Нет, Макс был достойным, но не в том ключе, в котором я его оценивала.

А ещё самая длинная ночь в году была из-за того, что вот сейчас уже стояла точка.

Сейчас я понимала, что пути обратно не будет.

Ничего хорошего из этой ситуации я в принципе не могу получить.

Его девица родила.

Все мосты сожжены, что ещё?

Ведь в начале любого развода каждая женщина верит в то, что, может быть, все это неправда, все это ложь. Я даже верила в какой-то момент, что у Альберта что-то переклинило, что-то сломалось. Я его оправдывала. Когда он уходил от меня, а я плакала, я в душе его оправдывала. Мне казалось, нет ничего в этом мире более жестокого, чем вот это состояние того, когда ты понимаешь, что тебя предали, но продолжаешь оправдывать.

А самое дурацкое, что я поняла, его измена началась не тогда, когда он переспал с Эллой. А тогда, когда он эмоционально стал вовлекаться, тогда, когда он стал жить с ней. У них появилось что-то общее и так далее.

Измена как факт секса не настолько болезненна, это скорее противно, мерзко, неприятно. И в таком случае смотришь на человека, и думаешь, ну сходи ты там, сдай какие-нибудь анализы, а то ещё заразу какую-то домой принесёшь.

А вот измена, когда идёт эмоциональное включение, она болезненна, она страшна, она погребает под собой абсолютно все живое.

Самая длинная ночь в году все не кончалась и не кончалась.

Синяки на животе на руках давным давно рассосались. И даже в этой ситуации, когда я увидела пьяного Альберта, я его оправдывала. Я думала, что я смогу проконтролировать этот момент, и он просто очнётся, но он не очнулся.

Это была какая-то беспомощность сейчас у меня. Но я прекрасно знала, что это пройдёт, как только за окном пробьётся хрупкий смущённый рассвет.

Это пройдёт.

Просто ночью даже наши монстры оживают, а не только подкроватные.

Во время завтрака я звонила Гордею.

— Ты давно у меня не был. Приедешь? — Тихо спросила я у сына и услышала заспанный голос.

— Я постараюсь в ближайшие дни.

— Почему ты спишь? — Нервно уточнила я и чуть не расплескала чай, а Гордей замолчал.

— Я с работы уволился и ушёл от отца, — произнёс он немного сдавленным голосом, и я поняла, что как бы то ни было, но сын сделал свой выбор даже ценой своего будущего.

— А ты не думаешь, что совершил ошибку?

— Я не думаю, даже если это отразится на моей жизни, даже если это повлияет на ход моей карьеры, я не думаю, что я совершил ошибку. В конце концов я всегда могу стать дебильным стримером и снимать ютубчик откуда-нибудь с побережья Ямайки, хохотнул Гордей, стараясь этим наигранным смехом отвернуть меня от проблемы.

— Почему, — уточнила я, ощущая, как все внутренности задрожали.

— А ты знаешь, я вдруг понял... — Гордей медленно произносил каждое слово, словно пытался подбирать правильные формулировки. — Я не могу никуда деться от того, что он мой отец, но от того, что он мой начальник, могу. Отца мы не выбираем. А вот работодателя, да. И поэтому сама понимаешь.

— Я тебя поддержу. Если тебе станет тяжело.

— Ты же знаешь, что мне не станет тяжело. Успокойся, — произнёс тихо Гордей, и я сморгнула набежавшие слезы. — Не переживай, пожалуйста, мне не станет тяжело, я выкручусь, я это умею делать. Ведь отца мы не выбираем и точно не можем решить, какие характеристики взять у него, но все равно я его сын, значит, выкручусь,

— Приедь, пожалуйста, я очень соскучилась, — тихо произнесла я, зажимая ладонью глаза. Гор пообещал, что он точно приедет. Только когда не уточнил. А в обед звонила Зина.

Я знала, что она пытается что-то у меня спросить, но отчаянно боится.

— И вот я думала с Митей заехать. Ну, сама понимаешь, все-таки неоднозначная ситуация. Отец тебе так и не ответил по поводу ворот?

Вот, вот этот момент, когда она хотела что-то спросить.

— Нет, никто мне ничего не ответил, но я не считаю необходимым задавать один и тот же вопрос несколько раз.

Зине почему-то было тяжелее, чем Гордею принять тот факт, что все закончилось Пётр Викторович перебил звонок. И, вздохнув, признался.

— Альберт готов все подписать, готов дать то, что ты попросишь, мы с ним заключим досудебное соглашение, так что, Аленочка, все хорошо будет.

— Спасибо огромное. — Выдохнула я и едва переставляя ноги, пошла снова в гостевую спальню. Не дошла, открыла дверь супружеской. Смятая простыня, смятое покрывало, осколки, собирала их, руки резала. Но говорила себе и убеждала, что все хорошо, все самое страшное уже закончилось и постельное белье я даже не стала менять, а просто собрала, сложила в мусорный мешок и выставила за порог.

