Следующие несколько минут мой мозг активно пытался создать образ островитян, хозяев подземной базы. Картинки рисовались самые затейливые, то я представлял похитителей Ксюши людьми в легких оранжевых защитных костюмах со шлемами, хотя понятно, что это чушь, то строгими мужами в белоснежных облегающих комбинезонах. Но когда дверь основного модуля базы отворилась, и через нее по очереди выбрались шестеро аборигенов, я, честно говоря, челюсть отвесил от удивления.

Во-первых, слово «аборигены» подходило им не только по сути, но и по всему спектру возможных ассоциаций – кожа их была смуглой, хотя и не черной, черты лица имели заметные признаки негроидной расы, а из одежды на них можно было разглядеть только набедренные повязки из яркой пестрой ткани. Пятеро мужчин, одна женщина, причем сразу понятно, что именно она у них за командира. Ее упругая грудь оставалась неприкрытой, если не считать широкой полосы яркого ожерелья, бедра стягивала такая же, как у мужчин, набедренная повязка, а через плечо висел легкий довоенный пулемет «Сигма-Интеграл» под гильзовый боеприпас. Причем, было ей лет тридцать максимум, может быть даже меньше, телосложение она имела изящное и стройное, двигалась легко и пружинно, не смотря на ношу весом в шесть килограммов. На ее голове, поверх короткой прически из черных кучерявых волос, виднелась ассиметричная гарнитура, как у военных в старинных фильмах. Мужчины, наоборот, были довольно грузными и, на мой взгляд, неповоротливыми. Но больше всего меня поразило их оружие. Это были самые настоящие копья, с каменными, кажется, наконечниками и деревянными древками.

– Фига се… – протянул Чучундра.

– Это их мощные средства противодействия реликту? – добавила Чернуха. – Не дать ли нам очередь из бортового пулемета поверх голов? Возможно, тон ультиматума поменяется.

– Погоди! – остановил я ее. – Что-то тут не так.

– В смысле? – Тон Чернухи сделался удивленным.

– Они попросили нас не стрелять…

– Приказали нам не стрелять, – уточнил Чучундра.

– Не важно, – с уверенностью ответил я. – Женщина, которая вышла с нами на связь, была уверена в том, что говорит. И ты сама напомнила, что неуязвимой брони не бывает.

– Ну, я имела ввиду несколько иное, – призналась Чернуха. – Ну, что какую-то невиданную пушку выкатят, или что-то такое. Но не с копьями же на батиплан, и не с плевательницей столетней давности.

– Я бы все же не торопился стрелять. Чем мы рискуем? Подождем, как дальше будут развиваться события. Вдруг мы под прицелом, но даже не знаем об этом.

– Может, ты прав, – неожиданно поддержал меня Чучундра. – Запусти сканер, попробуем обнаружить луч их системы наведения.

Я выполнил его приказ, не отводя взгляд от монитора камер внешнего наблюдения.

Группа аборигенов приближалась. Мужчины, прижав древка копий к бедру и подняв наконечники, двигались впереди, женщина чуть сзади, расслабленно держа пулемет на ремне стволом вниз. У меня создавалось полное ощущение, что островитяне считали своим главным оружием именно деревянные копья, тогда как пулемет прихватили на всякий случай, или вообще исключительно для поднятия авторитета. Это было не просто странно, это было тревожно. Предчувствие много раз спасало мне жизнь, я привык ему доверять, а тут оно реально било тревогу.

– Чучундра, останови их! – не выдержав, крикнул я в микрофон. – Не дай еще больше приблизиться к батиплану!

За что я ценю Чучундру, как командира, так это за расторопность. Он и сам далеко не дурак, да к тому же способен моментально реагировать на вводные, не сам их обдумывая, а доверяя чутью и уму боевых товарищей. Так что он не стал задавать лишних вопросов, а включил наружный громкоговоритель и выдал на сносном английском:

– Стоять! Ближе не подходить!

Для убедительности я активировал бортовую пулеметную установку и взял группу аборигенов на прицел. Выдвинувшиеся стволы и достаточно уверенный тон Чучундры сделали свое дело – аборигены остановились.

С той дистанции, на которой они сейчас находились, копьем до нас не докинуть, и это представлялось мне очень важным, хотя даже ради спасения жизни я сам себе не смог бы объяснить, чем именно это важно. У них копья, у нас броня из реликта. Какую опасность они могли представлять?

