Нас качнуло, это Чернуха постепенно сбавляла тягу маршевого мотора.

– Минута до огневой позиции! – сообщила она.

Нам удалось оторваться от основной массы торпед, но теперь к батиплану устремились твари боевого охранения со стороны платформы. Я переключил малокалиберные ракеты на боевой профиль, который будет лупить во все стороны без разбора, целясь по ближайшим радарным меткам.

– Чернуха, после остановки возьми на себя ультразвуковую пушку! – попросил я.

– Поняла. Двадцать секунд до остановки!

Я протиснулся в коридор, ввалился в арсенал и отстегнул с ложемента тяжелое ракетное ружье с уже снаряженным импульсаром, установленным в стандартную глубинную бомбу вместо боевой части. Надевать гидрокостюм не имело смысла, я не собирался лезть в воду.

Снова качнуло, Чернуха перешла на маневровый режим.

– Точка выстрела! – сообщила она. – До платформы четыре тысячи, азимут сто двадцать.

Я на бегу врубил прицел, чтобы привязаться к шкале компаса. Стрелять придется по азимуту, других ориентиров нет, и отправлять снаряд надо чем дальше, тем лучше. Бодрый отстегнул страховочные шкотики и взял у меня ружье. Оказалось, что Чернуха, умница, уже открыла нижний люк шлюза, и теперь открывался верхний.

– Лезь! – велел Бодрый.

Я схватился за скобу, затем за кромку шлюза, подтянулся, и уперся ногой в обшивку. Бодрый подал мне ружье. Проверив работоспособность прицела, я перевалил через кромку шлюза, соскочил на броню, сощурившись от яркого солнца, повернул ствол по азимуту и поднял так, чтобы угломер показал сорок пять градусов к горизонту.

– Выстрел! – произнес я, и выжал спусковую пластину. – Чучундра, секундомер!

Ухнуло. Глубинная бомба стартовала сначала под давлением газов вышибного заряда, затем развернула стабилизаторы и включила маршевый двигатель, погнавший ее в выцветшее тропическое небо. За ней оставался вихрящийся след белого дыма, но любоваться зрелищем было некогда. Ей на скорости в двести километров в час понадобится всего минута то входа в воду. Надо успеть как можно ближе подойти к боевому охранению, пока снаряд на траектории, потому что времени и так будет в обрез.

Я кинул ружье Бодрому, тот поймал его, отшагнул, а я без затей солдатиком нырнул в шлюз.

– В коридоре! – доложил я Чернухе, чтобы она могла задраивать шлюз.

Сам я помог Бодрому вернуть ружье в ложемент, проследил, чтобы он пристегнулся, после чего сам протиснулся в отсек огневого комплекса. На мониторах, понятное дело, ничего хорошего я не увидел – не смотря на плотный огонь малокалиберными ракетами, нас начали догонять торпеды, оставшиеся за кормой, а спереди напирали твари боевого охранения.

Я глянул на секундромер, запущенный Чучундрой сразу после моего выстрела – прошло полминуты, значит, то входа снаряда в воду у нас оставалось еще тридцать секунд.

Мы с Чучундрой разделили бортовые модификаторы гарпунных пушек и начали молотить по курсу, в поддержку ультразвуковому орудию, так как с бортов и кормы нас зажать не успеют, если Чернуха не будет в носу ковыряться.

– Шлюз закрыт! – сообщила она. – Держитесь все! На мягкий старт времени нет.

Чучундра шмыгнул носом, но кровь уже ручьем не лилась. Перегрузка вышла суровой, на старте такой еще не было, но батиплан разогнался стремительно, через пару секунд стабилизировав маршевый режим.

Секундомер показал сорок пять секунд. Пятнадцать секунд до входа снаряда в воду.

Мне пришлось оторваться от стрельбы, так как надо было впрыснуть в кровь дыхательный грибок, он не сразу начинает действовать. На это ушло всего пять секунд, но сейчас ничего не было ценнее секунд.

Впрочем, наши с Чучундрой усилия по массированной расчистке курса не пропали даром, к тому же я заметил на мониторе два минных поля, одно правее, другое левее, и пустил в каждое по турбинной ракете. Их попытались перехватить скоростные легкие «Барракуды», Чучундра попытался палить по ним гарпунами, но безрезультатно – юркие твари имели развитые ультразвуковые органы, далеко сканировали пространство и легко уворачивались даже от скоростных снарядов. Я пару снял, но это роли не играло, их было слишком много.

