Ассистировать на операции кроме меня оказалось некому. Ксюше пришлось следить за работой генератора, поскольку он по непонятным причинам то и дело вырубался, после чего требовалась перезагрузка контроллера подачи топливной смеси в турбину. Чучундра ассистировать в операционной тоже не мог, он при виде крови терял сознание.

На самом деле, мне это тоже далось с немалым трудом. Мне дурно стало, еще когда мы с Чернухой только оделись в зеленые хирургические комбинезоны, надвинули на лица прозрачные щитки и раздели Бодрого, уложив его на операционный стол. Чернуха бросилась настраивать систему анестезии, а я просто стоял и пялился на изуродованное тело боевого товарища и на обломки ребер, торчащие из его грудины. Ксюша после падения не выглядела так. Ее было жалко, тогда как вид Бодрого вызывал чувства между ужасом и отвращением. Так что я отвел взгляд и большее старался на него не смотреть.

– Тут другой вид наркоза, – сообщила Чернуха. – Не такой, как был у Дохтера. Я не знаю, какую дозу давать на имеющийся вес тела.

– Операционного робота запусти! – посоветовал я. – Возможно, в его меню есть прямая отсылка к весу и связь с контроллером анестезии.

– Вот, дьявол! – выругалась Чернуха. – Да, ты прав!

Похоже, она очень нервничала и я не был уверен, что она в точности понимает, что делает. Да, она иногда ассистировала Дохтеру, но если сейчас не додумалась до такой простой штуки, как заглянуть в стартовое меню операционного робота, то чего от нее дальше ожидать?

Когда Чернуха подняла лицевой щиток, натянула на глаза маску с мониторами и наушниками, из-за чего уже не могла меня видеть и слышать, я вызвал Ксюшу, зная, что Чучундра тоже на связи.

– Чайка! – позвал я приглушенным шепотом.

– На связи.

– Я думаю, Бодрому надо давать реликт. Срочно. Чернуха в явном смятении, она угробит Бодрого. У него вся грудина разворочена, башка смята в блин, а Чернуха начала косячить еще на этапе анестезии.

– Давать как? – уточнила Ксюша. – Вернее сколько?

Вопрос был серьезным, и ответа у меня на него не было. Можно ввести минимальную дозу, она не даст Бодрому умереть, но ее не хватит на полную регенерацию из столь жуткого состояния. Если же дать дозу насыщения, с Бодрым произойдет то же самое, что произошло с Ксюшей в первую ночь. Но тогда с нами был Вершинский, он разрулил ситуацию жесткими методами, теперь же его с нами не было. К тому же, если дать дозу насыщения, Бодрый станет таким же, как Ксюша, не сможет вообще жить без реликта, и им с Ксюшей придется делить одну расческу на двоих. В общем, подумав, я решил, что о дозе насыщения речи идти не может. Все. Точка. Я сообщил свое мнение, Чучундра и Ксюша меня поддержали. Причем, я понимал, причины у них были разные. Чучундра боялся, что мы не справимся с Бодрым, когда его разнесет так же, как Ксюшу в первую ночь, а Ксюша не хотела делиться жизненно важным для нее ресурсом. Потому что она-то, с ее неуязвимостью, бояться Бодрого не могла.

Впрочем, подумав, я понял, что причины бояться Бодрого у Ксюши тоже имелись. Они станут равны, и их битва может продолжаться, пока кто-то из них первым не выйдет из периода. Первой точно выйдет Ксюша, так как она принимала дозу несколько дней назад, и новую принять не сможет, пока период не кончится. Бодрый точно дольше продержится, и как только Ксюша размякнет, он ей без затей башку оторвет. А справившись с ней, перебьет нас всех. Тут уж без вариантов, тема проверенная. Если бы Вершинский, зная, как действует доза насыщения при выходе из состояний, несовместимых с жизнью, не запер бы заранее Ксюшу в колодце с мощной решеткой, нам бы всем пришел конец в ту жуткую лунную ночь.

Конечно, мы Бодрого тоже могли запереть, но не факт, что двери его удержат, и не факт, что он успокоится после второго или третьего периода. При этом он каждый раз будет умирать, как это было с Ксюшей, периоды поначалу будут очень короткими, и реликта уйдет до фига.

