Весна всё увереннее вступала в свои права. Прогретый за день воздух холодел только к глубоким сумеркам. Да и вечерело уже гораздо позже, нежели несколько недель назад. Так, несмотря на то что стрелка часов перешагнула за цифру семь, когда Мария добралась до салона, улицы по-прежнему освещались лишь солнцем. Казалось, солнечный свет до последнего не желал оставлять графиню, ласково подбадривая своим теплом её и задумку, которую она намеревалась воплотить.

Сегодня ночью Мария проведёт спиритический сеанс, на котором она надеялась вызвать сразу несколько духов.

Притворив за собой дверь, она ненадолго замерла, окидывая взглядом пространство, которое знала как свои пять пальцев. Прилавок, стол, два кресла из красного дерева – всё на своих местах. И пускай предметов мебели в салоне немного, каждый хранил воспоминания об однажды побывавших здесь гостях.

Пальцы сами отыскали необходимые предметы. Она взяла восковые свечи, достала коробку спичек и, проверив карманные часы, направилась к столу. Теперь оставалось лишь дождаться темноты.

Когда за окном начали появляться звёзды, Мария зажгла свечу. Пламя полыхало, отклоняясь то в одну, то в другую сторону. Его жёлто-красные отблески скользили по векам, щекам и губам графини. Закрыв глаза, она полностью сосредоточилась на тишине салона и собственном дыхании. Когда оно стало ровным, Мария прошептала первые строчки заговора, который помог ей переступить призрачную завесу в деле с Извозчиком:

Спустя десяток повторений на Марию обрушился град чужих эмоций. Ей хотелось коснуться груди и начать водить по ней в успокаивающих движениях: настолько тяжёлыми ощущались страх, боль и смятение духов.

Когда графиня разомкнула веки, привычная ей обстановка переменилась. Бледно-зелёные клубы заставляли предметы мерцать и дрожать. И всё же среди этого морока Мария без труда могла найти серые лица троих духов, что стояли у порога и будто не решались подойти ближе. А ведь в прошлый раз духи спокойно сидели напротив неё.

– Прошу, располагайтесь. – Графиня кивнула на места рядом с собой. Духи не сдвинулись и не прекратили напряжённого безмолвия.

На лбу Марии проступила небольшая морщинка. Не таким она представляла себе сеанс. Вместо чехарды, в которой Мария перепрыгивала бы то через одного, то через другого призрака, они играли в жмурки. Притом с повязкой на глазах была она, предстояло поймать хоть кого-то из них.

Актриса не сменяла роли как перчатки. Нотариус не важничал. А кормилица не пыталась вспомнить что-то, что было чрезвычайно важным для неё при жизни. Они выглядели так, будто им грозит страшная опасность. Графиня сама ощущала тягостное предчувствие надвигающейся беды.

– Двое из вас ведь вспомнили, кто они?

Нотариус и актриса по очереди кивнули.

– Тогда что же вам мешает уйти?

– Он… – шепнула Женевьева.

– Который? Тот, что отправил вас ко мне, или, – продолжила она, скрестив руки на груди и опустив взгляд на свечу, – тот, кто сделал это с вами?

По их лицам Мария догадалась, что речь шла об убийце.

– Вы знаете, кто он?

– Я узнал его, – признался нотариус и поведал о том, как год назад он обратился к часовщику, подарившему ему одни из самых прекрасных часов в его жизни. Вот только на сей раз нотариуса постигло разочарование. Часы, которые сделал мастер, показались ему абсолютной безвкусицей. Их словно сотворил шарлатан, выдающий себя за умельца. Разумеется, нотариус разозлился и, сыпля бранью, прогнал проходимца.

«Кажется, в доме у нотариуса я тоже что-то сказала про часы».

Тиканье тогда и впрямь донимало нестерпимо, Мария не выдержала, сорвалась, позволив словам вырваться.

– А вы, – графиня обратилась к женщинам, – высказывались ли нелестно о часах этого мастера?

Обе отрицательно покачали головами, но Мария не исключала, что они могли обронить что-нибудь и забыть.

Перебирая пальцами по столу, она размышляла, как поступить. Имени часовщика нотариус назвать не сумел. Прочитать призыв не удастся. Но Мария вспомнила, как часовщик явился к ней сразу после того, как она неосторожного высказалась о часах. Может, и сейчас попытаться вызвать его гнев?

