Среди них попадались как экземпляры, страницы которых порвались, испачкались или измялись из-за постоянного, быть может, не всегда бережного чтения, так и те, которых, казалось, никогда не касались человеческие руки.

Все они были подарком княжны Вишневской. По её словам, всецело поверить в духов для неё представлялось трудным, тем не менее она вознамерилась всячески помогать Марии. Для этого она даже перебрала библиотеку отца, чтобы отыскать всё, что касалось потустороннего мира. Графиня догадывалась, что таким способом Катерина пыталась загладить вину за грубые слова. И хоть Мария не держала на неё зла, отказываться от помощи не стала.

Так она провела несколько дней, корпя над листами, исписанными вручную или же напечатанными. Среди вороха текста, местами замысловатого или слишком размытого, удавалось отыскать и что-то в самом деле любопытное.

Мария убедилась, что слово «спирит» Иренка не взяла из головы. Многие исследователи медиумических явлений активно использовали данный термин, причисляя к спиритам тех медиумов, которые могут не только вступать в контакт с духами и заставлять их проявиться, но и использовать для этого собственное тело. В их понимании каждого человека можно представить в виде наполненной чаши, когда как спирит, обладающий особенной чувствительностью к потустороннему, – это чаша, способная становиться пустой. И в те моменты, когда чаша пуста, её временно заполняет собой душа умершего.

Доказательств или другого, более научного объяснения графиня, увы, не отыскала. Но всё лучше, чем ничего. К тому же всегда спокойнее, если знаешь, что кто-то уже сталкивался с тем же, что и ты: тогда неизвестность перестаёт быть невесть какой, а обретает плоть и не пугает.

Книги Вишневских, без сомнений, дали Марии множество пищи для размышлений, а ведь она ещё не закончила их изучать. Однако погружение в мир духов пришлось отложить. Часы подсказывали, что Марии было пора сопровождать племянника на лекцию.

Миновав гостиную, смежную с кабинетом и её спальней, графиня добралась до комнаты Ильи и постучалась. За приглушённым «иду» раздались лёгкие и быстрые шажки. Когда дверь распахнулась, пред ней предстал Илья, на котором по-прежнему была рубаха, свободная и на несколько тонов светлее его домашних штанов.

В голове тут же зароились возможные причины несобранности мальчика. «Недомогание? Протест? Приступ лени?» – последнее Мария сразу же исключила: она не замечала за Ильёй привычки ни лениться, ни опаздывать на уроки к своему наставнику, которого он обожал так сильно, что был бы готов идти к нему пешком, даже если бы это означало натереть мозоли, пробираться сквозь пургу или брести под палящим солнцем.

Объяснение пришло от самого Ильи. Оказалось, он запамятовал сообщить, что Влас Михайлович отменил сегодняшние занятия по причинам, не терпящим отлагательства.

* * *

Неделю спустя

Возле кабинета на втором этаже Елисеевского института столпилась небольшая группка юношей в форменных сюртуках из тёмно-зелёного сукна. Их носили все студенты и слушатели подготовительного курса медицинского отделения. Поскольку Илья присутствовал на лекциях по протекции Власа Михайловича, то бишь неофициально, форма ему не полагалась. Мария нередко ловила тоскливые взгляды племянника на алых выпушках[21] или посеребрённых пуговицах, которых было ровно по шесть на каждом борте.

Любая лёгкая зависть непременно исчезала, когда на пороге аудитории объявлялся сам князь Ранцов. На лекциях его нельзя было увидеть в форменных брюках или в мундире с обязательными отличительными знаками. Вероятно, это сильно подбадривало Илью и даже влияло на его вкусы в нарядах. Мальчик всё чаще отдавал предпочтения простым чёрным сюртукам и жилетам. Подобное сочетание довольно очевидно напоминало повседневный облик Власа Михайловича.

Прислушавшись к мальчишечьему щебету, Мария слегка нахмурилась. Похоже, что дела князя Ранцова оказались куда серьёзнее, чем она думала. Юноши делились предположениями о том, что именно могло приключиться с их наставником, который до сих пор не объявился в институте и не предупредил об ещё одной отмене лекций.

Догадки выдвигались самые разные: от довольно сдержанных, болезни например, до пикантных, вроде свидания с одной давней помолвленной подругой князя, которая как-то приходила к нему в институт. От последнего Илья, подпирающий стену, скривился так, будто отведал горькой микстуры.

– Болтают чепуху, – проворчал племянник, старательно выглядывая лектора за окном.

Графиня оставила попытки подслушать и подошла к подоконнику рядом с Ильёй.

– Ты что-то знаешь об этом, да?

– Влас Михайлович не стал бы встречаться с чужими невестами! – Его лицо покраснело от праведного возмущения.

