— Элла, я действительно не знаю, где Альберт, узнавать я это тоже не собираюсь.

И мой вам совет на данный момент — езжайте в роддом, спокойно ложитесь и начинайте рожать. Ну как родите надеюсь, молодой папаша сподобится и приедет вас поздравить.

У Эллы задрожали губы, а что я ещё могла ей ответить? Давайте, проходите, сейчас мы зайдём в дом, я начну звонить Альберту, и, может быть, мы его где-нибудь найдём.

— Ну нет Алёна. Помогите, я вас по-человечески прошу.

— Элла, я не знаю, чем вам помочь. Если бы он прятался у меня в подвале, я бы первой бандеролькой вам его отправила, но он не прячется у меня в подвале. Я понятия не имею, где Альберт. Мне неизвестно не то, чем он занят, с кем он занят и как он занят:

На словах «с кем он занят», у Эллы на щеках расцвели красные пятна, она тяжело задышала, стараясь не поддаться эмоциям.

— Поэтому прошу извинить. Я знать не знаю где Альберт? А вам рекомендую действительно ехать в роддом и спокойно рожать.

Элла стояла ещё несколько секунд, потом нервно, порывисто кивнула и развернувшись, пошла в сторону машины.

Я проследила за тем, как она, едва помещаясь за руль, села в авто и завела его.

Она развернула машину поперёк дороги, чтобы сдать назад.

Я все-таки ухватилась за калитку, потянула её на себя, пикнула ключом и в следующий момент услышала шелест гравия, который был на съезде с дороги.

Резко обернувшись, я увидела, как машина летит на меня.

Я с ужасом поняла, что я не успеваю нырнуть в калитку.

У меня просто не было этих секунд.

44.

Альберт:

Проснулся с головной болью.

Посмотрел в бок, увидел начатую бутылку.

Вздохнул.

А дыхание было, как у огнедышащего дракона. Медленно встав, я можно сказать, соскрёб своё тело с рабочего дивана. Надо хоть для приличия заехать домой.

переодеться, вонял, как старый свин.

В голове звенело.

Я поверить не мог в то, что произошло.

Это был не я, это однозначно был не я, это был какой-то бес и демон.

Стоял на коленях в больнице, смотрел на Аленку. Слезы по губам. Вся дрожит, как осиновый лист. И синяки на животе, на рёбрах.

Тварь последняя, а не бывший муж, заигравшийся в благодетеля.

Дойдя до стола, опёрся ладонью о столешницу и хрипло выдохнул.

— Мария. Отмени все встречи нахрен.

— Ну у нас и так больше недели все встречи отменяются.

— Не ври. Я виделся с Кожевниковым.

— Это было четыре дня назад, — тихо произнесла секретарша. И отключила вызов, поскреблась в дверь, и я, обернувшись, выдохнул.

— Да заходи уже.

— Я понимаю, что перенести надо и так далее, но куда переносить-то?

Мария была тридцатилетней матерью одиночкой. И поэтому справлялась со своими обязанностями просто на пять с плюсом. Ей можно было поручить абсолютно все — все сделает.

— Не знаю, думай сама. — Произнёс я и, обойдя стол, бухнулся в кресло. Вообще посрать на все было. Вот абсолютно все происходящее сейчас не имело никакого значения, мне даже было как-то безразлично, как там Элла справляется с беременностью, родила бы уже, твою мать. А то только сильнее эта беременность, как удавку мне на шее затягивала. Легко быть беззаботным, смелым, уходящим из семьи. Только вот что-то я не подумал, что пока я женатым был, мне все это в радость было, бесновался дебил.

Потому что обижался, потому что думал, что семья у меня не идеальная, и Алёна вечно мне одолжение делала, даже одним своим согласием на брак одолжение сделала и всю жизнь.

Всю жизнь все через одолжение, постель через одолжение, признание в любви через одолжение. Принятие моих решений тоже через одолжение.

— Я, конечно, хотела иначе, но если ты так решил, то хорошо... — в памяти всплыли слова жены.

Что ей стоило по-другому реагировать?

Видимо, в какой-то момент у меня крыша засвистела просто. И очнулся уже, лапая Эллу в баре.

Весело было.

Идиот!

Веселился и знать не знал, что меня ждет потом.

Я ведь уходил из семьи, что вроде бы вид хотел сохранить общей благонадёжности.

А по факту.

А по факту до меня через полгода только дошло какие слезы были у Алёны, как она давилась болью, каждый раз появляясь рядом со мной, а этого было не избежать, то решали, что и как будет делиться, то из-за детей контактировали, то вот вещи забрать, то привезти.

Зато Элла одолжение не делала, зато Элла была счастлива, радовалась, хлопала в ладоши. Все, что я не сказал бы, все было замечательно, все, что я не сделал, все было идеально, только Алёне было все не идеально.

