— Ребёнок и ребенок, как будто ты его в магазине выбираешь.

По какой-то инерции ещё продолжал таскаться за Эллой, хотя она не делала ничего для меня раздражающего, но даже в её обожании, в её похвалах я чувствовал больше брезгливость для себя что ли? Ну типа, ну девочка, мы же оба понимаем, что уже переигрываешь, давай как-то немного посерьёзнее к вопросу, подойдём, но нет.

Элла хлопала в ладоши, принеся мне снимок узи, на котором было непонятно, мальчик там или девочка, если честно, вообще было плевать, у меня уже комплект был.

— Слушай, ну срок ещё маленький. — Произнес я как бы между делом, и Элла замерла.

— Альберт я не понимаю.

— Ну понимай, не понимай. Здесь такое дело, что ты думала от кого залетать? Мне полтинник. Я как бы уже явно не буду горным козлом скакать вокруг ребенка.

— Ну Альберт, ну, ну разве это имеет какое-то значение?

— Ну, согласись, имеет. Одно дело вставать к ребёнку, когда тебе двадцать лет, и другое дело, когда тебе полтинник. Я тут иной раз с бодуна встать, воды себе налить не могу, а ты надеешься на что?

— Ну все же будет по-другому. Мы вот съедемся.

Да, мы не съехались, потому что я не видел смысла. Фактически я снимал Элле квартиру, в своей селить не хотел, не собирался даже, зачем мне это? Сначала поселишь его в своей квартире, а потом начнётся — какие-то претензии на имущество... Нет, мне было проще снимать. Все-таки ребёнка моего носила, хоть и ненужного, и не совсем своевременного.

Почему-то в памяти всплыло, когда после рождения Гордея через четыре года у Аленки случился сильный гормональный сбой, она тогда очень резко похудела. И все её женские ежемесячные дела решили вдруг затормозиться, и первая мысль была, что у нас будет третий ребёнок. Ну, то есть я-то не особо сведущ в вопросе того, как там все считается. Но когда эта ситуация озвучивалась, что уже который месяц не приходили месячные, я вполне нормально прикинул ситуацию с тем, что значит, будет третий ребёнок. То есть для меня это не было шоком. Я просто мысленно ходил и общался сам с собой на тему того, что надо квартиру брать побольше, надо подумать в какую школу поведём. А тут ещё Гордей маленький, как бы это все вот у нас было, разворачивалось? То есть тогда меня не пугала, не раздражала мысль о третьем ребёнке, тогда она у меня воспринималась как норма.

И сейчас я приходил к выводу, что если бы в нынешнее время мне Алёна сказала «Альберт, я беременна», то, скорее всего, это тоже не вызвало большой антипатии скорее всего, это была бы вполне закономерная радость. Ну а что плохого? Моя жена беременна третьим ребёнком, пусть поздним, зато это ребёнок, который получит абсолютно все. Я же прекрасно понимал, что, когда Зина родилась, когда Гордей родился у нас у самих, как у латыша — хрен да душа. Там мы могли не дать многого детям в нашей молодости. Я прекрасно помню, как Алёнка переживала, что фрукты дети не видят, то конфеты дети не видят. Переживала, знал — плакала.

А я из кожи вон лез, подработки брал. В офисе сначала, потом шел в ночную смену на завод.

И вот, находясь сейчас в такой ситуации, что мне там кто-то что-то говорил про ребёнка, меня это больше, ну, раздражало, скажем так.

Я не понимаю, какого хрена, почему со мной не посоветовались. То есть вот если беременеет жена, то как бы вообще не встаёт вопрос посоветовались со мной, не посоветовались, потому что это нормально, но когда залетает любовница, ну, это ненормально.

Тем более я предохранялся!

Я очень сомневался, что в мой полтинник у меня живчики такие же, как у двадцатилетнего.

— Ты о чем, Альберт? — тихо выдохнула Элла, присаживаясь напротив.

— НУ, срок ещё небольшой. Ты подумай хорошенько, тебе оно надо?

У Эллы задрожала нижняя губа, а я поморщился, вот только слез мне не хватало.

— Как ты смеешь так говорить?

— Да нормально смею. Есть вариант того, что можно сделать аборт, и никто от этого не пострадает. Ты точно уверена в том, что тебе нужен этот ребёнок?

— Альберт, я…

— А вот я не уверен, что мне нужен этот ребёнок.

47.

Альберт

Разлилось море слез.

Элла обязательно хотела этого ребёнка.

С одной стороны, чисто гипотетически сам накосячил — самому и расхлёбывать это понятно было. Но и тащить её на аборт тоже как-то бессмысленно, что мне этот аборт даст, Алёна узнает о том, что девка не носит моего ребёнка, девка не родит нового сына мне и что сразу воспылает любовью, прибежит, скажет спасибо, я так горжусь тобой?

Да не скажет она ничего.

