Два человека разрушили безумное множество жизней: мою, свои, детей и ребёнка, который никому не нужен.

Вот уж что правда говорят, дети не должны отвечать за грехи своих родителей, но почему-то отвечают:

И слезы лились горькие, крупные, которые я не могла остановить.

Чтобы задушить собственного ребёнка, это надо сойти с ума. Чтобы бросить собственного ребенка, это надо быть чудовищем.

А он знал, что она родила.

Я позвонила, я предупредила, он все прекрасно знал.

— Ты как? — Гордей поднялся по лестнице и сел на пару ступенек ниже меня на корточки. Схватил горячими ладонями мои щиколотки. — Мам, ты как? Повторно спросил сын, а я закачала головой, зажала ладонью нос. — Мам, все будет хорошо.

Я знала, что все будет хорошо, но я никуда не могла деться от этой боли, которую на меня спихнули два предателя, одна предавала ребёнка, другой предавал меня.

Гордей потянул меня на себя, обнял. Погладил по спине.

— Идём, идём вниз, я тебе чай наведу.

Я ни чая не хотела, ни разговоров.

Я просто хотела проснуться и понять, что все это был дурацкий сон.

Нет, не развод.

А все, что случилось после, все, что началось с развода. Мне казалось, что развод ставит точку, но развод это всего лишь многоточие в жизни двух людей, которые когда-то были любимыми друг для друга.

Почему я говорю когда-то?

Потому что, если бы он меня любил, он бы мне не изменял. Если бы я его не любила, я бы его простила. Но это тот дурацкий случай, когда любви с избытком. А у неё есть дурацкая возможность превращаться в ненависть, и чем больше одного, закономерно становится до безумия много второго.

Горячий чай обжигал губы, но в то же время согревал холодные руки.

— Я даже не знаю, что делать. — Тихо произнёс Гордей, и я прислушалась. Он снова разговаривал с Зиной. — Нет, Зин, нет, надо быть идиоткой, чтобы так считать. Я не буду ни о чем с матерью разговаривать, как ты этого понять не можешь, и ты с ней не поговоришь. Я трубку просто не дам. Если ты не отупляешь элементарной юридической ситуации с тем, что ребёнок по факту сейчас отправится в дом малютки, то мне тебя очень жаль. Они не в браке. Он не признал своё отцовство. Отцовство надо доказывать через суд, чтобы доказать отцовство.

Мы должны найти его, чтобы найти его... ну, ты сама прекрасно видишь, что мы найти его не можем. Да, я знаю, обзванивают больницы, обзванивают морги. Не надо звонить матери, не надо. Зина! Давай я с тобой не буду разговаривать. Давай я буду разговаривать только с Данилой. Мне тяжело с тобой говорить, мне тебя придушить охота. Я прекрасно понимаю, что Даня в твою глупость влюбился, но я.

слава Богу, не Даня, и мне она обходится очень дорого.

Я не шевелилась, чувствовала себя мухой в янтаре. А за окном медленно начинался закат, солнце, как ленивое яблоко, катилось по небосводу и уходило с каждой минутой все ниже, за горизонт, окрашивая все вокруг в оранжево-алые тона.

Ближе к полуночи, когда я открыла все двери в доме, слушала, как затихает сад, прозвучала фраза:

— Да, да, Зин, дай мне, дай мне Даню. Даниил. Да, нашли, нашли.

Да. Альберта нашли.

59.

Алена

Альберта нашли, и первая реакция была дёрнуться и начать собираться.

Но я запретила себе.

Я вообще не хотела ничего такого делать.

А для чего?

Показать, что мне не все равно, а мне все равно.

Как ему было все равно оставлять меня висеть на распятии во время того, как он уходил.

Он улыбался.

Он уходил ведь к любимой женщине.

Он улыбался, пока я плакала.

— Он в какой-то поселковой больнице. — Выдохнул Гордей, я прикрыла глаза. —Да, говорят, лёгкий сотряс, рассечение кожи на затылке. Ну, короче, не переживай, я поехал за ним. Машину? Да, машину тоже нашли. Знаешь где? Помнишь поворот на набережную, которая ведёт к санаторию Речные зори, там же тупиковый отрезок, вот там машина стояла открытая, выпотрошенная вся, он самый выпотрошенный, без документов, без бабла. Кто вызвал ментов, скорую, не понятно. Да да, не знаю, можешь приехать, но только Зину с собой не бери. Во-первых, потому что тебе Митю не с кем оставить. Нет, к маме не надо Митю привозить. Да, хорошо, Даниил.

Давай там встретимся.

Я искоса посмотрела, как Гордей прошёл мимо террасы. Подхватил свой рюкзак.

Перевёл на меня взгляд.

— Ты побудешь одна?

— Не переживай, езжай.

Я понимала, что дети не должны решать проблемы родителей, но и бывшая жена уж точно не должна была влезать в эту тему.

Гордей подошёл, поцеловал меня

Я перехватила его ладонь. Прижала к себе.

