— ОЙ, да господи, пусть валит, — вздохнул я, понимая, что у Гордея сейчас бушевали эмоции, и когда все уляжется, он сам поймёт, что совершил какую-то глупость, и вернётся. — А пока, пока закажи мне, пожалуйста, кофе. И что-нибудь пожрать.

Секретарша быстро исчезла за дверью, а я потёр глаза, в которых было насыпано песка, подозреваю, из моих штанов.

И вот куда же я старый лез?

Вместо того чтобы решить все одним взмахом, я все разрушил, и ещё Алёнка, которую посмел тронуть.

Я даже запросил снимки с камер наблюдения, как все было в тот вечер. Еще на моменте с воротами я помнил, что меня просто выбесил тот факт, что какой-то молодой сосунок в свои шарундулы к моей жене подкатывает.

Для меня это было хуже, чем появление у Алёны, в принципе какого-либо мужчины. Для меня это было вызовом.

Я не мог позволить какому-то пареньку из Задрищинска вешать лапшу на уши моей жене. По меньшей мере это очень опрометчиво подпускать такие личности к своей семье, хотя Даня еще на дне рождения Мити весь рассыпался в похвалах своему знакомому.

Я не верил, ненавидел вообще такие моменты, когда кто-то за кого-то очень сильно впрягается. И в большей степени это было гаденько: женщина взрослее, мудрее и какой-то микроб на прогулке.

Да ну тьфу ты, блин!

И поэтому по записям с камер наблюдения было видно только то, что я, как бешеный, снёс эти чёртовы ворота, влетел в дом, ну а внутри камер не было, и там моя память жестоко сбоила.

49.

Альберт:

К Алёне хотел очень сильно.

Хотел к Алёне приехать, в ноги упасть. И ведь вот какая судьба, наверное злодейка, что я сидел, ныл о том, что Алёна не может передо мной на коленях стоять, а сейчас готов был сам эти колени в кровь разбить, только чтобы…

Нет, не простила.

Не боялась.

Не боялась, не страдала, а лучше забыла.

Но забыть тут разве что лоботомия поможет.

Я тяжело вздохнул.

Принесли мой кофе, который ударил по мозгам с мощностью ядерной боеголовки.

В груди резко все сдавило, это просто воспоминания так отдавались. Я понимал что не смогу ни позвонить Алёне, ни поговорить с ней, ни что-то попытаться объяснить, я даже не мог узнать у неё ничего и не от того, что она подаст на меня заявление об изнасиловании.

На это вообще плевать.

Бывали такие ситуации, когда лучше свои грехи смывать кровью, поэтому я не боялся правосудия, не боялся судебного разбирательства по этому поводу.

Я просто не мог.

Она мне говорила не о том, что посмеет поступить жестоко. Она говорила о том, что ей очень больно. Больно от того, что сделал я больно, от того, как я себя повёл.

Больно, от того, что я перешёл границу, разделяющую меня и чудовище.

В её глазах я теперь был чудовищем.

Хищным, злобным.

И что с этим делать я не представлял и в пьяном бреду все это время я искал мобильник, чтобы набрать её.

И. И что?

И просто услышать ее голос.

Голос, в котором я бы наверняка различил ноты недовольства, раздражительности, но это был бы живой, родной голос. А самое страшное, что в этом пьяном бреду я безумно боялся, что трубку поднимет Алёна и скажет, что я ошибся номером.

Я не представлял, что теперь делать.

Если Гордей в курсе, то Зина тем более.

И ладно, дети на меня будут смотреть как на ничтожество.

Я не мог вынести самого факта, что я посмел причинить Алёне зло. Я и так ей за последние полгода столько дерьма причинил, что мне самая прямая дорога на каторгу.

Мать, когда узнала, что разводимся с Аленкой что только не наговорила. И то, что в старости она одна окажется, и то, что упаси боже, с отцом что-то случится, а на меня никакой надежды, надежда всегда была только на Алёну.

А что я мог сказать?

Нет, давай я сейчас заведу гарем, рассажу их по разным комнатам в одном доме и будем все жить припеваючи. Зато вот у тебя будет надежда — Алёнка.

Мать просто манипулировала:

Я знал, что она с Алёной по-прежнему общается. Они бы и на день рождения Мити с отцом приехали, да только я старался их на летние месяцы отправлять на море.

НУ, в принципе, я и тёщу тоже отправлял на море. Потому что это правильно, потому что они своё отпахали, отработали. И теперь о них надо только беспокоиться и заботиться. И то есть выходило, что я со всех сторон не прав.

Получалось так, что я для детей был ничтожеством, для Алёны был чудовищем для родителей с обоих сторон я был никем теперь.

И я буду врать, если начну рассказывать о том, что меня это не заботило и не затрагивало.

Затрагивало.

Мне хотелось вернуть все, как было раньше.

Господи, мне даже тётка позвонила из Москвы, которая долго причитала о том, что так нехорошо, такая семья, и вдруг все разрушено. А мать ещё язык за зубами держать не умела никогда, она сразу и про беременную Эллу рассказала тётке.