Выручила Чернуха. В последние секунды полета снаряда она сняла ультразвуковое орудие с боевого профиля и уничтожила торпеды, идущие наперерез одной из ракет. Вторую твари перехватили, но все равно получилось отлично – уцелевшая ракета рванула в минном поле по правому борту, вызвав вторичную детонацию тяжелых мин. Их ударная волна, стремительно и мощно распространяющаяся в жидкой среде, смела торпеды по линии нашего курса подобно стальному ковшу.

– Импульсар в воде! – доложил Чучундра.

Прошло еще пять секунд, и большинство меток на радаре замерло в неподвижности. Прекрасное зрелище.

– Чернуха, жми!

Впрочем, она и так выжимала из маршевого мотора не мало, но был еще и форсаж. Мы его ни разу не использовали, но вот теперь – самое время.

– Да я жму! – ответила Чернуха.

Я глянул на Чучундру и тот меня понял. Такую рискованную команду, как переход на форсаж, мог отдать только он. На самом деле Чернуха никогда не ходила на форсаже, и если что-то пойдет не так, мы можем вообще не успеть достигнуть платформы за две отпущенных нам минуты. Ну, например, если нас вышибет из кокона, или Чернуха не справится с управлением на огромной скорости, или еще что-то такое.

– Успеем без форсажа! – уверенно заявил Чучундра.

Я не стал спорить, мы действительно успевали. К тому же торпеды, пытавшиеся достать нас с кормы и флангов, безнадежно отстали, теперь мы мчались через боевое окружение, все твари которого замерли в параличе и медленно дрейфовали в воде на разных глубинах. Чтобы не вызвать случайной детонации от удара, способной сорвать с нас защитный паровой кокон, Чернухе приходилось маневрировать и уклоняться, постепенно набирая глубину. При этом, в отсутствие сонара, мы могли понимать рельеф дна лишь опосредованно, по меткам тварей. Где метки есть, там вода, а ниже, соответственно дно. Так себе ориентир, но другого не было.

Через минуту мы преодолели половину расстояния до платформы, и мне пора было переодеваться. К счастью, в стрельбе пока не было необходимости, так что я мог с легким сердцем оставить огневой комплекс на попечение Чучундры.

Достав из контейнера в арсенале гидрокостюм, я его надел и активировал все системы. Затем Бодрый помог мне надеть боевой каркас, пристегнуть к нему тяжелый карабин и подсадил меня, порядком отяжелевшего, в открывшийся нижний люк.

– В каркасе инъектор, – напомнил Бодрый. – Там обойма капсул на разные случаи жизни. Зеленая – стабилизатор состояния, снижает пульс, чтобы не потреблять слишком много кислорода на грибковом дыхании.

– Обойдусь, – пробурчал я.

– Это напрасно. Все опробовано, и очень хорошо помогает.

Нижний люк начал закрываться, я сгорбился в тесном шлюзе, ощутив сильный толчок. Это означало, что мы достигли цели и перешли в маневровый режим. Шлюз начал заполняться водой, и тут надо было подавить эмоции, потому что сердце так и норовило разогнаться от адреналина. Я решил не корчить из себя героя, достал инъектор, провернул обойму до зеленой капсулы и впрыснул ее содержимое в кровь. Легче стало сразу, буквально секунд через пять. Дыхание и пульс стабилизировались, кожа потеплела под покровом гидрокостюма.

«Да, неплохо», – подумал я.

Верхний люк открылся, я дал водомету малую тягу и выскользнул из шлюзового пространства. Прожекторы батиплана двумя белыми лезвиями рассекали обсидиановую тьму глубины, но этот режущий глаза свет давал возможность рассмотреть что-то лишь в пределах луча, а дальше тьма тьмущая. Это было неудобно.

– Чернуха, выключи прожектора! – попросил я, вспомнив как светилась вода вокруг платформы возле Одессы.

Стоило погаснуть прожекторам, стало заметно, что и здесь вода вокруг платформы равномерно флюоресцирует. Скорее всего светящиеся микроорганизмы тоже были биотехнологического происхождения, наверняка их порождала сама платформа, чтобы видеть ближайшие подступы в оптическом диапазоне.