За столько лет брака не услышал от неё ни разу: ‹ я так тобой горжусь». Ни разу ведь не сказала мне и не сделала ничего такого, чтобы я видел, что помимо её высокомерной холодности, она действительно что-то большее испытывала ко мне.

— Нет, это неправильно, всему есть место и время... — У Алёны место и время говорить о чувствах было только в самом начале брака, пока молодая была, а потом год за годом, год за годом, дети и все как-то сошло на нет. Уже и не стоит рассказывать мужу о том, что он самый лучший, о том, что он обязательно победит, зачем? Он и так победит:

И вот была во всей этой её холодности какая-то нота обесценивания меня, что, уходя, я злился.

Злой был, как собака, потому что хотел услышать другое, когда говорил, что у меня другая есть и беременна.

Хотел услышать, что Альберт, ты чокнулся, какая другая, я тебя люблю. Я люблю тебя сильнее жизни.

А Алена только кивала. И плакала. Но ведь ни разу искренне не сказала, что ей больно, ни разу ведь не призналась, а я как будто бы психопат, только сильнее и сильнее старался уколоть, чтобы наконец-таки показала, что нужен был.

А я ей не нужен был.

В начале да, когда дети маленькие, когда только семья строится, конечно, нужен.

Одному тяжело, поодиночке, в принципе, в молодости тяжело, вдвоём, уже как-то легче. Вдвоём можно и квартиру снимать. И детей растить. А по одному.

Одна она бы не съехала никогда от родителей, потому что хорошая воспитанная девочка. По одному было проблемно. И вот получается так, что пока молодые, пока выживали, все было хорошо, а потом зачем выживать? Потом же все и так есть. Ну и что, что мужу последний раз говорила о том, что он самый лучший было в черт пойми каком лохматом году.

Уходя, бесновался, а сейчас, поняв, что он натворил, что посмел против её воли, наплевав на её слезы, наплевав на её всхлипы, взять и испаскудить то, что святого осталось в её душе.

Сейчас понимал, что лучше бы сдох от этого чертового удара старой винтажной лампой по голове.

Но я не сдох.

Я должен был как-то дальше разруливать ситуацию.

45.

Альберт

Гордей приехал на третий день после того, как я вышел из больницы.

Й, да и что я там вышел из больницы, прокапали химчисткой, и все на этом. И сын приехал, долго смотрел на меня исподлобья, казалось, как будто бы осуждает.

Да нет, не казалось, осуждал, вёл себя демонстративно холодно и не вызывал трепет у него не мой взгляд. Не то, что я все-таки отец и владелец компании. Нет, нет, нет. Гордей сейчас смотрел на меня как на соперника, и во взгляде этом я видел себя. Того самого, который мог горло перегрызть оппоненту.

— Ты бы хоть извинился. — Произнёс сын, садясь в кресло напротив.

— За что? — я отодвинул бутылку и стукнул донышком по столу.

— За все, — ровно таким же тоном, скопировав меня, произнёс Гордей. — Я вообще не представляю какого черта ты так поступил с матерью?

Сердце застучало так громко и больно, что хотелось ребра раскрыть, вытащить этот ненужный орган, который столько проблем мне создавал, и положить в сейф под замок, чтоб никто не мог добраться.

— Тебя это не касается, это дело исключительно меня и матери.

А я понимал, что после такого шкуру с себя спустить хотелось, как я посмел вообще, я ведь даже не помню.

В памяти всплывали обрывки, как перехватил Аленку, дёрнул на себя. А потому что устал, потому что соскучился. Потому что это чёртово время в разводе, когда я считал, будто бы мне жена чего-то не додавала, а лишившись жизни, лишившись жены, вот тогда я действительно понял, что все у меня было.

И я сходил с ума.

Я приезжал к ней специально, чтобы посмотреть, потому что только смотреть мне теперь и можно было. Как же, мы в разводе, порядочные люди, дерьмо со дна не поднимаем, об стену чашки, тарелки не бьём, свадебные подарки не трогаем, мы же такие все порядочные.

Приезжал, смотрел на неё. И понимал, что скучал настолько сильно, что готов был псом у неё на пороге лежать, только бы получить горсточку тепла.

А пока женат был, казалось, что нифига мне Алёнка, не давала. Пока женат был, казалось, что поперёк стоит её самодостаточная гордость, я домой-то её посадил для того, чтобы спесь сбить, чтобы помягче стала, чтобы забыла о том, что принято на людях, а что нет. Потому что задрался работать рядом с женой. Хотел, чтобы дома сидела, встречала и смотрела на меня глазами полными благодарностей, и когда я заключал новый контракт нагибая всех конкурентов, приезжал и рассказывал об этом, она хлопала в ладоши и говорила, как сильно она мной гордится.

Аней.

Она даже сидя дома умудрилась каким-то образом выкрутиться и сделать так, что я снова ушёл по барабану. Снова мои победы были недостаточно ценны для неё.