Прочистив горло, Мария сложила ладони на колени, выпрямилась и стала как можно громче выставлять в неблаговидном свете творения часовщика.

– Вы заметили, какой кривой получилась монограмма? – обратилась она к духам. – У деревенского кузнеца и то изящнее бы вышло.

Актриса прикрыла рот платком. Нотариус затеребил ворот рубахи. И лишь кормилица повторяла отрывистое: «Передать… рисунок».

– Бьют невпопад. Стрелки ходят криво, время показывают неточное.

Её собственные часы в кармане стали напоминать кусок льда. Достав их, она увидела, что стрелки на циферблате закружились в сумасшедшем темпе.

Однако часовщик по-прежнему не объявился.

– Я бы не поставила эти часы даже рядом с ночным горшком. – Графиня остановилась, чтобы перевести дыхание, однако начать новое оскорбление так и не успела.

Оконные рамы заскрипели, и на стёклах появились трещины, напоминающие маленькие кривые молнии. Заворожённая этим зрелищем, Мария не сразу заметила, что свеча на столе погасла. Она потянулась к ней, и когда пальцы почти коснулись фитиля, шею опалило ледяным дыханием.

– Несчастная глупышка, щёлк-щёлк-щёлк.

Голос донёсся сбоку – высокий, хриплый, как давно не смазанные шестерёнки. Скосив взгляд, графиня наткнулась на гниющее лицо, на котором кровавым огнём полыхал единственный целый глаз.

Она немного отодвинулась от стола, развернулась.

От часовщика исходил запах масла, алкоголя и немытого тела. Его пальцы вдруг потянулись к ней. Дрожащей рукой он лёгким касанием, будто передвигая стрелки, заправил её прядь волос за ухо, после чего нетвёрдой походкой прошествовал к креслу напротив. Когда он опускался, свеча вспыхнула и засветилась ярче обычного.

Графиня рассмотрела, каким потрёпанным и отталкивающим был этот призрак. На макушке часовщика отсутствовали волосы, его пальцы дрожали, как часто бывает у некоторых пожилых людей, а из одежды мешком висела одна только рубаха, которая едва прикрывала голые, острые колени. К счастью, Марии не пришлось ломать голову над тем, куда подевались штаны призрака.

– Тяжкий груз – быть невежественным, щёлк-щёлк-щёлк. Видеть истинное творение часового искусства, но не понимать и не чувствовать. – Он обернулся к другим духам и злобно оскалился. – Ты такая же, как они.

Она прислушивалась к его торопливой речи, стараясь не выказывать беспокойства, которое с каждой секундой усиливалось из-за притихших и беспомощных призраков.

Опустив подбородки, трое жались друг к другу, пытались слиться со стенами, сделать что угодно, лишь бы избавиться от особого внимания Часовщика.

– На твоём месте, глупышка, я перестал бы трепыхаться. Зачем существовать, будучи оторванной от искусства?

На столе появились маленькие песочные часы в бронзовой резной оправе. Верхняя часть стеклянной колбы была заполнена серебристым песком, который напоминал пепельный свет полумесяца в ясную ночь.

– Но у них был выбор, будет и у тебя, щёлк-щёлк-щёлк. Одна загадка. Три минуты. Ответ верный – и ты свободна. Ошибёшься – навсегда останешься со мной. Это большая честь, щёлк-щёлк-щёлк, избавлять наш город от посредственных людей.

Часовщик взялся за песочные часы и уже был готов перевернуть их.

– Не спеши. – Приказной тон в её голосе остановил руку призрака. – Разве я уже не дала верный ответ? Тогда, в конторе нотариуса.

Глаз Часовщика прищурился: похоже, подобный поворот событий не входил в его планы. Его смятение было её шансом.

– У меня есть справедливое предложение. Три загадки – три пленника, – обозначила условия Мария.

Часовщик нервничал, не зная, как поступить. Он сопел, пожёвывал губу. Ковыряя под ногтем указательного пальца, придумывал отговорки, казавшиеся совершенно неубедительными.

– Нельзя, – кряхтел он.

– Отчего же?