Свечение напоминало клубящееся облака, имело неравномерную структуру, но достаточно высокую яркость – хоть иголки с каменистого дна собирай. Под Одессой свечение было то ли тусклее, то ли у меня от боли и удушья восприятие тогда съехало, но тут оно позволяло явственно различить грозное биотехнологическое чудовище, засевшее в глубине. Это была платформа какого-то неведомого мне класса, имевшая аж двадцать шахт. В море такие нам никогда не встречались. Приглядевшись, я заметил, что вокруг платформы, цепляясь за дно якорными жгутиками, гроздями висят вполне сформировавшиеся ракеты. Похоже, в отличие от морских платформ, эта могла выращивать ракеты не только в полостях шахт, но и снаружи, в воде, из личинок, подобно торпедам, а затем загружать в шахты для запуска. Я даже разглядел мышечные устья, через которые она могла это делать. Ими была занята вся северная сторона твари. Пришлось огибать ее на водометах, тратя драгоценное время. Сбоку вся сторона была занята ртами, процеживающими планктон, и, судя по крупным стрекательным усам, даже мелкую рыбешку и ракообразных. Конечно, такому колоссальному телу требовалось здоровое и сытное питание в огромных количествах.

До меня дошло, что военные, расположившие тут зародыш платформы, наверняка направили ее программатором на юг, к берегу. Так было удобнее. В отличие от нас им не надо было пробиваться через боевое охранение, платформа их подпускала с миром. Подплывай со стороны берега и делай, что хочешь. Я врубил водометы на полную, обогнул чудовище с юга и, действительно, увидел хитиновую крышку у самой подошвы.

Пока на радаре все было спокойно, биотехи пребывали в параличе, и это навело меня на мысль, что крышку пульта не получится открыть штатно, надавив на какой-то чувствительный центр. Паралич есть паралич, он на все мышцы распространяется. Резать же ткань платформы я опасался, потому что она нам понадобится живой, а раны даже такой громадине могли навредить, привести к воспалению или кровопотере.

Я опустился на дно, нашел чувствительный орган отпирания створки, но он, действительно, не отреагировал.

«Вам надо подойти к платформе вплотную, – передал я в эфир жестами Языка Охотников. – Я не успею ничего сделать времени мало, но рядом с платформой твари не смогут взрываться и вам не повредят. Потом я переведу боевое охранение в пассивный режим, и дело с концом».

– Хорошо, – раздался в подшлемных мембранах голос Чернухи. – Скорректируй, где дно, я ни фига не вижу без сонара.

Пришлось ей тоже обогнуть платформу, чтобы оказаться по мою сторону, и я, подавая жесты, причалил батиплан вплотную к себе и помог уложить его брюхом на дно. К этому времени платформа начала подавать признаки жизни, ее якорные жгуты напряглись, задергались, бородавчатая кожа местами пошла волнами.

Я снова тронул чувствительный бугор возле створки, и на этот раз крышка рефлекторно сдвинулась, открыв полость пульта. Я глянул на показания радара – торпеды пришли в движение, но я по опыту знал, что ни одна из них не посмеет взорваться вблизи платформы. Но, не смотря на знание и уверенность, выглядело это выжидательное движение очень уж грозно. Вспомнилась аналогия с волками под деревом, возникшая в Балаклавской бухте.

«наш набор химии содержит что-нибудь чем можно взбодриться?» – передал я в эфир.

– В смысле, мозги? – уточнил Бодрый.

– Да. Пульт тут сложноватый, а у меня от показаний радара глаза разбегаются.

– Выключи его, – посоветовала Чернуха. – Толку от него для тебя сейчас ноль, торпеды не рванут так близко.

Я не ответил, но радар выключать не стал. Все же лучше видеть противника, чем ощущать себя слепым в центре боевого охранения.

– Стимулятор мозговой активности – фиолетовая капсула, – подсказал Бодрый.

Я провернул обойму на нужный угол и сделал укол. В голове, действительно, просветлело, и я глянул на пульт другими глазами. Переплетение нервных жгутов и чувствительных отростков интерфейса перестало казаться мне жутким хаосом, я уловил в нем логику и понял, как запустить основной монитор.

Он представлял собой пластину прозрачного хитина, в которой, подобно пикселям на экране, жили мельчайшие светящиеся организмы. Стоило мне запустить систему, на мониторе возникло стартовое меню на английском, с указанием основных входных функций и положения чувствительных отростков для их запуска. Пиксели светились ярким зеленым светом, очень удобно. Не цветная голограмма, конечно, но мне сейчас не кино смотреть.