— Не переживай. — Произнёс сын сам не веря в эти слова.

Я поспешно кивнула, отвела взгляд.

Когда дверь за сыном закрылась я вдруг поняла, что мне хотелось бы увидеть Альберта и заорать на него о том, что это его грех, это его ответственность, и то, что он не имеет права так поступать, он должен сам поехать забрать этого ребёнка.

Сам растить его. Сам воспитывать. И никакие полумеры здесь не нужны.

Но я сидела, вытирала заплаканное лицо запястьями. А потом, дойдя до отчаяния медленно встала, прошла к выходу, схватила ключи от машины.

Я выехала из посёлка и долгое время кружила по центру, по всем этим развязкам, по уводящим вниз-вверх перекресткам, стояла на светофорах, вытирала слезы.

Чего искала?

Не приключения же на задницу, а успокоение.

Чего хотела?

Забвения.

Та самая граница, которая отделяла меня от полного равнодушия никак не хотела рушиться, я в неё долбилась со всей силы, рассекала кожу на костяшках пальцев кровь.

Только чтобы ничего больше не чувствовать к нему.

Чертова четверть века рядом с ним.

Даже когда все было дерьмово, с запахом мандаринов, с переплетёнными между собой нашими венами.

Я остановилась на площади.

Вышла из машины.

Кружили перед глазами фонари, которые скалились почти по-человечески безумным, ядрёно-жёлтым светом.

Прохладный ветер ночи кусал за плечи.

Я вытирала глаза раз за разом.

Не понимала, что мне делать.

А телефон, почти как живой, вибрировал все сильнее и сильнее.

На экране был его номер.

— Алёна, Алёна, — встревоженно произнёс в трубку Макс, — там у вас все в порядке, Даня всех знакомых поднял.

Я облизала губы обветренные.

— Я в центре. На площади гостиного двора, приедь, пожалуйста.

Та самая граница пошла трещинами.

Вот что могло её разбить, вот что могло её сдвинуть. Вот что надо перешагнуть для того, чтобы не было пути назад.

Я же не хотела никакого пути назад.

Я же для него умерла, когда он сказал, что там у него любимая женщина, а со мной…

Просто так жил последние годы.

Но наверное, я для него умерла ещё, ещё раньше.

И так саднило в груди, так давило, что фонари прекращали кружить перед глазами.

Я на негнущихся ногах опустилась на бортик фонтана.

Подтянула колени к груди.

— Ален, Алёна, — хрипло произнёс со стороны сквера мужской голос. — Ален!

Я подняла заплаканное лицо.

Макс бежал с парковки.

Запыхавшийся.

Аленочка, милая Аленочка, бей стену, сноси границу.

Пути обратно не будет.

Всего один шаг.

Аленочка, пожалуйста, бей стену.

— Тебе что-то надо от меня, — сказала я когда Макс добежал, остановился, перехватил меня за плечи, заставил посмотреть в глаза. — Так бери не что-то одно, а забирай все, с моей болью, с моими слезами, с моим внуком. Забирай с тем, что я в разводе с мужчиной, которого любила четверть века. Если ты так настроен —забирай все сейчас. Забирай, Максим! Забирай!

И горячие пальцы проходились по лицу, вытирая слезы.

И пахло от Макса табаком, морской солью.

Я сидела на бортике фонтана, вжималась ему в живот лицом, сведёнными пальцами до судороги стискивала рубашку.

А Максим стоял, гладил ладонью по волосам и качал головой.

— Если хочешь, забирай все, целиком, до дна. Забирай! — голос — клекот вороний.

Слезы — пена морская. — Забирай Максим!

Та граница, которая мешала мне, рушилась.

Сбитые в кровь руки, обломанные ногти.

— Забирай... — полушепот, последний вздох.

Пути назад уже нет.

Все кончено.

Все, что началось с развода, кончено.

60.

Альберт:

— Она ребёнка пыталась задушить, малютку отправляют в специальное учреждение для новорождённых.

В голове трещало и звенело.

Я ни хрена не понимал, что мне говорил Гордей.

Я вообще не помнил, как я оказался в больнице, где моя тачка, документы, права, телефон и прочее.

На затылке была штопаная рана, во рту дебильный дурацкий привкус кислятины.

Гордей ходил вдоль палаты и пытался привести меня в чувство.

— Где я нахожусь? — Спросил я, через силу подбирая слова, такое чувство, как будто бы мне даже сложно было вспоминать нужные звуки.

Дерьмовое состояние, паскудное и в желудке такая говнина творилась, что хотелось проблеваться.

— Это пригород. Посёлок Красная горка. Местная государственная больница.

Я обвёл глазами палату со вздувшимся линолеумом у плинтусов, перевёл взгляд на стену, где поверху отколупывалась белая краска, плафоны эти здоровые, матовые, белые.

— Как ты узнал про беременность, про роды, про все это? — Спросил я сдавленно и от двери хмыкнул Данила, не надо передо мной тут хмыкать.

И фыркать тоже не надо.