– Наверняка так оно и есть, – произнесла Мария. Влас Михайлович совершенно не походил на человека, который крутил бы бесстыдные романы.

– И всё же, делился ли с тобой князь, почему должен пропустить занятия?

Илья был посвящён в секрет и не без гордости говорил об этом. Как выяснилось, князь Ранцов отбывал в Маевский воспитательный дом, чтобы разобраться с таинственным недугом, поразившим детей.

В конце концов собравшихся перед аудиторией распустили.

На обратном пути в покачивающейся повозке стояла тишина. Мария видела, как тревога завладела её племянником. Мрачное состояние считывалось во всём его теле: в том, как низко он свёл к переносице брови, как то сжимал край пиджака, то теребил пуговицу сюртука, как разглаживал несуществующие складки на штанах.

Не зная, чем именно болели дети, было трудно полно судить о ситуации. Однако длительное отсутствие Власа Михайловича говорило само за себя. Мария чувствовала неладное. То самое неладное.

Быть может, у неё начинала развиваться паранойя, и она всюду выискивала следы чего-нибудь мистического. Но, справедливости ради, зачастую у её подозрений имелась почва.

В последнем послании В. Д. к цветам прилагалась тряпичная куколка, сшитая небрежно, будто наспех или неумелой рукой. Графиня решила, что подобным образом ей намекали на возможную беду с Ильёй или Анютой – никаких других детей в её окружении не было. Но что, если В. Д. имел в виду Маевский воспитательный дом?

– Как считаешь, должны ли мы предложить Власу Михайловичу помощь?

Графиня встретилась с его сияющим взглядом, и уголки её губ слегка приподнялись в тёплой улыбке.

– Он бы не оставил нас в беде, – сказал Илья, свято веря в свои слова.

От былой тоски ничего не осталось. Но на её смену пришло что-то совсем новое.

– Но вы ведь не возьмёте меня с собой, так?

Она вздохнула.

– Мне бы очень этого хотелось, но…

– Не объясняйте. Болеют дети. – Илья неловко прошелся ладонью по волосам и невесело усмехнулся. – А я ребёнок.

«Замечательный ребёнок», – пронеслось в её голове.

Мария смотрела на племянника и не верила, что её глупый брат не дал себе и шанса узнать Илью получше. Проведи он с ним чуточку больше времени, понял бы, каким чудесным человеком рос его сын.

– Ты ещё юн, – Мария подалась вперёд и мягко взяла мальчика за подбородок, призывая взглянуть на неё, – но ты ошибаешься, считая это слабостью.

Он поджал губы, не веря её словам.

– Иногда мне кажется, что я так и останусь для вас бесполезным.

На какое-то время его признание лишило Марию способности дышать. Графиня слышала, как гулко билось собственное сердце и как маленькое сердце Ильи вторило этому рваному быстрому ритму.

Она хорошо понимала его переживания, поскольку схожие страхи взрастали и в ней, точно сорняк. Понадобилось много времени, чтобы наконец вырвать их с корнем. Но её племянник не будет так же страдать.

Не заботясь об усилившейся тряске, она переместилась на сиденье к мальчику и крепко обняла его.

– Ты больше чем польза, Илья.

Пускай это звучало нелепо, но для Марии только эти слова могли выразить все её чувства.

Илья спрятал лицо в изгибе её шеи и тихонько выдохнул:

– Насколько?

Она не сдержала доброго смешка.

– Я серьёзно. Насколько больше? Больше, чем пряжи у Надежды Никифоровны? Или, скажем, крупы на кухне? О, или монет у меня в копилке?

– Гораздо больше. Настолько, что и за всю жизнь сосчитать нельзя.

* * *

Маевский воспитательный дом

Робкий стук вынудил его оторваться от записей и поднять голову.

В кабинет местного лекаря, который он временно занял, вошла одна из классных дам.

«Дарья Проскурьевна, кажется». – Имя и отчество вспомнились неохотно. Впрочем, в последние часы любые его мысли то слипались друг с другом, словно кусочки теста, то утекали, будто вода из дырявого таза.

– Мне не хотелось беспокоить вас, ваша светлость. Простите!

Это была не первая их беседа, но что тогда, что сейчас классная дама говорила торопливо и часто извинялась за вещи, которые того не требовали.

Из её же слов Власу стало известно, что она приступила к работе недавно. Дарья Проскурьевна только начинала постигать тонкости учительской работы, коих с любыми детьми было немало. С детьми же, что оказывались в воспитательном доме, их было ещё больше. Здесь жили внебрачные детки, те, кого нашли полицейские, или те, кого подкинули родители, не сумев прокормить.

– Кому-то стало плохо? – спросил он, с трудом узнав собственный голос. Эти хриплые, насквозь пропитанные бессилием звуки претили ему.