Долго лазила по матрасу, пытаясь выковырять какие-то черепки от лампы.

Осторожно ступала по полу, боясь наткнуться на острие.

И незнакомый номер выдернул меня из этого безумного оцепенения.

— Добрый день, ваш номер указала Ваша подруга на случай связи. Это из роддома.

Я нахмурилась, не понимая, что происходило.

— У нас в документах ваш номер по вызову стоит. Я просто хотела уточнить, что вы могли бы дать нам какие-то контакты родственников, близких вашей подруги, потому что ситуация немножко патовая.

— Это не моя подруга.

Повисла неловкая пауза.

— Просто, понимаете, роды были очень сложными, девочка очень сложная. И роженица, её сегодня перевели в другое отделение, потому что она пыталась задушить младенца. Я поэтому позвонила узнать контакты близких.

57.

Алёна

Я хватанула губами воздух, не понимая, что происходило.

В смысле девочка.

Я, если честно, не сильно была в курсе, кто там должен был родиться.

В смысле, пыталась задушить?

От шока у меня перехватило дыхание, а грудную клетку сдавило стальнымикольцами.

— Я не знаю никаких родственников, — произнесла я заплетающимся языком.

— Но в медкарте ваш номер и другой номер.

— Какой, продиктуйте.

Набор цифр заученный и отлетающий от зубов.

Его номер.

— Звоните туда, это отец ребёнка, а мне не звоните, я её вчера первый раз в жизни видела. Я не знаю, что это за девушка.

— Понимаете, здесь такая ситуация. Мы обязаны вызвать полицию. Такой протокол.

— Не надо мне ничего объяснять. Звоните отцу ребёнка, пусть ищет остальных родственников, если сам не в силах.

Я произнесла это и отключила вызов, какого черта эта идиотка вписала мой номер для связи? Что у неё, матери не было здесь, сестры, подруги? Какая, к чёртовой матери, разница, от кого она уезжала? Неужели она посчитала, что если я вызвала скорую, то притащу ей супчик куриный на следующий день в роддом?

Ничего я такого не собиралась делать.

Не мой грех, не моя ответственность, не моё это все.

Звонок настолько выбил меня из колеи, что я потерянно слонялась по дому.

Гордей приехал

— Мам... У тебя все хорошо, ты бледная, как сама смерть.

— Эта дура родила, — произнесла я и растерянно посмотрела по сторонам, как будто бы обводила слепым взглядом все пространство.

Гордей охнул.

— Она родила и пыталась задушить ребёнка. — Произнесла я дрожащим голосом.

— А ты откуда знаешь? Отец опять звонил? — В голосе прорезалась сталь, такая, которая была у Альберта. Гордей был прав. Он его сын.

— С больницы звонили, она оставила мой номер контактным. Какого черта, почему мне звонят, а не отцу?

— Я не знаю.

— Я сказала, чтобы звонили ему. Он отец ребёнка.

— Мам, иди сюда. — Гордей медленно подошёл сзади и схватил меня за плечи, прижал к себе, уткнулся носом мне в волосы, тяжело задышал, стараясь растереть заледенелую кожу на руках. — Тише, тише, мам, ты все сделала правильно, тебя никто не осудит, тебя все прекрасно понимают. Ты все сделала правильно.

Гордей говорил мягко, медленно. А я могла только приоткрывать рот и хватать губами воздух.

— Почему он не отвечает? Неужели он до сих пор не в курсе? — Спросила я нервно, и Гордей пожал плечами.

Звонила ближе к вечеру Зина.

Опять кружила кругами, пытаясь что-то спросить у меня по поводу отца, но я выдала очевидное.

— Я не собираюсь не искать его, не звонить, не разговаривать с ним, но если ты все-таки так жаждешь общения, дозвонившись до него, не забудь ему сказать, что у него ребёнок родился, и этого ребёнка пыталась идиотка задушить.

Зина охнула в трубку

— Мамочка, мамочка, я не знала. А ты откуда знаешь?

Пришлось заново пересказывать всю историю.

Зина тяжело дышала в трубку, не понимая, что теперь делать.

— Поэтому мне без разницы. Звони ему, заодно скажи о том, что он стал отцом, и пусть забирает своего ребёнка из роддома, а то не доживет никто до этого момента.

Зина начала паниковать, задавать мне уточняющие вопросы, но в этот момент Гордей перехватил трубку.

— Зин, ну ты дура. Или как? — Зарычал он в мобильник. Я вздрогнула, снова услышав холод и сталь в голосе сына.

Я на секунду пришла в себя.

— Тебе русским языком сказали, какие нахрен уточнения нужны, звони отцу, пытайся его вытащить. Откуда, откуда я знаю. Ну, подозреваю, что в запое.

Гордей выпалил это и бросил трубку, посмотрел на меня.

— Слушай, мам, давай не заморачивайся с этой темой, просто иди отдыхай.

