погрязли в пороках. Просто здесь собрались люди, которые не могли жить лучше. Или, быть может, перестали бороться. Во всяком случае, сейчас собственное дворянское происхождение больше не воспринималось бременем.

Отворив нужную дверь, оба помедлили, но, оправившись от приступа тошноты, шагнули внутрь. Квадратная, едва освещённая комнатушка была полностью набита людьми. Влас скользил взглядом по мужским, женским и детским грязным лицам в попытке отыскать кого-либо, кто мог бы сойти за талантливого часовщика, но безуспешно. За всё время, что они простояли в этой душной, да не побоится он этого слова, «камере», никто так и не обратил на них внимания.

– Чагин. Гаврила Чагин. Есть ли среди вас такой? – спросил Гриша, пристально наблюдая за реакцией.

Не все голоса смолкли: двое в углу, распивающие что-то из стаканов, продолжили своё бормотание, тело, ютившееся на полу, лишь всхрапнуло и перевернулось с бока на бок, однако ж нашлась женщина, наконец заметившая чужаков. К ней-то они и направились.

– А кто спрашивает? – низко пробасила она. Несмотря на сутулость и растущий горб за спиной, женщина восседала на горе из фуфаек, шуб да прочей верхней одежды словно важная барыня.

В одной руке она держала жестяную чашку, а другой поигрывала рюшами на пёстрой юбке. Глаза её были тёмными, навыкате и до боли пронырливыми. Ими женщина оценивала каждый вершок на его пальто.

– Старые друзья, – ответил барон немного погодя.

Её рот растянулся в беззубой улыбке. Она отбросила чашку и, разведя колени в стороны, упёрлась в них ладонями.

– Ой, брешешь, барин. Ой, брешешь. Нет у этого одноглазого безумца никого.

– Неужто никого? – засомневался он.

В то время князь плавно придвинулся к спиртовой горелке, балансирующей на самом краю табурета по правую сторону от него. Теперь собеседница наверняка могла как можно лучше разглядеть золотой трёхрублёвик, который он показательно перекатывал с пальца на палец.

Женщина заинтересованно подалась вперёд.

– Жена померла.

Незамедлительный ответ и хищный блеск в её глазах заставили Власа хмыкнуть.

– А дети? – уточнил Одоевский.

– Оба сына на войне сгинули.

– А…

– Не-а, и не думайте, барины, – она затрясла головой, – о своих не болтаем. Больше рта не раскрою. Вот вам крест. – Произнося это, женщина неуклюже перекрестилась.

Князь подбросил монету в воздух и тут же спрятал на дне кармана.

– У меня несколько таких, – скучающе признался князь. – Но, кажется, стоит сыскать кого-нибудь посговорчивее тебя.

Она резко подскочила и в два счёта пересекла разделявшее их пространство.

– Что ты, что ты, окаянный, – горячо зашептала она, поглядывая на всех в комнате, – белены объелся? Кто ж горланит о деньгах в таком месте? Айда за мной, айда-айда, – не прекращала приговаривать женщина, маня их в сторону выхода.

Гриша резко остановил его за локоть и шепнул:

– Гляди в оба.

Князь хлопнул друга по плечу.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие. И не в таких передрягах бывали.

Подгнившие ступени прогибались под сапогами и скрипели, то ли пытаясь напугать, то ли предупреждая, что дом вот-вот развалится.

«Я ещё долго не смогу смотреть на щи», – думал князь, цепляясь за любые окружающие детали, только бы не замечать запаха блюда как минимум недельной давности.

Было темно, но по звуку трости он знал, что Гриша не отстаёт. Старуха замерла, пропуская их вперёд. Отряхнув с лица паутину, князь Ранцов принялся озираться с нескрываемой подозрительностью.

– Где мы? – спросил он, когда Христина затворила за ними дверь.

Женщина подкрутила вентиль на лампе так, чтобы фитиль приподнялся. В комнате стало светлее.

– А на что похоже, барин?

Вдоль стен чердачного помещения растянулись столы, на некоторых лежали ящики и какие-то предметы. Забрав лампу у Христины, Гриша подошёл к одному и склонился: на поверхности были разложены разного рода инструменты – от циркуля и лобзиков до тонких металлических отвёрток и винтиков. Присмотревшись, он обнаружил другие неотъемлемые приборы часового ремесла, например часовой станок да маслёнку.

– Не думал, что обитель искусного мастера выглядит так…

– … убого? – насмешливо закончила Христина.

– Ветхо, – поправил Влас.

Казалось, его слова позабавили женщину.

– Мастер, как же. С трясущимися ручонками да одним глазом? Болтать о своей гениальности он любил. Болтал, что дворяне-то для него в очереди становятся и рубли мешками дарят. Когда-то, может, и было такое. Но теперича, кроме как кидаться на всех, кто его на смех поднимал, ворчать и бредить, ничем он не занимался.

Закурив папиросу, Христина кинула спичку куда-то в угол и опустилась на хлипенький табурет.

– Сколько просила его продать инструменты и заплатить мне за угол. Шиш! Ничего от него не дождалась. – Она сделала глубокую затяжку и на выдохе произнесла: – А выгнать жалко. Здесь, как ты понял, барин, всем податься некуда. Вот и терпели его заскоки.

Из рассказов Христины выходило, что Гаврила представлял собой человека глубоко несчастного, озлобленного и хворого. Критику в свой адрес не принимал и зачастую в приступах белой горячки сыпал угрозами, что всякий, кто не способен по достоинству оценить его часы, отправится в ад, где для презирающих искусство кипел отдельный котёл.

Князь с бароном переглянулись и, казалось, поняли друг друга без слов.

Нотариус, актриса или кормилица могли случайно недобро обмолвиться о часах. Часовщик услыхал и со злости решил отомстить. Теория невероятная, но достаточно жизнеспособная. Они могли бы попытаться проверить её, если бы не одно «но», исключающее Гаврилу из списка подозреваемых по любому из недавних преступлений.

Гаврила погиб две или три недели назад. Точнее Христина сказать не могла, попросту не помнила.

Любуясь монетами, которые они дали, Христина сетовала, что даже после смерти от Гаврилы не было толку. Уверяла, что он проклял этот чердак, ведь никто теперь не хочет сюда заселяться.

– От чего он умер?

– Подрался. Один молодец с нижнего этажа пробрался в мастерскую и попытался украсть его часы. Ой и шуму было! – Она закатила глаза.

Разузнав всё, что могли, князь и барон поспешили покинуть это место. На улице барон ещё некоторое время отряхивал пальто, словно старался стряхнуть с себя неприятные запахи и тяжёлые прикосновения смерти.

В комнате Власа они просидели почти до полуночи, обсуждая детали поездки. Казалось бы, всё сошлось, подтвердилось очевидное: Катя и графиня ошиблись, а земский врач, который осматривал погибших в полночь, прав. Но Влас никак не мог отделаться от сосущего тяжёлого чувства беспокойства.

– Совпадение. Такое бывает, – сказал Гриша, разливая напиток.

– Знаю. Осталось лишь донести это до Кати. – Влас вздохнул и поднял бокал в молчаливом тосте.

В глубине дома раздался бой часов. Наступила полночь.