И ведь самое интересное, что у Алёны вот это вот какая-то аристократическая непокорность проявлялась во всем, вот даже в те моменты, когда мне было люто дерьмово. От Алены прям как будто бы убыло, если бы она склонила передо мной голову.

Да, Алёна была такой, про которых говорят, что в тихом омуте черти водятся. Вроде бы визуально никто не мог предположить, что у меня жена с тяжёлым характером.

Все были абсолютно уверены, что характер тяжёлый у меня. Но по факту нет, Алёна даже в постели умудрялась никогда не прогибаться. Чтобы я не просил от неё, даже если это и получал, то с каким-то снисхождением, что ли.

Один раз, когда я, поддав, все это начал высказывать Алёне, она подняла на меня абсолютно честные глаза и, пожав плечами, произнесла.

— Ну а ты что думал? Женщина иногда может дать так, что ты брать не захочешь.

Вот этим она и охарактеризовала собственно своё поведение. И на контрасте того, что есть что-то другое, как-то иначе, я и прикрыл глаза на ненужную беременность Эллы.

В конце концов я шаг сделал, ситуация с разводом это была игра ва банк. Если бы я увидел какую-то абсолютно другую реакцию, что Алёнка вцепится в меня, схватит за шею, я бы понял, что я для неё не привычка. Достаточно старая, такая разношенная, хорошая пара обуви, но нет.

Она плакала, как плачут по утрате чего-то постоянного и стабильного. Но не более.

Я не думал, что, продолжая вариться в кипятке собственного неудовлетворённого эго, я приду к тому, что перейду границу и посмею так поступить с Алёной.

Я её не насиловал.

Я был почти в этом уверен, но следы на её животе, её слезы, её горькие слова говорили об обратном, и я, как полоумный, метался сначала по палате, потом по квартире. Такое чувство создавалось как будто бы у меня по крови, по венам бежала кислота. И ладно бы это была просто кислота, сверху мне её поливали каленым серебром, оставляя уродливые ожоги.

У алкоголя не было вкуса, была только констатация — двух бутылок мне много, а одной мне мало, если бы Алёна видела, как я, до поросячьего визга напиваясь, передвигался по квартире, её бы инфаркт трахнул.

Алёна вообще не была тем человеком, который нормально относился к чужим демонам, нет, она их старалась искоренить, поэтому жизнь у нас с ней строилась часто на том, что она очень не одобряла то или иное моё поведение и алкоголь.

Господи, за алкоголь она бы меня прокляла, она бы с меня не слезла, пока я не поехал к какой-нибудь бабке, не вшил себе торпеду в жопу.

И, находясь в состоянии непрекращающегося шока от того, что я посмел причинить Алёне боль меня выворачивало. Я уже не понимал, то ли я от алкоголя блюю, то ли от омерзения к самому себе, я просто застывал над унитазом и, пока не выплёвывал все, включая собственный желудок, я не успокаивался.

Смотрел утром пьяным взглядом на мобильник, на который приходили дофигища сообщений и звонков. Зина звонила в истерике.

— Папа, почему ты не берёшь трубки, пап, мы же очень сильно боимся.

Я не знал, чего Зина боялась.

У неё был хороший тыл в виде Дани. Очень способный молодой человек. Я бы даже сказал если бы у меня родился такой сын, я бы им гордился, как, собственно, я и гордился Гордеем. Гор взял все лучшее у меня и у матери — её какую-то вот эту благородную расчётливость, моё упорство и стремление всех победить.

Зина.

Зина, понятно, это девочка.

Зина взяла от Алёны женственность, какую-то такую нотку прям очень красивой явной принадлежности к слабому полу, вроде бы такая стоит, хлопает глазками своему Данииле. А сама все равно прогибает своё.

И мне кажется, от меня у дочери было умение изворачиваться, какая-то такая хитрость, которую опять-таки она использовала чисто со стороны женского взгляда.

У меня были хорошие дети.

Самые лучшие.

И вообще, по факту у меня семья была очень хорошая.

Если бы я просто в какой-то момент не сорвался бы и заорал о том, что «Алёна, я просто хочу, чтобы ты немного мной гордилась. Я просто хочу, чтобы ты немного иначе на меня смотрела. И в конце концов, я просто хочу, чтобы в какой-то момент, когда я попрошу, ты тихонько села у меня в ногах положила голову мне на колени и шептала, что я у тебя самый лучший».

Но вместо этого я пошёл во банки проиграл.

Поставил на кон собственную семью, жизнь.

И надо бы сказать радуйся, что ты одну семью продолбал, так у тебя маячит вторая.

Только я ни жён больше не хотел, ни детей не хотел.

И в этом была большая проблема, потому что Элла ждала каких-то движений. А ребенок закономерно рос. И я настолько обезумел в какой-то момент, что приехал и предложил на самом деле глупое переехать Алёне к нам.

НУ, в смысле к нам, ко мне.