– Не должно быть так, щёлк-щёлк-щёлк. Загадываю. Проигрываешь. Всё как он говорил.

«Не сам дошёл до загадок. Но кто? Кто направил?» – Мысленно задаваясь этими вопросами, она продолжала давить на его гордость, на жажду признания.

– Я всегда полагала, – Мария заговорила более ласково, сбивая его с толку, – что подлинное искусство не терпит правил. Такой творец, как ты, достоин только громких и драматичных побед, а не триумфа по чьей-то указке.

Его единственный глаз завращался по всему салону.

– Да будет так, щёлк-щёлк-щёлк, – объявил часовщик и взмахнул рукой.

Песчинка за песчинкой часы начали свой ход.

* * *

Всё тело графини покрылось испариной, однако она совсем не ощущала жара. В подушечки пальцев и вдоль всего позвоночника словно вонзили ледяные шипы: Мария не могла ни двинуться, ни расслабить кисти. Загадка была действительно трудной, из тех, для которых, кажется, подойдёт несколько ответов.

Но у Марии была надежда справиться, ведь в детстве она часто упражнялась в таких играх. Несмотря на репутацию особы легкомысленной, мать графини была страстной обожательницей словесных забав, шарад и ребусов.

После балов Анфиса Борисовна, прежде чем отправиться в постель, заглядывала в комнату дочери и с искрящейся радостью делилась с ней самыми интересными из тех, что ей удалось разгадать. И хоть сонная Мария не всё могла разобрать, её глаза слипались, а лицо болело из-за постоянных зеваний, она всегда старалась слушать до конца, ведь эта сторона матери была ей по-настоящему дорога.

«Когда меня слишком много, люди начинают скучать. Когда становится мало, они начинают бояться».

Богатство первым пришло на ум. Она знавала многих богачей, которые рано или поздно теряли вкус к жизни, поскольку могли купить всё: еду, красивые платья и мебель, даже людей. Что ж, быть состоятельным и в самом деле неплохо.

Мария сама всегда стремилась улучшить своё материальное положение. Без денег она чувствовала себя недостаточно умной, недостаточно полезной. В то же время за баснословными суммами она не гналась. Только бы обеспечить комфорт своей семье. И всё же интуиция подсказывала, что тяготеющий к искусству и всему высокому Часовщик имел в виду вовсе не это.

Шла ли речь об эмоции? Веселье? Радости? Быть может, о свете? Когда день слишком долог, начинаешь ждать наступления вечера. С ним приходят балы, душевные разговоры и вместе с тем темнота, которая пугает многих. Ведь не зная, что прячется во мраке, начинаешь додумывать.

Как можно тише Мария выдохнула сквозь стиснутые зубы. Даже когда графиня разговаривала с одним духом, к ней подступала ужаснейшая мигрень. Теперь их четверо. Она была истощена и разбита, но запрещала себе концентрироваться на боли.

Песок из верхней части часов стремительно исчезал. На долю секунды графине показалось, что он ссыпался неестественно быстро. Каким бы великим мастером этот человек ни был в прошлом, духом он стал нечестным. И чем пристальнее она следила за песчинками, тем сильнее убеждалась, что он в самом деле крал её время на раздумья.

Мария облизнула кончиком языка пересохшие губы.

«Тянуть дольше нельзя. У меня осталось слишком мало секунд в запасе». Она вдруг ахнула про себя.

– Время! – громко и отчётливо произнесла графиня.

Часовщик икнул и уставился на неё с изумлением.

– Мы мучаемся, если его становится слишком много, – уверенно продолжала она, – потому что не знаем, чем его заполнить. И безусловно, любого страшит, что его время подходит к концу.

– Правильно, щёлк-щёлк-щёлк…

В который раз Мария стала украдкой изучать духа. Внезапно она заметила то, что почему-то доселе обходило её внимание стороной. На костлявых узеньких запястьях было что-то нанесено. Какие-то пятна? Или символы?

– Уговор дороже всего, щёлк-щёлк-щёлк, – вымолвил он странным голосом.

За спиной Часовщика появилось мерцание. Мария вытянула шею и увидела, что с Женевьевой начали происходить уже знакомые графине изменения. Её тело тускнело, становилось всё более прозрачным.