А потом, когда Элла появилась, у меня был такой контраст, что Алёнка мне не давала поводов возгордиться. У Алёны было все как будто бы само собой разумеющееся: дом купил — молодец, уже по статусу положено, уже возраст подошёл, сам детскую площадку поставил — а я всегда знала, что у тебя очень хорошо развита техническая сторона вопроса. Квартиры, машины — я всегда тебе говорила, что ты можешь намного больше.

Вот это весь набор того, что Алёна мне выдавала и хоть бы раз сказала — Господи, Альберт, я так тебе благодарна, ты у меня самый крутой, самый лучший.

И вот на контрасте с Алёной Элла мне казалась какой-то очаровательно восторженный, что ли?

Наверное, это и переклинило.

Букет подарил, она ещё неделю слала фотки с этим букетом.

А Алёне какой букет не подаришь, все не то. Гладиолусы не пахнут, розы не свежие.

не бери голландские, живой цветок подаришь, так она ему все листья обрежет.

Меня бил контраст того, что было с любовницей и чего не было с женой.

И тут, хрясь беременность, и вот что делать?

Грех на душу брать можно было бы, если бы знал, что этот грех оправдан.

Пришел, сказал Аленке.

Заплакала, вещи собрала, ещё же говорил так, чтобы поняла, что меня это беспокоит, чтобы поняла, что одно ее слово и любой грех на душу возьму.

Нет, ничего не сказала, шмотки собрала, только что не пинком спустила мне их с лестницы.

Еще как назло все знакомые лезли в душу.

А что, разводитесь?

А я знал, что рот открывать на эту тему не стоит. Потому что у моей жены всегда было очень чёткое и грамотное разделение: есть вещи, которые можно обсуждать в обществе, есть вещи, которые неуместны для общества. Она даже умудрялась не только в отношениях со мной, но и со всем окружением выставлять какие-то ей одной необходимые границы.

А когда впервые на людях с Эллой появился, вопросов стало в несколько раз больше.

Но я держался, терпел.

Представлял её просто как свою спутницу. Чтобы вопрос с нашим с Алёной браком как-то сам разрешился, а он нихрена не разрешался.

— Я тебя, наверное, ненавижу, — хрипло выдал Гордей и шмыгнул носом.

Я отвлекся, не понимая, что меня так переклинило, что я отключился на какое-то время. И углубился в собственные воспоминания.

— И что?

— И ничего, — выдохнул сын и качнул головой.

— Знаешь, ты мне здесь не строй из себя Гардемарина, мы с матерью сами как-нибудь разберёмся, без сопливых.

И снова мой взгляд у сына.

А затем коротко брошенная фраза:

— Я заявление на увольнение написал, поспособствуй, чтобы побыстрее подписали. Хорошо бать?

46.

Альберт

Весело было только в самом начале.

Пока ещё женатый был.

Ходил как гусь лапчатый, шею вытягивал, этакий смотрите, любовница вот есть, вот она, вот песни на все лады поёт, а жена холодом обдаёт, да только и знает, что обесценивать мои достижения.

Но как же дерьмово стало, когда я развёлся, и вообще, разведясь, я вдруг понял что мне любовница как-то особо не нужна.

Тогда не пил.

Держался.

Казалось, что алкоголь это слабость. А Элла бесила.

— Ну, все-таки двенадцать недель можно было бы уже узи сделать. Наверное, уже понятно будет мальчик или девочка.

Я тяжело вздыхал.

Вот это из той ситуации, когда совершил косяк и надо нести ответственность.

Причём я понять не мог, я предохранялся, я был уже в том возрасте, когда здраво оценивал возможности своего организма на продолжение рода.

Ну это как-то глупо на пятом десятке становиться отцом. Что ребёнку будет двадцать, и я буду беззубой челюстью щелкать и рассказывать, как он хорошо пошёл в детский садик, и как меня накрывало то первым инсультом, то инфарктом, да?

Ну, бред.

И вроде бы как бы понимал глупость всей этой затеи, а ничего сделать не мог Грех на душу брать из-за чего?

Я понимал, что после моей пламенной речи максимум, который меня ждёт, это коврик у дома Алёны и все.

— Ну, сгоняй, сделай узи, мне-то какая разница, — бросил я Элле, и она жутко оскорбилась, и вот это вот осуждение во взгляде подпихнуло меня к тому, что я рявкнул.

— И не смей мне здесь рожи корчить.

С Аленой такое бы никогда не прокатило, ох, как она если и раздражалась, то не вела себя, как покорная овца, нет, она с гордым видом холодной королевы могла все внутренности мне перемешать миксером.

А здесь вот мне было абсолютно плевать.

НУ и что, что сказал, что мне теперь за это будет?

Да ничего не будет.

— Я думала, тебе тоже хочется узнать, кто будет.

— Мне без разницы.