В общем, вариант с дозой насыщения следовало отбросить не по одной причине, а по нескольким. Не имел это вариант смысла, никого бы не спас, скорее напротив. Бодрый, скорее всего, всех нас перебьет, включая Ксюшу, когда у нее период закончится и, не имея возможности выковырять расческу из наруча, сдохнет сам по истечении очередного периода. Это не выход. Путь в никуда.

Я поделился соображениями в эфире, и в это момент меня окликнула Чернуха.

– Ты был прав! – сообщила она, словно в ответ на мои мысли, но оказалось, что она о другом. – Тут анестезия выставляется в килограммах. Сколько весит Бодрый?

– Ставь восемьдесят пять килограммов, – прикинул я.

Чернуха снова натянула на голову хирургическую маску с мониторами и принялась жестами отдавать управляющие команды, а я вернулся в эфир, заключив:

– Надо давать минимальную дозу.

– Это тоже бессмысленно, – уверенно заявила Ксюша. – Минимальная доза не выведет его из предсмертного состояния, и ее надо будет давать и давать, пока не возникнет возможность эвакуации или прибытия квалифицированных врачей.

– А вот об этом я не подумал! – признался я.

– О чем?

– О том, что можно не Бодрого эвакуировать, а врачей к нам доставить. Реликт пока отменяется. Пусть Чернуха попробует сделать, что сможет. Минимальную дозу дадим Бодрому только в случае, если он конкретно откинет копыта. В качестве меры реанимации и стабилизации состояния. Чучундра, выходи на связь с Хаем. Сообщи ситуацию.

– Он наверняка велит дать реликт, – прикинула Ксюша.

– Вряд ли, – возразил я. – Он не любитель этого метода. Но если скажет, объясните ему, почему в нашей ситуации это никого не спасет. Пусть присылает врачей.

– Как? – удивился Чучундра.

– Десантом, с баллистика.

– А донные платформы? Их же тут до фига!

– У нас четыре ракетных ружья с функциями поражения воздушных целей, – ответил я. – Мы уже сбивали из них ракеты на траектории. Причем, из одного ружья. Если же снарядить все четыре, мы сможем прикрыть десант.

– Сомнительно, – вставила свое мнение Ксюша. – Если платформ поблизости больше четырех, а их тут точно больше, у нас не хватит огня.

Я задумался. Формально она была права, но я не верил, что нет никакой возможности высадить десант. И тут меня осенило.

– Ложные цели! – воскликнул я.

– Что? – хором переспросили Ксюша с Чучундрой.

– Смотрите. Надо сбросить с десяток десантных контейнеров, но лишь один выкрасить в яркий цвет, чтобы мы знали, в каком из них люди. Платформы не видят глазами, и цвет не различат. Они не будут знать, в каком контейнере люди, и вынуждены будут стрелять по всем. А мы будем прикрывать только один контейнер.

– Чушь! – уверенно заявил Чучундра. – Как ты поймешь, в какой контейнер пущена ракета, чтобы ее сбить?

Тут он был прав. Хрен разберешь, в какой из контейнеров какая из ракет нацелена.

– Я готова! – сообщила Чернуха, и мне пришлось выйти из эфира. – Надо подключать Бодрого ко всем системам.

В системах я не разбирался нисколько, поэтому Чернухе пришлось снять шлем и выполнить большую часть работы – загнать в горло Бодрому трубку для искусственной вентиляции легких, проткнуть вену и закрепить на игле катетер для введения препаратов, нацепить датчики мониторов, контролирующих пульс, дыхание, давление и ряд других параметров, которым я не знал названий.

– Будешь считать впитывающие салфетки, – сообщила мне Чернуха. – Сколько подал, столько же должно вернуться обратно. чтобы я не забыла окровавленный кусок пленки в грудной полости.

Чернуха поставила на груди Бодрого лазерную метку, где делать разрез, и я закрыл глаза, чтобы не видеть, как робот полоснет по его груди скальпелем. Раздалось шипение, запахло жженой плотью.

– Салфетку давай! Не зевать! И два зажима!

Обычно лазерный скальпель оставляет разрез, который не кровит, так как по ходу режущего луча коагулирует мелкие сосуды. Но с крупными, видимо, такой фокус не работал, и кровотечение все же открылось.