Да, с точки зрения логики и бытового здравого смысла это казалось нелепым, но у меня, чуть ли ни в буквальном смысле едва кровь ни вскипала по мере приближения аборигенов. И даже когда они остановились, дискомфорт в организме не сильно уменьшился. А через пару секунд я понял, что меня на самом деле знобит, совершенно физиологически, как бывало от болезни, при значительном повышении температуры.

– Чучундра! У тебя есть датчик температуры обшивки? – спросил я, уже на осознанном уровне начиная подозревать, что происходит. – Прикажи аборигенам отойти назад! На двадцать, на тридцать метров назад!

Я ощутил, что поясница на уровне почек у меня огнем горит, и живот в районе мочевого пузыря, и в области сердца, и в легких, на уровне диафрагмы. Мне стало так дурно, что уже мало себя контролировал и почти не воспринимал происходящее.

В помещение стрелкового комплекса ворвалась Чернуха и, ничего не спрашивая, прыгнула в соседнее кресло, взяла управление пулеметом и шарахнула тремя короткими очередями поверх голов аборигенов. В ответ один из них метнул в нашу сторону копье. Я успел заметить, что в полете каменный наконечник раскалился до красна, и древко задымилось, оставляя отчетливый белый след. Снова грохнул наш пулемет, но я уже не видел, куда попало, меня изнутри ударило такой волной жара, что я вскрикнул и вырубился, изогнувшись дугой от боли.

Сколько я пробыл в забытье, трудно сказать. Но выходил я из него снова через боль. Точнее это уже не боль была, а скорее дискомфорт, неприятное жжение в пояснице и в груди. Словно кто-то там от души поорудовал мокрой тряпкой, вывалянной в песке. Я понял, что лежу на спине, на чем-то мягком, точно не на палубе стрелкового комплекса. Ветра не было, запахов джунглей и океана тоже. Воздух был чистым, свежим, насыщенным кислородом, но рафинированным.

Подняв веки, я обнаружил, что лежу голым в прозрачном саркофаге, а в метре от меня слева в таком же саркофаге лежит Бодрый. Оглядевшись, я понял, что помещение не является тем медицинским модулем, который мы с Чернухой нашли. Было довольно светло, но не так, чтобы выполнять какие-то работы, тем более медицинские, скорее это напоминало дежурное освещение. Вокруг располагались стойки с приборами и врачебным оборудованием, мерцали индикаторы, пульсировал какой-то жужжащий звук, словно сонная летняя муха билась о стекло в деревянном бараке, где я жил до прибытия Вершинского.

Из левой моей руки чуть ниже локтя торчал катетер, из которого прозрачная трубка куда-то уходила через стенку саркофага. Такие же трубки тянулись от двух катетеров у меня в животе. И ни одной живой души поблизости, если не считать Бодрого. Тот, кстати, выглядел несоизмеримо лучше, чем после нашего с Чернухой хирургического вмешательства, похоже, кто-то умелый поработал с повреждениями его черепа, голова уже не выглядела плоской, хотя отек на лице все еще был чудовищным.

Мысли подняться самостоятельно у меня не было. Останавливали и трубки, торчащие в трех местах из тела, и мысль о том, что придется разломать саркофаг, чтобы вылезти. Судя по состоянию Бодрого аборигены если и не были дружественными, то не собирались нас немедленно убить. Так что, в принципе, ситуация не требовала немедленного бегства и борьбы за жизнь.

Я пролежал так довольно долго, не меньше пяти минут, вдруг слева раздалось жужжание, трубка, ведущая в руку, напряглась от повышенного давления, и меня почти сразу потянуло в сон. Постепенно я погрузился в странное состояние, которое не было ни сном в полной мере, ни, тем более, потерей сознания, скорее очень глубокое расслабление, исключающее желание думать и шевелиться.

Сколько это длилось, непонятно, поскольку время в привычном его понимании, как скорость чередования событий, на некоторое время перестало существовать. Но затем я услышал густой женский голос, не тот, что говорил с нами в эфире. Я сначала вообще не понял ни слова, затем сообразил, что женщина говорит по-английски, затем попытался перевести, но без особого успеха – мысли путались. Лишь через несколько минут после того, как через трубку мне ввели тонизирующую инъекцию, способность соображать и анализировать вернулась ко мне в полной мере.