Эллу я привозить не собирался, но и объяснять, что я с ней не живу, тоже мне как бы особо не хотелось, да она была вхожа в семью, она приезжала в гости, даже несколько раз я Митю умудрялся с ней оставлять. Но и то на какие-то промежутки, когда мне прям очень сильно надо было присутствовать на работе, но я не хотел ничего большего.

Я не хотел другой семьи.

Вот в чем проблема.

48.

Альберт

Я ещё преподнёс все так Алёне с точки зрения заботы о ней, чтобы вот она подумала, что я продолжаю непосредственно участвовать в её жизни, хотя меня из её жизни выгнали грязной метлой, то есть, если я знал, что Зина, предположим рассказывает что-то Алёне про меня, то в обратную сторону это не работало.

Мне приходилось как поберушке ходить, таскаться, чтобы узнать там, как у матери дела.

Нет. Я, конечно, обладал нормальной наглостью для того, чтобы приехать и просто посмотреть, как там у Алёны дела, но она же не покажет на самом деле.

И потом этот её блог.

Это вообще какое-то мракобесие.

Я хотел, чтобы она сидела дома.

Я хотел, чтобы она ничем не занималась.

Так, нет она умудрилась найти работу там, где в принципе этого невозможно сделать.

Ну как можно делать деньги на том, что ты делаешь обычные домашние обязанности?

И меня это вымораживало, поэтому я приехал к ней и предложил сначала переехать ко мне, потом может быть, я как-то бы расхлебался с ситуацией, с Эллой как-нибудь.

НУ в конце концов, ну вот родила бы она ребёнка. Можно же там подумать, что вот у меня троюродный дядька в Ярославле есть. Ну как дядька, у нас с ним не такая большая разница в возрасте, но детей у них нет, можно было бы ребёнка ему отдать на воспитание, самому как бы быть крёстным, но полностью содержать. Или там дать каких-то денег и все на этом. Либо я не знаю, может быть с годами все это немножко поулеглось, и Алёна бы смогла закрыть глаза на эту ситуацию.

Я поэтому предложил переехать.

Не мог же я сказать, Ален, я тут, понимаешь, одумался. Переезжай ко мне.

Я, во-первых, не хотел особо показывать, что у меня отсутствует какая-то заинтересованность в Элле, потому что, ну это по-дебильному выглядело: сам ушёл, сам любовницу завёл, сам ребёнка зачал, такой, офигеть, самостоятельный А какого черта тогда сам же и припёрся, ещё и уговаривать начал.

Походу у меня с гордостью и гордыней была какая-то лютая зашкварная фигня.

И мне бы понять это раньше, да только не сумел, но как же меня оскорбляло, что я по факту для семьи остался всего лишь формальным главой, оказывается, они там встречались, у Аленки, собирались, наверное, кости мне мыли, а меня вот ни разу не позвали.

И даже в тот момент, когда я приехал внезапно из-за того, что Элла позвонила, стала рассказывать, что она пыталась пообщаться с Алёной, я больше на Эллу взбесился: какого черта она лезла в мою семью? Никто ей этого права не давал! И приехав к Алёне, я хотел узнать, в чем там все-таки заключался конфликт, потому что верить любовнице ну, это как бы не самое благоразумное решение.

И вот я приехал, стоял, смотрел, они там за столом сидели, а меня не звали, и конечно, я чувствовал, что я ненужная деталь.

И уехал домой, напился.

Вот это вот ощущение того, что тебя выкинули за борт, оно прям добивало меня.

Мне казалось, что со мной поступают как-то неправильно, хотя в этот момент совесть, такая бдительная дама, очень громко храпела и не намекала мне, что в первую очередь я поступил как говно.

Секретарша снова зашла.

— Я пытаюсь, правда, утрясти все вопросы, но у меня не выходит, у нас по-прежнему висят «Горфонд» и «Золотая цапля» никуда не пристроенными, я не знаю, что с ними делать.

Я закатил глаза и попытался увидеть свой пропитанный алкоголем мозг.

— Что делать, что делать, я откуда знаю? Слушай, ну позвони этому Виталику финансисту. Ну может быть, он с ними попробует договориться, пусть он с ними встретится.

Секретарша прикусила губы и покачала головой.

— Они хотят видеть владельца, я бы ещё могла попробовать через Гордея Альбертовича это все сделать.

Я щелкнул пальцами.

— Он уволился.

По лицу секретарши пробежала такая гамма чувств, что мне её стало искренне жаль.

Гордей выполнял роль буфера между мной и многими клиентами, потому что носил мою фамилию. К нему лояльность автоматически была выше, чем к любому другому сотруднику, несмотря на то, что возраст у него был достаточно молодой, клиенты и партнёры, прекрасно знали, что Гордей не примет никакого решения в обход меня, но Гордей придёт, и все мне объяснит, что его затронуло, и уже решение буду принимать я.

— Я топа... А может быть, может быть, в отдел кадров позвонить и сказать две недели.