Она свободна. Ничто больше не тревожило её и никто не мешал уйти.

Они ничего не сказали друг другу на прощание, но Мария и без слов чувствовала признательность актрисы.

– Следующая! Следующая загадка, щёлк-щёлк-щёлк!

Графиня хмыкнула. Короткой передышки давать ей не собирались.

Тем временем ломота в руках и ногах только усиливалась. Но собственные неудобства доставляли меньше проблем, чем вызывающее поведение Часовщика.

Произнеся вторую загадку, призрак ни на мгновение не прекращал цокать языком, дёргать ногами в такт своей же свистящей мелодии и пугать остальных духов тем, что песка оставалось всё меньше. Мария понимала, чего он добивается, и направляла все силы на решение нового задания.

«Ты не можешь потрогать или попробовать меня на вкус.

Меня не видно, и всё же я есть. Назови меня по имени, и я исчезну».

Как и прежде, текст загадки явно относился не к чему-то осязаемому. Марии казалось, что она знала, к чему именно, но ответ словно вилял и вилял перед ней хвостом, никак не замирая.

Шум досаждал всё сильнее. Слух вдруг сделался чувствительнее, чем когда-либо. Раздражали и болтовня Часовщика, и шуршание песчинок, и собственное дыхание, которое то становилось слишком размеренным, то чересчур быстрым и тяжёлым.

Мария попросту не выдержала и импульсивно поднялась. Со звонким хлопком упёрлась обеими ладонями в стол и, испепеляя взглядом громкоголосого духа, отчеканила:

– Мне. Не помешала бы тишина. Тишина. Знакомо ли тебе это слово?

Она смотрела на него сверху вниз, с удивлением осознавая, что её вспышка злости возымела успех.

Песок остановил ход. Полная нижняя губа Часовщика задрожала. Вся его поза выражала крайнюю степень ошеломления, смысл которого достиг Марии вместе с радостным возгласом нотариуса.

Дух мужчины вдруг закрутился, вскидывая руки вверх и приговаривая: «Свободен. Я свободен!» С каждым новым поворотом его тело становилось всё более прозрачным, пока не исчезло окончательно, слившись с витавшей в комнате дымкой.

«Никакой благодарности», – хмыкнула Мария про себя, после чего на её устах мелькнула лёгкая улыбка. Однако ж улыбнулась графиня вовсе не потому, что нотариус обрёл покой, а потому, что она смогла ощутить довольство от работы, за которую не получила ни рубля. Такое случалось с ней нечасто и, конечно, привычкой не станет. Она не филантроп, готовый помогать всем без исключения, но, возможно, в исключительных случаях Мария могла бы притвориться?

Оправившись от очередной неудачи, Часовщик вернулся к прежнему надменному виду.

– Выходит, ответом была «тишина», – невозмутимо произнесла графиня, вновь удобно устроившись в кресле. – В таком случае, полагаю, мы готовы перейти к последнему этапу?

– Я могу быть кем-то, если смотреть мне в лицо. Я становлюсь никем, если…

– Вы ведь уже загадывали её? – несмело шепнула кормилица и тут же осеклась.

Разгневанный Часовщик метнул в неё острый взгляд и процедил:

– Замолчи, щёлк-щёлк-щёлк! Замолчи! Только попробуй помочь, худо будет!

«Из заготовленных была одна. Та, что предназначалась для меня. – И вот она мысленно вновь вернулась к вопросу: – Кто надиктовал ему эти загадки и зачем?»

А Часовщик уже произносил последнюю:

– «Я могу быть кем-то, если смотреть мне в лицо. Я становлюсь никем, если взглянуть на мою спину. Я кто-то и никто одновременно. Так кто же? Кто же я?»

Нечто похожее Мария уже слышала. Она опустила голову и прижала пальцы ко лбу, силясь припомнить формулировку. Припомнить красивый голос маменьки, напевающий ей загадку, сквозь пелену дремоты.

«Только послушай, дорогая, – говорила та, обнимая со спины. – Кто бы ни посмотрел, увидит себя. Но только обернуться, и не углядеть никого. Подумай. Не сомневаюсь, что она тебе по силам».

– Сдаёшься? – не скрывая злорадства, поинтересовался Часовщик.