Короче, прополоскала меня как следует.

А тут еще и это.

Я не мог,- я действительно не мог.

Отбрасывал себя назад. И вот, когда я ехал к Алёне, я понимал, что я не мог желать её изнасиловать. Скорее всего, я надеялся на то, что я влечу, застану там этого сосунка и буду гонять его по всему участку, но я никак не рассчитывал на то, что Алёна будет одна, сонная, мягкая. И которая постарается вместо того, чтобы поставить меня на место, уговорить, а я понимал, что у неё выхода другого не было. Сейчас, уже спустя время, я понимал, что она не могла поставить меня на место.

Ну что ты сделаешь со сто килограммовым мешком мышц?

И слава Богу она как-то все-таки извернулась и вырубила меня, хотя какая, к чертям, разница, если я сделать все успел?

Кофе так горчило, как будто бы я пил чернила. И от этого в голове все чаще и чаще пульсировало.

Потянулся за стаканом с водой, хлебнул, смывая кофейную плёнку с языка.

Паршиво.

Настолько паршиво, что рука все равно потянулась к бутылке.

Я вспомнил о том, что Алёне бы это не понравилось. Вспомнил, что пока я пьяная и бездушная скотина, у меня вообще ни веры, ничего нет.

А здесь ещё секретарша заглянула, тряхнула русыми волосами, напряглась.

— Что? — Хрипло уточнил я, откидываясь на кресле. Секретарша сглотнула, и взгляд её забегал. — Ну, говори!

— Здесь ещё корреспонденция. — Тихо произнесла она и все-таки зашла в кабинет, переступила с ноги на ногу, держа в руках бумажный конверт.

— Кто там, что там?

— Это письмо от Петра Викторовича. — Тихо произнесла секретарша, и я нахмурился. — Пётр Викторович, видимо, желает вам что-то объяснить.

Если бы юрист моей жены хотел мне что-то объяснить, он бы мне позвонил.

Я это понимал.

Выйдя из-за стола, я забрал конверт у секретарши, махнул рукой, чтобы исчезла с глаз, и, перевернув его увидел печать.

Заказное.

Я все же вскрыл.

Досудебное соглашение.

Да, твою мать.

50.

Алёна.

Я зажмурилась и чисто эмоциональным рывком дёрнула тело вправо.

Я не поняла, что произошло, но машина резко, в один момент вырулила влево.

Я вдавилась спиной в калитку, прижалась и чуть не ввалилась во двор, но это было бы более фатально, нежели чем я бы осталась стоять снаружи, потому что машина влетела в недавно поставленные ворота. Железо скрежетнуло о железо, заставляя поморщиться, я перевела взгляд, увидела, как металл сгибается на капоте, летят в разные стороны брызги стекла с фар и душераздирающий женский крик, который выморозил все внутри.

Я не могла понять, что произошло.

Если эта идиотка пыталась меня задавить, какого черта она влетела в ворота?

Если эта идиотка не справилась с управлением, какого черта она до сих пор садится за руль?

Если эта идиотка.

Да господи, какая, к черту, разница.

Дверь машины со скрежетом открылась, повиснув на ремне безопасности, Элла заверещала.

— Алёна, Алёна, простите, пожалуйста, Алёна.

Я приложила ладонь к губам, покачала головой.

Господи.

Может, к черту ворота, может просто поставить каменную стену и все. И плевать, кто как будет заезжайте во двор. Серьёзно.

— Алёна, простите, Алёна. — Надрываясь, орала на всю улицу Элла, а я, так и не придя в себя, не могла шевельнуться и тронуться с места.

Дверь покорежило из-за того, что капот смяло и часть крыла наехало на сгиб, где открывалась передняя водительская.

Я ощутила, как к голове прилила кровь, в ушах безумно застучало, сознание качнулось и попыталось улизнуть у меня из тела.

— Алёна, Алёна, — задыхаясь, висела на ремне безопасности, и пытаясь вылезти Элла.

Я сделала один неуверенный шаг, второй. Встала чуть поодаль от калитки.

И покачала головой.

— А простите, я не, я не думала, что так произойдет, мне больно просто стало. Я не поняла, как я нажала на педаль.

В следующий момент Элла запрокинула голову и завизжала. Так пронзительно, что кровь в венах стыла.

Я сделал ещё один шаг.

Я сейчас молилась за то, чтобы не увидеть то, что предполагала:

— Ален, простите, я действительно не хотела. Я все оплачу, я, правда, оплачу. —Между всхлипами кричала Элла.

А я сделала ещё шаг в сторону, желая посмотреть, что же происходило в машине.

В итоге Элла поймала мой сосредоточенный взгляд и опустила глаза на свой живот, потом ещё ниже.

От ужаса у неё расширились зрачки, а губы задрожали.

— Нет, нет, я же, я же не могла описаться, да? Или могла, да, я могла описаться, Да?