Гордей остановился как вкопанный, тяжело задышал, словно желая броситься на меня.

— Элла приехала к матери, начала рожать при матери, потом написала её номер в списке контактов, и звонили уже врачи матери. До тебя, как понимаешь, никто дозвониться не мог.

— Где моя тачка, где документы?

— НУ, где-то, видимо, в реке, тачка выпотрошенная стоит у Речных зорей.

Гордей пожал плечами.

— Ты делать что-то собираешься?

Собирался, только нихрена не понимал, что делать. Такая паника накатила от осознания того, что ребёнок появился на свет. И второй волной тоже паника о том, что это стерва на такое дерьмо решилась.

Не мой ребёнок, походу.

Поэтому решила придушить.

Я тяжело задышал, пытаясь выровнять сердцебиение.

— Увези меня отсюда сразу в роддом, — произнёс я, тяжело вставая с койки и тут же словил флешбеками вспышки из клуба, блондинка какая-то была, с блондинкой что сделали, со мной уехала? Нет? Да какая, к чертям, разница?

— И кто тебя так? — Спросил Гордей, подставляя плечо.

— А я откуда знаю? Шёл по набережной, курил. Окликнули. А дальше не помню.

— Ментам заявлять будешь? — Гордей медленно вел меня в сторону выхода из палаты.

На мне были его спортивные треники. Футболка, которая жала в подмышках и сверху тонкая спортивная куртка, собрал, видимо, то, что было у него под рукой.

Ко мне не заезжал.

— Где мои шмотки?

Ни черта не помнил.

Да, наверное, где-то в больнице валяются. Кому нужны мои тряпки?

— Заявлю потом, — холодно произнес я, опять не понимая, как звуки вылетали изо рта.

Я реально провалялся в каком-то состоянии бреда на протяжении двух дней, и только появление сына заставило меня немного включиться. Но когда он молчал, меня опять роняло в воспоминания:

Вот она, точка, вот он, финал.

НУ да, предположим, сейчас мне ребёнка никто не отдаст, мне надо установить отцовство. А если не моя? Какая, нахрен разница, что не моя? Вот что я буду делать, если моя?

Как я Алёне в глаза смотреть буду, что я ей скажу?

Что облажался?

А то она сама не знала.

— Мать как?

— Тебя это не касается. — Сказал Гордей, подводя меня к своей машине. Даня прыгнул за руль, сын усадил меня на заднее сиденье, но я, поддавшись мимолётной слабости, тут же завалился на бок и прикрыл глаза.

Ехали до города полтора часа, сразу повернули в роддом. Опираясь на сына, я зашёл и на посту произнёс:

— Мне ребёнка надо. Привозили вас тут одну роженицу.

Мне, конечно, никто ничего объяснять не собирался, никто меня пропускать не собирался в отделение, мне уже было так плевать, что я готов был зайти просто так. Но меня оттеснил Данила, наклонился к стойке, что-то быстро и тихо заговорил.

Нас провели в отделение.

— Она в боксе для отказничков. Слабенькая же. — Тихо произнесла медсестра, и я прикрыл глаза.

Я не хотел её даже видеть.

— Надо тест днк сделать.

— Хорошо, вы заявление напишите, уже скоро будет готов.

Я поспешно кивнул.

— С матерью?

— С матерью сейчас работают специалисты, и да, нам пришлось заявить.

Но меня все равно повели к боксу отказничков.

Ненужный ребёнок.

Никому, твою мать, ненужный ребенок, на которого я смотрел сквозь стекло, сквозь пластик кувеза.

Слишком маленькая, что ей велика была даже шапочка.

У меня таких не было малышей.

У меня что, Зина крупная, розовощёкая была, со складочками на коленочках, на локтях, ну а про Гордея уж вообще молчу, он богатырём сразу родился, и Алёна с ним намучилась, как не знаю кто.

А это лежала, разевала беззубый ротик, искала титьку, не находила, взмахивала ручонками, пыталась укусить себя за пальцы, но только на них были варежки.

А сердце засбоило с такой силой, что у меня дыхание перехватило, я упёрся лбом в стекло и готов был ещё несколько раз для надёжности долбануться.

Ребёнок никому ненужный.

И это допустил я.

Ребенок-грех.

Грех, который мне надо будет замаливать, ребёнок, который, твою мать, ни в чем не виноват.

Меня долбануло это осознание с такой силой, что ноги подкосились.

Я перевёл взгляд на Гордея.

Он стоял белее мела, тяжело дышал.

А потом, прикрыв глаза, произнёс.

— Не смей даже. Не смей, только попробуй к матери.

61.

Альберт.

Я поднял глаза на Гордея и покачал головой.

— Глупостей не говори, неужели ты считаешь, что я последний гондон, чтобы поступить так с матерью?

— Я ничего не считаю. Просто я видел, насколько ей больно. Просто я видел насколько ее разрывало, и она тебе сейчас ничего не скажет, поэтому должен сказать я. Даже не думай.