– О, нет-нет! Я по делу совершенно иному.

«Нет? – подумал Влас и испытал небольшое облегчение, которое тут же сменилось недовольством собственной забывчивостью. – Конечно же нет. Состояние ухудшается только после проб уждения».

Влас невольно задержал взгляд на часах на столе. Семь вечера.

– Тогда что вас привело?

– Эммм, ваша ассистентка. Просила сопроводить к вам. – От неловкости она заговорила в два раза быстрее. – Но я рассудила, что сперва стоит узнать у вас.

– Моя кто? – переспросил он на случай, если устал не только его разум, но и слух.

Классная дама переступила с ноги на ногу и несмело повторила:

– Ассистентка?

– Но у меня нет… – Влас вдруг замолчал, словно что-то осознал. – Опишите-ка её.

– Утончённая, со спокойным лицом и красивыми медными волосами.

Влас прекратил шаг, чувствуя, как от непрошеного волнения у него вспотели ладони.

«Она описала её как нельзя точно», – усмехнулся князь, прежде чем выйти из-за поворота и громко произнести:

– В чём же, по вашему мнению, вы могли бы мне ассистировать?

Мария Фёдоровна Ельская оторвалась от созерцания медленно темнеющего пейзажа за окном и повернулась к нему. Он готов был поклясться, что её губы дёрнулись в полуулыбке, которая показалась ему кокетливой.

– Во всём, – заявила она.

Графиня быстро окинула его фигуру взглядом и слегка покачала головой, словно выражая недовольство увиденным.

– Но с моей стороны было бы нескромно ответить подобным образом, не правда ли? Поэтому скажу, что буду помогать вам тогда, когда увижу в этом необходимость.

– В таком случае вам следовало бы оставаться дома. Если, конечно, вы не обладаете способностью исцелять болезни одним прикосновением, – произнёс он беззлобно.

Сейчас в нём не было ни капли желания возмущаться или негодовать на эту женщину или на её призрачный промысел. Последние дни в этих стенах истощили его. Влас чувствовал, что готов опустить руки, но знал, что не имел на это права.

– Ужасно выглядите. – И прежде чем дать вставить ему хоть слово, наскоро добавила: – Я не про красоту, только про ваш уставший вид. Вы привлекательны, как и всегда, ваша светлость.

– А вы убийственно милы. Как и всегда.

– Благодарю.

«Невозможная женщина!»

Влас не мог не улыбнуться собственным мыслям, как и не мог отрицать, что её появление отвлекло от всех невесёлых размышлений, которые донимали его с утра до вечера, с ночи до утра и так по кругу. Даже твидовый жакет наконец перестал ощущаться на два размера меньше, дышать как-то стало легче.

Вдруг его внимание привлёк старенький на вид чемоданчик, который стоял подле графини. Мария Фёдоровна не собиралась покидать это место. И, к собственному изумлению, обнаружил, что не намеревался её отговаривать.

* * *

Ни для кого не секрет, что от имени жены глава семейства Ранцовых много лет активно финансировал Маевский воспитательный дом. И вот сейчас Мария лично убедилась, насколько щедрыми были эти пожертвования.

К такому выводу графиню подтолкнули не только скорая сговорчивость директора относительно её пребывания здесь, но и общее состояние здания. И в её временном пристанище, и в коридорах пахло извёсткой. Оконные рамы выглядели прочными, а вокруг царила чистота.

Пройдясь по комнате, размеры которой составляли не больше четырёх-пяти шагов в длину и столько же в ширину, Мария опустилась на койку. Та была железной, с высокими ножками, неудобной, но зато крепкой. На миг графине даже захотелось снять с себя туфли и попрыгать, дабы убедиться в этом.

Пролежав на спине с раскинутыми руками и глядя в потолок несколько минут, Мария поднялась. Пора было заняться напастями, которые изводили Власа Михайловича.

Правое крыло, к которому ближе всего находилась её комната, отводилось под учебные классы, поэтому задерживаться в этой части трёхэтажного здания графиня не стала. Время было позднее, и воспитанники давно разбрелись по спальням. Она как раз подоспела к обходу, который, как уверяла классная дама, князь поначалу проводил с утра и вечером, а теперь чуть ли не каждые три часа.

Женщина была на редкость изящна и мила, с мягкими чертами лица. Её слегка вздёрнутый носик и несколько круглые тёмные глаза притягивали не меньше, чем её искренняя обеспокоенность всем, что происходит с воспитанниками дома.

Влас Михайлович подходил к кроватям, с улыбкой расспрашивал детей о самочувствии, проверял пульс, осматривал горла – и всё это с перерывами на какие-то пометки в дневнике.

«Отличная возможность понаблюдать за детьми», – порадовалась Мария и обратилась тенью, всюду следующей за мужчиной.