Графиня тут же отняла руку от лица и посмотрела на духа. Похоже, он неверно истолковал её заминку.

– Напротив. Я готова отвечать. Зеркало! Вот что ты загадал.

– Обманщица, щёлк-щёлк-щёлк! Эта старуха и другие рассказали тебе, да? Ты знала! Знала все ответы!

– Смеешь упрекать меня во лжи? Сам заставлял песок сыпаться быстрее. – Мария сардонически усмехнулась.

Предыдущие жертвы были так напуганы, что и не замечали подлой уловки, и это не говоря о том, что все трое никогда не сталкивались с потусторонним. Графиня не сомневалась, что, дай он больше времени на раздумья, они бы тоже справились.

– Я же солгала лишь тогда, когда назвала твои часы бездарными. Все твои творения восхитительны.

Но никто и никогда больше не вспомнит о тебе как о великом мастере.

Отвратительное лицо корчилось в злобных гримасах, словно каждое слово жалило его пуще пчелиного укуса. Часовщик вдруг затрясся, как если бы хозяин марионетки дёрнул за все ниточки разом. Его руки изгибались под неестественным углом, ноги бились о пол, будто он пытался сбросить с них кандалы. Кресло не выдержало напора, и призрак повалился вместе с ним на пол.

– Тебе не понять, каково быть великим, создавать нечто великолепное, а потом лишиться всего, щёлк-щёлк-щёлк, – тихо заговорил он.

Графиня поравнялась с мужчиной.

– Когда жена и сыновья оставили меня, я запил. По-страшному. Но всё равно творил. А пот ом…

Мастерскую всегда наполняло тиканье десятков часов – симфония, сочинённая только для него одного.

Он склонился над тисками, где были зажаты будущие часы для офицера – массивные, с крупной крепкой пружиной.

Часовщик не успел толком понять, что именно случилось. Пружина дрогнула. Раздался оглушительный ЩЁЛК. Осколок острее бритвы попал в глаз, и кровь хлынула на испорченные часы.

Возвышаясь над ним, Мария не чувствовала ни намёка на жалость, какими бы ни были обстоятельства, по которым Часовщик не мог заниматься любимым делом. Вместо того чтобы отыскать новый путь, чтобы вновь вскарабкаться к успеху, он предпочёл опуститься в яму, да ещё потащил за собой невинных.

– Ты стал убийцей. И даже прекраснейшие из твоих часов не оправдают этих преступлений.

Его подбородок мелко подрагивал. Казалось, стыд за себя взял над ним верх. Он тёр свой глаз, будто вытирал слёзы. Рубаха сползла вниз до локтей, и теперь Мария видела, что вокруг запястий духа вились буквы на ином языке.

– Не хотел. Я не хотел убивать, щёлк-щёлк-щёлк, – неожиданно разоткровенничался Часовщик.

– Продолжай, – сказала Мария, когда дух запнулся и погрузился в молчание.

Слушая его, она не оставляла попыток прочитать слова на его коже, но разглядела только слоги: «vin…» и «vio». Будто почуяв интерес к надписям, Часовщик растянул руки вдоль тела, тем самым спрятав буквы от её глаз.

– Он уверил, что иного выхода не существует. Он обещал, что я смогу вновь создавать часы, если… если соберу для него души семерых. Ни больше ни меньше.

Оправданием сего служило весьма циничное убеждение: «Это вовсе не убийство». Убитым может быть исключительно тот, кто этого не заслужил. Часовщик же действовал благородно и очищал город от мрака, глупости и высокомерия.

Мария силилась выяснить о личности кукловода чуть больше, но Часовщик замкнулся в себе. Алый глаз смотрел неподвижно в одну точку, а костлявое тело, которое до этого излучало силу, ослабло. От враждебного духа осталась лишь тень, которая так и не обрела покой.

И хоть сейчас он уже не казался способным на злодеяния, графиня не знала, что будет дальше. Это незнание приводило в замешательство. Она не чувствовала себя спокойно. Ведь в мире сверхъестественного она до сих пор была слепым котёнком, который шёл наугад, доверяя слуху, обонянию, чутью.