– Ты в порядке? – спросила женщина, наклонившись над саркофагом.

Она была одета во что-то зеленое, цвета хирургических комбинезонов, найденных нами, но точно не в набедренную повязку с обнаженной грудью.

Я прислушался к ощущениям, прежде, чем ответить на ее вопрос. Он, похоже, не был праздным или риторическим. Все неприятные ощущения в груди и в почках пропали, поэтому я с уверенностью ответил: «Да».

– Вы проявили агрессию, – продолжила женщина. – Мы просили вас не стрелять, вы открыли огонь, ранили одного из наших людей.

– Вы нас атаковали, – возразил я.

– Не вас, а реликт.

– В том числе и тот, что остался во мне? – озвучил я догадку, возникшую еще при первых признаках недомогания в стрелковом комплексе.

– Да. Мы не знали, что в тебе остался реликтовый ил.

– Ил? – уточнил я, подозревая, что мог наткнуться на языковый барьер.

– Ил, мелкая фракция, – разъяснила женщина. – Поначалу попавший в кровь реликт взаимодействует с телом на субатомном уровне. Но затем организм его отторгает, происходит конденсация реликта в частицы атомарного и суператомарного размера и он уже не может оставаться в теле, выходит с мочой и другими выделениями. Однако часть этой фракции, ила, как мы его называем, может задерживаться в организме до года и больше, никак не взаимодействуя с ним. Ты принимал реликт около года назад?

– Да. Несколько раз. Минимальную дозу.

– Минимальную?

– Ну, это если приложить реликт к надрезу и тут же отдернуть, чтобы не достигнуть дозы насыщения, как у Ксюши, которую вы похитили.

– Понятно. Доза насыщения. Интересный термин. Мы называем это состояние экзотическим циклом, а людей, пребывающих в этом цикле экзотами.

– То есть, их много? – задал я вопрос, который возникал у меня каждый раз при воспоминании о странном сне.

– К счастью, уже нет. Мы думали, их всех уничтожили или вылечили. Но прибыли вы, и одна из ваших женщин экзот. Мы ее изолировали.

От такого заявления я невольно подскочил и ударился головой о прозрачный свод саркофага.

– Что? Как вы сказали? Часть экзотов вылечили?

– Да. Тех, кто не долго сидел на реликте, кто не переродился полностью, сохранив хотя бы часть человеческого.

– Такое возможно? Можно выйти из экзотического цикла и не умереть?

– Да, конечно. Ваша женщина Ксения была экзотом не долго, около двух лет. Сейчас она находится на рекомбинации. Вывод из экзотического цикла достаточно длительная и болезненная процедура. Это усугубляется невозможностью давать обезболивающие препараты. Ей понадобится три дня на полную рекомбинацию, затем пара дней на физиологическое восстановление. И дальше несколько месяцев психологической реабилитации.

У меня сжалось сердце, но я взял себя в руки.

– С ней можно увидеться?

– Нет. Она находится в состоянии, близком к болевому шоку. Она ничего не воспринимает, и вам это зрелище не понравится.

– Все три дня в болевом шоке? – сглотнув, уточнил я.

– К сожалению, да. Это неизбежно в какой-то мере травмирует психику, поэтому и нужна психологическая реабилитация. К тому все люди, выйдя из экзотического цикла, остаются бесплодными. Тут мы ничего сделать не можем.

– Я считал невозможным и то, что вы можете. Вы очень осведомлены о реликте.

– Да. Мы потомки тех, кто одержал победу в войне с экзотами и…

Она произнесла второе слово, которое звучало по-английски как «Tuners», но я совершенно не понял, в каком контексте его можно перевести. Меня так сильно поразили ее слова, что такую мелочь я решил не уточнять.

Она посмотрела показания приборов и спросила:

– Ты не будешь проявлять агрессию?

– Что? – Я не был уверен, что понял ее правильно.

– Твои показатели в норме, реликтовый ил полностью удален из организма. Если ты не будешь проявлять агрессию, я открою саркофаг, сниму катетеры и освобожу тебя.

– Я не буду проявлять агрессию. Я хочу, чтобы вы вылечили Кению. Что с другими?

Она кивнула, подняла крышку саркофага и, брызнув каким-то спреем на места установки катетеров, удалила их, приклеив на места проколов куски полимерного заменителя кожи.