Как я и предполагал, меню состояний боевого охранения имело отдельную подгруппу команд, равно как и меню состояний ракетных шахт. Ракеты я сразу перевел в ручной режим, но не хотелось делать запуск только ради проверки, сработало управление или нет. Для этого был более простой и безопасный способ.

Я вывел на монитор меню управления боевым охранением. Сейчас оно стояло в автоматическом режиме, который имел подгруппы разных состояний автоматики, такие как зашитые номерные режимы, режим наведения на цели из банка памяти, и несколько менее мне понятных. Так же имелся режим управления через нейроинтерфейс, но я не знал, что это такое, и вполне ожидаемая мной блокировка патрулирования, причем в двух вариантах. Первый предполагал расположение тварей там, где их застанет блокировка, второй предусматривал отход биотехов на исходные позиции. Я выбрал его.

И тут же движение тварей боевого охранения из хаотичного превратилось в упорядоченное. Твари перестали ходит кругами, а начали выстраиваться в цепи и ячейки оборонительного характера.

«Чучундра пальни гарпуном в океан», – попросил я.

– Секунду.

Из пушки вырвался гарпун в коконе из пузырей газа, и белой трассой унесся за пределы освещенного пространства. Я глянул на радар. Ничего не изменилось. Ни одна тварь не двинулась с места и не попыталась перехватить наш снаряд.

– Победа! – воскликнул Чучундра. – У нас контроль над платформой! Это же уму непостижимо! Долговязый, давай на борт! Надо Змейку выручать. Будешь для нее ракету пускать?

«Не думаю, – передал я. – Лучше мы с Бодрым на берег высадимся. Ракета нас сильно демаскирует. Если Змейка в состоянии сама передвигаться, она сообразит что к чему по состоянию земноводных. У нее же есть карабин, она может провести разведку. Если она самостоятельно передвигаться не может, перелом там, или контузия, нам ее надо будет искать».

Никто не стал со мной спорить. Я подозревал, Бодрый вообще не верит, что Ксюша выжила. Но я, зайдя так далеко, отступать уже не собирался. Я собирался потягаться с демоном, одержавшим Ксюшу, и хотя тягаться вышло другими методами, чем предполагалось, и не всегда своими силами, я все равно считал это во многом своей победой. Пока она не станет окончательной, пока я не водружу флаг над адским логовом, я уже не собирался останавливаться.

Я прошел шлюзование, но решил не снимать каркас и гидрокостюм, устроился в коридоре, поскольку в стрелковом комплексе в снаряжении было бы тесновато, да и нечего мне там теперь делать. Зона действия платформы – километров двадцать, так что в этом радиусе на нас теперь никто не мог напасть. Я не знал, что будут делать торпеды отвоеванного боевого охранения при вторжении торпед, контролируемых другой платформой, для этого надо было серьезнее изучить программатор, но пока это не имело значения. Сейчас главным было найти Ксюшу. Остальное в порядке очереди.

Чернуха включила маршевый, мы на нем прошли пять минут и добрались почти до берега, затем «Толстозадый» перешел на маневровую тягу, поднялся в надводное положение, и мы с Бодрым, вооружившись легкими карабинами, выбрались через шлюз на броню. Патрульников в бинокль видно не было, по моей команде они ушли в воду, заняв исходное положение в боевом охранении, чтобы попусту не сушить жабры. Ксюши тоже не было видно. Однако дальше к западу виднелся дым, скорее всего, от лесного пожара, и это подтверждало версию взрыва реликта. Я велел Чернухе изменить курс и мы двинулись вдоль берега, менее чем в километре от него, внимательно всматриваясь в любое движение на берегу.

Вскоре мы вышли на траверс очага пожара. Сырой лес почти не горел, больше дымил, и всего в одном месте. Не ставя никого в известность, я бросился в воду и дал водометам полную тягу. Бодрый без костюма и грибка в крови решил подождать, когда Чернуха подведет батиплан как можно ближе к берегу, чтобы добраться до пляжа вплавь или вброд, в зависимости от глубины.

Я же выбрался на берег через пару минут и, подняв забрало шлема, рванул к столбу белесого дыма, поднимающегося в почти полном безветрии.

Воронка оказалось большой, в диаметре метров десять, а лес вывалило почти до самого океана. На западной границе огромной проплешины я обнаружил сильно обожженный труп, причем, скорее всего он не горел, а его световым потоком так опалило. Труп был мужским.