Ложись спать и ни о чем не думай, это не твоя проблема, это не твои вопросы, которые стоит решить. Мы же все прекрасно понимаем, что ты к этому не имеешь никакого отношения.

— Да, я не имею к этому никакого отношения.

— И мы же все прекрасно понимаем, что у тебя ничего не дрогнуло в груди, когда ты услышала о том, что она пыталась задушить ребёнка. Это её ребёнок. Если она чокнутая, то это её проблемы.

— Когда я забеременела Зиной, я всем сердцем хотела этого малыша, и мне было абсолютно наплевать как будет развиваться дальнейший брак с твоим отцом, когда я забеременела тобой, я уж тем более и подавно не ходила, и не переживала, а что будет, если я ещё раз рожу девочку. Она приехала ко мне, она уже была не в себе, она уже, по-моему, была на границе сумасшествия, потому что, когда у неё начались схватки, она убеждала меня, что она сейчас не родит, у неё будет время И ничего удивительного, что так ситуация развернулась.

Я сама говорила, это голос дрожал настолько сильно, что контролировать его было болезненно сложно. Мне казалось, будто бы каждым словом я подписывала приговор себе, Альберту и так далее.

И да, я была зла на него, если он знал, что у него чокнутая баба, какого черта он непонятно, как и где таскается, что очередной загул или, может быть, свалил с новой девкой куда-то? Если у него чокнутая баба, он должен был брать на себя ответственность за эту беременность. И не надо даже формально на меня что-либо перекладывать, и этот звонок.

Да, он выбил меня из колеи, выбил настолько, что я до отчаяния хотела набрать бывшего мужа и орать на него, так как никогда не кричала за всю свою жизнь, я хотела обвинять его во всем: в безалаберности, в глупости, в том, что он не может проконтролировать всего лишь одну чокнутую бабу, не семью даже, а просто бабу.

И поэтому к вечеру я поняла, что уснуть самостоятельно не смогу.

Накрученная вот этой всей темой, я понимала, что у меня сердце долбило с частотой метронома.

Не могла я успокоиться самостоятельно, поэтому я пила снотворное и спала так крепко, как не спала за последние, наверное, полгода никогда.

Я даже не поняла рано утром, что телефон по кругу вибрирует и звонит. Я не могла осознать того, что мне нужно проснуться, и только когда Гордей зашёл в мою спальню, я потихоньку стала приходить в себя.

Сын перехватил мобильник, сел на край кровати и принял вызов.

— Да, Зин, Зин, ну ты дура, — снова зарычал на неё сын, — господи, Зина, дай трубку Дане, дай Даниле трубку. Да, да, кому звонил? Хорошо. Хорошо, все, давай -держи в курсе. Да, да, все понятно.

Гордей бросил последнее нервно и отрывисто, а потом перевёл на меня взгляд.

— Что случилось, — со сна хриплым голосом уточнила я. И потёрла глаза.

— Телефон у отца недоступен. Зина, до него по факту он не может дозвониться второй день. Данил позвонил знакомым ментам, объявляют в розыск.

58.

Алена

Время тишины.

Время безумного, чудовищного затишья перед тем, как грянет буря.

Ледяные пальцы на моих запястьях, которые я пыталась растереть.

Хмурый Гордей, который не выпускал из рук телефона.

Звонки дочери, разговоры о чем-то, что от меня скрывалось.

Время тишины, когда есть никому не нужный ребенок, брошенное дитя, грех.

Грех, который никто не хочет принимать на душу. Грех, за который никто не хочет нести ответственность, но ребёнок ни в чем не виноват.

Альберт не имеет права куда-либо исчезнуть именно сейчас, потому что это его ребёнок, потому что он знал, что он делал, когда ложился в постель с другой женщиной.

А ребёнок никого не просил, чтобы его рожали.

Ребенка в этом случае никто не спросил.

И самое чудовищное, что ни один, ни другая не задумывались над тем, что для достижения собственных целей они калечат человеческую жизнь.

— Да, Зин, я услышал тебя. Нет, я созваниваюсь с ментами. Да, волонтёров подключили, по камерам последний раз машина мелькала в центре. Да.

Я стояла на первой ступеньке лестницы, и до меня доносился голос сына, который сидел в зале и разговаривал со старшей сестрой.

Я не совсем понимала, что происходило.

Меня затапливала боль за этих двоих.

Потому что у них ничего не болело, у Альберта ничего не болело, у этой идиотки Эллы ничего не болело. Каждый из них решил, что может обыграть судьбу, каждый из них подумал, что может ценой жизни заставить другого человека принадлежать ему.

Я не стала спускаться, села на этой первой ступеньке. И спрятала лицо в ладонях.

Холодный липкий пот пропитывал одежду, от этого она становилась влажной, волглой, какой-то натянуто сырой, как будто бы сейчас не лето, а промозглая осень, когда даже в воздухе мелькает и струится вот эта влажная хмарь. А ещё аромат почему-то речной ряски и тины. И совсем уж дурацких мшистых камней.