– Они тоже согласились не проявлять агрессию, – ответила она после паузы. Они на уровне жилых помещений. Вам придется принять важные решения, твои друзья сказали, что это возможно лишь коллегиально. Без тебя и без Ксении они ни о чем договариваться с нами не будут.

– Ясно. – Я поднялся и сел, стараясь не думать о своей наготе. – О каких решениях идет речь?

– Твоя одежда на столике.

Я скосил взгляд, и увидел свой мундир, явно выстиранный и выглаженный. Рядом лежал ремень и даже глубинный кинжал. Оставленное оружие, пусть и холодное, я воспринял как знак определенного доверия. Тоже неплохо.

Натянув штаны и рубашку, я сунул ноги в ботинки. Стало лучше. Все же мундир охотника обладал некой психологической магией, давая уверенность его обладателю и вселяя ужас в сердца врагов. Как минимум, некоторых. Но на аборигенов, надо признать, он нужного действия не оказал. Они, не задумываясь, вступили в схватку с охотниками и выиграли ее. Возможно потому, что вообще никогда не встречали нашего брата. Не было наших баз в Атлантике, и на побережье Америки тоже. О существовании охотников местные вообще могли не знать, все же не Метрополия с ее развитой системой средств массовой информации. Замкнутый анклав, судя по всему.

Интересно, что большинству людей в мире было известно о существовании охотников, но не было известно о существовании реликта, тогда как аборигены, наоборот, о реликте знали много, а об охотниках, мне кажется, ничего. Я подозревал, что эти аспекты как-то связаны, но пока не понимал как. Но один вывод напрашивался точно – аборигены в своей послевоенной, а может и довоенной, истории разительно отличались от других сообществ, с которыми мне довелось столкнуться или о которых у меня была хоть какая-то информация.

Пауза затянулась, и я, подумав, повторил свой вопрос:

– Вы говорили, нам придется принять важные решения. Можно узнать в какой области?

– Да. Речь идет о том, что мы не допустим присутствия реликта на нашем острове ни в каком виде. Вам придется либо покинуть нашу территорию, либо избавиться от всего, связанного с этой крайне опасной субстанцией.

Я удивленно вздернул брови и спросил:

– Но разве энергию для ваших лазерных батарей вы берете не от реликта?

Женщина замерла, чуть приоткрыв рот, и посмотрела на меня, как на безумца.

– На нашем острове нет и не будет реликта, пока мы контролируем эту территорию. Энергия, которую мы используем, имеет геотермальную природу. Еще до войны под фундаментом подземных укреплений базы были пробурены шахты до очень горячих зон коры, тепло которых мы используем для получения пара, который вращает турбины. Задача стояла именно исключить присутствие реликторов на острове, получать условно неисчерпаемую энергию без них. Альтернативой могла стать ядерная энергетика, развитая в начале двадцать первого века, но к моменту Великого Противостояния эти технологии были сначала вытеснены реликторной энергетикой, а затем утрачены.

Не смотря на докучающий мне языковой барьер, я жадно впитывал информацию, смысл которой удавалось понять. Уже было ясно, что мой странный сон не являлся бредом, что экзотов некогда было много, а реликт использовался повсеместно. Возможно и моя догадка по поводу истинных причин прошедшей войны имела под собой основание.

– Понятно. – Я кивнул. – Вы выдвинете четкие условия и дадите нам время на обсуждение и принятие решения?

– Да. Пять дней. Столько понадобится вашей Ксении на рекомбинацию и физиологическую реабилитацию. Больше мы вам дать не можем, хотя этому вашему другу, – она показала на Бодрого. – Понадобится больше времени, чтобы прийти в сознание. Придется вам принять решение без него.

– Он выживет?

– Да. Он в искусственной коме, его состояние стабильно, все функции восстановлены, осталось дождаться регенерации тканей и восстановления костей черепа.

– Спасибо, – от души поблагодарил я.

Женщина сняла хирургический комбинезон, оставшись в черном спортивном топике и черных облегающих шортах, и первой покинула помещение. Я поспешил за ней по коридору, освещенному не очень яркими, но явно электрическими, светильниками.

– Мы надеемся, что и вы нам поможете, – заявила она.

Я хмыкнул. Дело принимало интригующий оборот.