По моим расчетом рвануть реликт мог только за спиной Ксюши, так как мужчины ее преследовали на некотором удалении. Она сбросила одежду, еще какое-то время бежала, и только потом мужчины с копьями достигли расчески и она шарахнула. Насколько большой была дистанция между преследователями и Ксюшей, я не знал, но искать ее, или ее тело, следовало на восток от проплешины и воронки. Пока я перебирался через дымящееся пепелище, услышал окрики Бодрого. Он меня искал. Я ответил, хотя кричать с грибком в крови неудобно и странно. Через минуту он с треском проломился через влажный подлесок на краю пляжа и помахал мне рукой. Я жестом попросил двигаться параллельным курсом, чтобы обследовать сразу широкую полосу.

Впереди виднелся узкий длинный холм, скорее похожий на насыпь. Трава на его склоне тоже дымилась, хотя мы уже двигались через уцелевшие джунгли. Я понял, что склон холма оказался к вспышке взрыва под прямым углом, из-за чего трава и загорелась. Но так же это означало, что эта естественная преграда затенила довольно большое пространство к востоку от нее. Ксюша не дура, она понимала, что может рвануть, и наверняка первым делом нырнула за холм.

Мне было трудно кричать, поэтому Ксюшу начал окликать Бодрый. Мы с ним обогнули холм с разных сторон, он с северной, я с южной, и вскоре я заметил след в траве. Такой след оставляет бегущий человек, приминая ногами стебли. Бежать тут могла только Ксюша, больше попросту некому.

Я изо всех сил рванул по следу, но грибковое дыхание не позволяет больших нагрузок. Сердце у меня чуть не выскочило, я начал задыхаться, а слева под ребрами остро кольнуло ишемической болью. Пришлось сделать противогрибковую инъекцию, вряд ли мне придется вскоре уходить в глубину. Я посидел, подождал, когда восстановится легочное дыхание, и лишь потом двинулся дальше. Сердце отпустило, и теперь я мог без проблем кричать, окликая Ксюшу. Но ответа на мои выкрики не последовало.

Честно говоря, меня это настроило на минорный лад. Но я упрямо брел по пробитой Ксюшей тропе, пока она не свернула влево, за холм. Метрах в сорока от меня тропа обрывалась. Я рванул туда изо всех сил и заметил лежащее в траве обнаженное тело.

Это была Ксюша, я рухнул возле нее на колени и сразу понял, что она жива. Ожегов на теле видно не было, но виднелись кровоподтеки на спине, на бедре и на правой руке, скорее всего от попадания камней, разогнанных ударной волной. Похоже, Ксюшу довольно сильно контузило, но она была в сознании, просто говорить ей было трудно.

Она что-то прошептала беззвучно и попробовала улыбнуться.

Через кусты проломился Бодрый, аккуратно поднял Ксюшу на руки и понес к кораблю. Я плелся следом, сам не понимая, рад я тому, что нашел Ксюшу, или убит ее плачевным состоянием.

Но на пляже Ксюша начала оживать, попросила опустить ее на песок и помочь сесть.

– Куртку хоть дайте, – произнесла она глухим сиплым голосом. – Просила же не пялиться на меня!

– Жить будет, – с усмешкой заключил Бодрый.

– Шарахнуло до звездочек в глазах. – Ксюша попробовала помотать головой, но поморщилась от боли. – Долговязый, это ты додумался, что мне реликт в одежду зашили?

– Ну, да, – ответил я.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Ксюша. – Догнали бы, метнули копье, и от меня бы один дым остался. От них, правда, тоже, но от этого не легче.

– Я взял под контроль платформу, – осторожно похвастался я.

– Ну ты даешь, барракуда тебя дери! – Ксюша закашлялась попыталась улыбнуться и ей это удалось. – Надо драпать, ребята. Похоже, девочки на базе в дурном расположении духа и можно от них ждать сюрпризов. А у нас батиплан из реликта.

– Барракуда его дери! – хором добавили мы с Бодрым.

Он снова взял Ксюшу на руки и вброд понес к «Толстозадому», а я повернулся, с наслаждением плюнул в сторону поднимающегося дымного столба и произнес:

– Хрен тебе а не Ксюша.

Это в любом случае была победа, вне всякой зависимости от того, что ждало нас дальше. На этот раз победа над тем, что мною самим считалось непобедимым.