Однако с каждой новой покинутой спальней замешательство Марии только усиливалось. Она не обладала глубокими познаниями в медицине и не могла судить наверняка, но всё же на первый взгляд воспитанники казались здоровыми.

Некоторые из них, возможно, были несколько худоваты, а на лицах других она заметила синяки или следы плохого сна. Но ничто из этого не указывало на какую-либо болезнь. В подобных учебных заведениях нередко недоедали, а ссадины и отметины могли появиться из-за случайных падений во время подвижных игр или даже от жёстких кроватей.

К концу обхода Мария окончательно запуталась и решила просто дождаться момента, когда они останутся с князем наедине.

– Попросить кухарку заварить нам чай? Для бодрствования.

– Пожалуй, – согласился Влас Михайлович и занял место за рабочим столом. – Вы сослужите всем нам хорошую службу.

Дарья Проскурьевна перевела сияющий взгляд на графиню. Настороженность классной дамы исчезла в ту секунду, когда она прознала, кто Мария такая.

– А вам принести чего-нибудь, Мария Фёдоровна?

«Кто бы мог подумать, что здесь отыщется ярый почитатель всего мистического. Вернее, мой почитатель», – поправила она себя, вспомнив, с каким торжественным видом Дарья Проскурьевна сообщала ей, что хранит все выпуски Бессонницы, в которых как-либо упоминалась фамилия Ельской.

– Ничего не нужно, спасибо.

Женщина кивнула и, шурша юбками, удалилась.

– Итак, ожидается, что мы не будем спать сегодня? – полюбопытствовала Мария, приближаясь к столу.

Мария определилась, где ей сесть. Выбирая между стулом в углу кабинета и стулом у противоположного края стола князя, она, конечно же, выбрала второе.

– Сегодня, завтра, вчера… Я уже почти и не помню, каково это – спать ночью, – кривовато улыбнулся он. – Но вы вольны отправиться в постель когда пожелаете. Более того, я был бы счастлив, если бы вы поступили именно так.

Не мигая, Мария следила за тем, как быстро порхала рука князя, пока он в очередной раз что-то старательно выводил на листе.

– Моё общество столь тягостно для вас?

Она заметила, с каким напряжением его пальцы сжимали стальное перо.

– Нет.

– Тогда не гоните меня, словно только и ждёте минуты, когда я исчезну с ваших глаз.

– Не выдумывайте.

Он произнёс это строго, будто отчитал провинившегося ученика. Однако за всем этим суровым видом она сумела уловить что-то, что заставило её ощутить приятную лёгкость во всём теле.

– Ясно, я неверно все истолковала. Это так на вас похоже: заботиться обо всех. Вы острый на язык, ваша светлость, но вы необычайно добрый человек.

– Я не беспокоюсь обо всех. Я беспокоился о вас, Мария Фёдоровна.

Её губы округлились в удивлении. Мария не ожидала, что он признает это вслух. С другой стороны, могло ли быть иначе? Он не раз подтверждал свою тягу к прямоте. Так почему бы и ей не прибегнуть к предельной честности?

– Я здесь по той же причине, Влас Михайлович. Позвольте помочь вам и детям. Отплатить за то хорошее, что вы уже совершили и непременно совершите вновь.

Ладошка Марии легла в обжигающей близости от его – всё ещё сжимающей перо. Она не решилась взять его за руку в знак поддержки, но он вдруг сделал это за неё.

– Смогу ли я хоть когда-нибудь понять вас? – едва ли не с отчаянием прошептал он, почти переплетая их пальцы.

Перезвон посуды заставил их обоих вздрогнуть и отпрянуть друг от друга.

– А вот и чай. – Толкнув бедром дверь, Дарья Проскурьевна со смущённой улыбкой прошла через дверной проём, держа в руках поднос.

Чувства, которые, казалось, вот-вот нахлынут и захлестнут их с головой, постепенно улеглись. Отгоняя все тревоги на задний план, Мария напомнила себе о главной цели своего визита сюда.

– Расскажите же, что приключилось с детьми? – попросила графиня, когда перед ней возникла простенькая белая чашка. – Все выглядели довольно обычно, на мой взгляд.

– Вам когда-нибудь доводилось наблюдать, как кто-то ходит или занимается обыденными вещами, будучи спящим?

– Нет. Никогда. Значит, какой-то воспитанник бродит ночью по коридорам?

– Если бы только один, – печально вздохнула Дарья Проскурьевна, прижав к себе пустой поднос.

Мария воззрилась на классную даму с ещё большим непониманием.

– Двое?

Женщина покачала головой из стороны в сторону.

– Трое?

И вновь тот же ответ.

– Сколько же их?

Так Мария узнала, что каждую ночь в Маевском воспитательном доме могло пустовать от двух до пяти постелей одновременно.