В голове царил кавардак. Не зная, как поступить, графиня потянулась к неподвижному Часовщику. Быть может, разобравшись с толкованием слов на его руках, она наконец-таки подберётся к таинственному незнакомцу ближе?

Только графиня коснулась ледяного духа, как тот страшно заверещал. Краешком глаза она уловила, как оконная рама с грохотом разбилась на несколько осколков. Безотчётно Мария отшатнулась, но гнилые когти вонзились в тонкую кожу.

На её запястьях проступила кровь. Прикусив язык, она предприняла попытки вырваться, и когда это ей наконец удалось, призрака в салоне как и не бывало. Ноги подкосились, но она успела шагнуть вперёд и ухватиться за стол.

Клубы дыма слабели. Пульсация в висках утихала, однако не исчезала до конца. И вот, когда, казалось, Мария стала приходить в себя, она выпрямилась до хруста в шее, услышав молящее:

– Ваше сиятельство…

– Почему вы не ушли? – спросила вымотанная графиня.

– Я должна кое-что сделать. Прошу, помогите мне, ваше сиятельство.

На какое-либо сопротивление сил не осталось.

* * *

Горничная проводила графиню Ельскую прямиком в комнату Катерины. Переступив порог, Мария первым делом огляделась. Интерьер обители княжны полностью соответствовал ожиданиям: просторная, светлая, наполненная тёплыми бежево-золотистыми тонами. На высокой кровати напротив огромного незашторенного окна лежали с десяток подушек, обшитых кружевом. Комод, столик и прочая мебель были расписаны цветами. Помимо обилия картин, графиня также отметила наличие книг и плюшевых игрушек на полках.

Катерина, как всегда, выглядела прекрасно, хотя на её лице были заметны следы переживаний. Попросив горничную подать чай, хозяйка разместилась на стуле с овальной спинкой, обитом голубым с белым штофом[16].

– Знали бы вы, как мучительно тянулся день. Присаживайтесь и скорее рассказывайте. – Катерина кивнула в сторону кресла.

Мария прошла в указанном направлении, но остановилась и взяла в руки пяльцы, на которые чуть не села. Небрежный рисунок в круглой раме бросили на середине. Катерине недоставало усидчивости для рукоделия, а быть может, и желания.

Отложив пяльцы на кровать, Мария вернулась и наконец заняла место с собеседницей, оказавшись с ней лицом к лицу. Графиня заметила, как Катерина то тянула пальцы к шее, то возвращала их на колени, сцепляя в замок. Казалось, сама она совсем не замечала этого.

– В последние дни я чувствую себя неважно, – призналась княжна, поймав взгляд Ельской, и выдавила улыбку.

– Что именно вас мучает?

– Я стала такой рассеянной. В желудке постоянно бурлит. Бросает то в жар, то в холод. Хоть Влас и заверил, что я в полном порядке, подозреваю, что могла подхватить какую-нибудь вредную хворь.

– Он навещал вас?

Катерина кивнула. Отвела взгляд.

– Прямо перед вами. Приходил, чтобы сообщить, что Чагин, этот часовщик, давно мёртв. Но это ведь ничего не доказывает, так? Влас утверждает, что у других просто нет мотивов убивать кормилицу. Как будто он знаком с мотивами всех жителей в городе.

Последнее она произнесла с плохо скрываемой обидой и язвительностью.

– Влас Михайлович не ошибся.

Рассказывать, что кроме Часовщика за преступлением стоит ещё одна фигура, Мария не намеревалась. Катерине и без того хватало тревог.

– И вы уверовали в то, что это проблемы с сердцем? – Княжна побледнела и стала выглядеть так, словно её собственное сердце ухнуло в пятки и перестало биться.

– Вовсе нет, – успокаивающе отозвалась графиня. – Акулину Андреевну сгубил Часовщик. Вернее, его дух.

Несколько секунд Катя только открывала и закрывала рот, её голубые глаза полыхали негодованием, а руки сжались в кулачки и разжимались.

– Я ведь доверяла вам. А вы… вы решили, что раз я убиваюсь своим горем, то проглочу что угодно?

На Марию будто вылили ушат ледяной воды.