А я стояла и понимала, что нифига…

— У вас воды отходят... — Произнесла я надсаженным хриплым голосом. Но Элла покачала головой.

— Нет нет, ещё рано, ещё рано. Альберт не приехал, ещё рано, правда, Ален? Это просто от страха. И мне просто стало очень больно между ног как будто бы отвёртку провернули. Я просто перепугалась, мне просто стало больно, и я

случайно нажала на педаль газа. Я не хотела въезжать в ваши ворота. — Кричала Элла.

А я дышала через раз.

— Скорую вызывай. — Удалось выдавить из себя, и Элла замотала головой.

— Я не могу, я не могу, Альберта нигде нет, я не могу, я не рожаю, я правда не рожаю, Ален, я не рожаю. — Кричала она, пытаясь меня убедить в том, что действительно ничего не произошло. В итоге ремень пискнул, она отцепила его и попыталась, схватившись за руль вылезти.

Когда одна нога спустилась из машины, Элла взвизгнула и согнулась пополам, прижимая ладони к животу.

— Это схватки, — произнесла я так, как будто бы находилась рядом с сумасшедшей, которая не понимала элементарных вещей — Элла, у вас схватки, у вас воды отходят, вы рожаете, вы в родах, вы ко мне приехали со схватками, — закричала я, теряя терпение, ощутила, что по голове ударило ещё сильнее, а дыхание спёрло.

— Нет, нет, нет, Ален, правда, нет, это, наверное, тренировочные.

— Во время тренировочных не отходят воды. — Заорала я, не понимая, какого черта она пытается убедить меня в обратном. Она что, надеялась на то, что будет ходить беременная до конца века или что от одного мужика зависит то, как она будет рожать.

Да, твою мать, если у неё сейчас отойдут воды, не так много времени будет, хотя, с другой стороны, если она первый раз рожает, то вполне возможно, что роды будут не стремительными.

Элла все-таки вылезла из машины, согнулась пополам, упёрла ладони в колени и тяжело задышала.

— Я не могу, я не могу рожать сейчас, правда, не могу, честное слово, не могу.

Ален, нет, я не рожаю. Вызывайте полицию, вызывайте какого-нибудь аварийного комиссара. Пусть он всю эту ситуацию запишет, Алёна, — сбивчиво тараторила Элла, а я понимала, что у всех бывает по-разному.

Может у неё на фоне гормонального сбоя, перестройки, мозги нахрен отключились, а может, их там изначально не было?

— Я не могу рожать, я не могу, я не рожаю. Я правда говорю, что я не рожаю.

честное слово, я не могу без Альберта. Он и так, он и так не хотел этого ребёнка.

Он мне вообще сказал, когда я уже пошла на первое узи, чтобы я сделала аборт.

Блин, представляете, он хотел избавиться от ребенка.

Она истерично засмеялась, пыталась перехватить руками дверцу машины.

— Я ещё такая, а зачем тогда, зачем тогда все это? Он не хотел, чтобы я родила ребёнка, я не могу родить, я не могу родить без него. Если он хотел от него избавиться, когда ему было всего три месяца, то сейчас он точно на него даже не посмотрит. Алёна, я не могу пока рожать. Я, правда, не могу рожать. Я его столько времени не могу найти. Ален, я не могу.

Это была истерика настолько явная, что у меня не находилось слов для того, чтобы описать всю ситуацию.

Стояла бывшая жена, стояла любовница мужа, беременная, в родах. Любовница плакалась о том, что от ребёнка хотели избавиться, любовница рассказывала, что родить не может, пока не приедет этот кобель. А у жены сердце рвалось в клочья. А ужены вся жизнь летела перед глазами.

Что-то неявное, что-то присущее и давящее все это время, находившееся где-то вдалеке, оно вдруг оказалось передо мной только сейчас. Я это поняла по неотвратимости судьбы, которая столкнула меня нос к носу с беременной любовницей мужа, которая начала рожать при мне.

— Ален, я правда не могу, я не могу родить без него. Я должна хотя бы с ним поговорить. Ему не нужен этот ребёнок. Не нужна я. Я должна хотя бы с ним поговорить. Я не могу пока рожать.

Сведёнными судорогой пальцами я достала мобильник из сумочки.

Набрала заученный порядок цифр.

— Здравствуйте, скорая, внезапные роды. Адрес? Да, сейчас.

51.

Алёна

— Алёна! — когда приехала скорая Элла, уже была не в себе, её скручивало от боли, она стояла и выла, склонившись к водительскому сиденью, и не могла членораздельно ничего выдавить.

Скорая приехала, фельдшер быстро постаралась скоординировать ситуацию.

Положили эту дурную женщину на каталку, и, уже лёжа на каталке, она продолжила причитания:

— Алёна, Алёна. — Она вывернулась, дотянулась до меня, схватила за руку с такой силой, как будто бы кости желала продавить. — Алёна, я не могу сейчас рожать, я не могу. — Тихо повторяла она. — Я не могу без Альберта, что он скажет, а вдруг он скажет, что это не его ребёнок?