Её не раз называли обманщицей, и вне зависимости от того, помогла ли она найти похищенных Извозчиком, обличила ли семейного тирана или поймала убийцу, – за спиной Марии шептались, где бы она ни появилась. Признаться, графиня и сама не спешила переубеждать людей относительно правдивости своего ремесла. Она не требовала от них веры. В конце концов, люди всё равно приходили в её салон. Но жгучая досада Катерины Вишневской ранила её.

«Подпустила её слишком близко и не заметила». – В груди Марии разлилось тепло, а рот наполнился неприятной горечью.

Язык тела Катерины говорил громче любых слов. Восхищение, которое Мария ловила на себе, сменилось непониманием. Нежеланием понимать.

Мария достала из ридикюля лист и развернула, провела по нему ладонью, разглаживая все сгибы, и пододвинула на центр столика.

– Сначала я отдам кое-что, а уже потом можете злиться, обвинять или проклинать меня. Как будет угодно.

Сильная обида вынуждала княжну кривить губы презрительно и высокомерно. Она нарочно не торопилась притрагиваться и смотреть на рисунок, но в итоге выиграло любопытство.

Катерина отдёрнула руку, будто обжёгшись.

– Что это? Немедленно объяснитесь! – потребовала княгиня со слезами на глазах.

На графиню навалилась страшная усталость. Она не желала ни ссор, ни выяснений. Только бы поскорее добраться до дома.

– Вы ведь и сами понимаете, что это.

– Я никогда не видела его прежде.

Память Марии невольно вернула её к разговору, который состоялся несколькими часами ранее.

Графиня Ельская могла бы испытывать неловкость оттого, что вновь пробралась в чужую квартиру, не будь с ней мёртвой хозяйки этой самой квартиры.

Акулина Андреевна давно потеряла мужа, а когда потеряла и дочь, думала, что сгинет вслед за ней. Но волей судьбы женщина обрела новую семью. Все эти годы она держалась только благодаря их любви. Благодаря белокурому ангелку, который не давал ей грустить ни дня.

Печаль кормилицы была непохожей на печаль других духов, в ней не было злобы и ядовитых сожалений. Её тоска была светлой. Акулина Андреевна скорбела из-за того, чего лишилась, но радовалась, что когда-то у неё это было.

Женщина отвела Марию в свою спальню и попросила заглянуть под кровать. В самом углу стоял сундук, где хранились кисти, краски и рисунки. Среди них и был тот самый.

Когда Катя прочитала о разноцветных бликах в небе, она стала мечтать их увидеть. До переезда в город К. кормилица жила в краях, где северное сияние было частым гостем. Она решила изобразить чарующее явление, но, к сожалению…

– Он должен был стать подарком тебе. Однако кормилица не успела его закончить. Это очень расстраивало её. Настолько, что её дух не мог найти покоя, Катя. Она согласилась уйти, если я передам её последнюю просьбу.

Мария и не думала, что барышня вот так легко поверит ей. Но Катерина прислушивалась к её словам.

– Когда придёт день, она хотела бы, чтобы ты своими глазами увидела северное сияние и завершила рисунок.

Княжна, не сдержав слёз, уткнулась лицом в ладони, словно желая отгородиться от Марии и всего мира. Графине так хотелось утешить эту девочку, но сейчас она бы этого не позволила. Единственным верным решением было дать Катерине время успокоиться и прийти в себя.

* * *

Ночь Марии прошла без сновидений. Тревожные мысли о призраках, таинственном кукловоде и знаках на другом языке оставили её в покое. Она намеревалась не возвращаться к призракам в ближайшее время. Однако у судьбы всегда имеются свои планы.

Утром графиня заглянула в кабинет, чтобы забрать кое-что. Она уже уходила, когда необъяснимое чувство точно толкнуло её между лопаток и заставило развернуться.

Взгляд её опустился на одну из полок стеллажа. Между книг лежал серебристый портбукет[17] чёрных фиалок. Похоже, что лепестки именно этих цветов В. Д. вкладывал в конверты.

Взяв букет в руки, графиня осмотрела его со всех сторон. Но никакого иного послания не обнаружила. Марии не нравилось, как свободно В. Д. появлялся в её доме и вмешивался в её повседневную жизнь, продолжая при этом оставаться в безопасной тени. Однако больше всего графиню беспокоило то, что она так и не смогла понять, какие мотивы движут её загадочным собеседником.