Я принялся подавать салфетки и зажимы, затем принимал окровавленные куски пористой полимерной пленки, снова их считал и кидал в жерло утилизатора. Чернуха орудовала иногда манипуляторами робота, иногда прямо руками в перчатках, внутри грудной полости, и мне страшно было даже представить, как оно все там выглядит. Иногда Чернуха просила очередной зажим, чтобы остановить кровотечение из крупных сосудов, иногда жуткого вида кусачки, видимо, чтобы купировать острые края обломившихся костей. Время от времени раздавалось шипение импульсного коагулятора. Наконец Чернуха начала склеивать биогелем и сшивать ткани, слой за слоем, и все это заняло у нас точно не меньше часа, к исходу которого я сам уже был на грани потери сознания.

– Как он? – спросил я, все же подняв взгляд на залитое кровью тело.

– Ребра мне удалось вынуть из легких и сложить и склеить так, чтобы срастались. Места заметных внутренних кровотечений я тоже проклеила гелем, где нашла. Ткани сшила, как получилось, но это не важно. До косметической точности там далеко, но это и не девичья грудь. Захочет, потом пластику сделает. Если выживет.

– Есть шансы?

– Не знаю, – ответила Чернуха, снимая хирургическую маску. – Если выйдет из наркоза, шансы появятся. Но у нас нет крови для переливания, только физраствор из нашего медицинского запаса и немного плазмы. Тут я ничего не нашла в консервации. Препаратов много, но только химия. Биологических нет. Дальше надо смотреть, как будет развиваться отек грудины, начнется или нет воспаление. Если начнется, будем купировать антибиотиками.

– А что с головой? Выглядит она фигово.

– Не знаю, – призналась Чернуха. – Даже трогать боюсь.

– Но если там кости смяло, их же так нельзя оставлять в таком виде.

– Трогать еще опаснее. Возможно, ничего там не смяло, это из-за отека так выглядит.

В медицине Чернуха разбиралась точно лучше, чем я, и мы решили аккуратно сгрузить Бодрого с операционного стола на каталку, перевезли в медицинский блок и переложили на кровать. Пока везли, дыхание у него остановилось, пришлось спешить, но мы, добравшись до места, подключили Бодрого к аппарату искусственной вентиляции, и остановки сердца не произошло.

Вышел на связь Чучундра и сообщил, что связался с Вершинским, обрисовал ситуацию, тот разрешил применять реликт, но лишь в минимальной дозе и в случае остановки сердца. Он знал опасность дозы насыщения для всех нас, включая самого Бодрого, так что не пришлось ничего объяснять. Насчет десанта он толком не ответил, велел смотреть за развитием состояния Бодрого.

Оставалось уповать на удачу, но в расчетное время, согласно таблице, выданной модулем анестезии, Бодрый не очнулся, хотя наркоз действовать перестал.

– Возможно, он в коме, – предположила Чернуха. – Тут есть томограф, и хорошая изотопка, лучше, чем у нас была снятая с корабля, но я в показаниях этих приборов не разбираюсь. Я сделала все, что могла.

Я поделился с Чернухой выводами проведенного эфирного совещания, мол, мы решили дозу насыщения Бодрому не давать ввиду очевидной бессмысленности и опасности этой затеи, а минимальную дать только в случае остановки сердца.

– Это тоже бессмысленно, – с грустью произнесла Чернуха. – Если он сам не справится, реликт в малых дохах ему не поможет. Нейрохирург бы помог, возможно, но его сюда не доставить, платформы уничтожат ракетами любой десантный контейнер.

Помочь Бодрому мы больше ничем не могли. Пришлось перепоручить заботу о нем вычислителю медицинского блока, который обеспечивал работу всех систем жизнеобеспечения, включая внутривенное питание глюкозой и удаление отходов жизнедеятельности.

Выглядел Бодрый настолько плохо, что я был уверен – не доживет до утра. Но делиться этими прогнозами с Чернухой я не стал. Мы с ней стянули хирургические комбинезоны, кинули их в утилизатор, натянули униформу, после чего поднялись наверх через систему стальных трапов и коридоров, выбравшись через стальную дверь метрах в ста к западу от пирса.

Тут напористый океанский ветер шумел буйной растительностью, начинавшейся сразу, как кончались монолитные, похожие на скалу, сооружения базы. По всей окружности бухты тянулся широкий песчаный пляж, ограниченный стеной тропических джунглей.

Я так близко к экватору никогда не бывал, и мне тут все было в диковинку – и небесно голубой цвет воды, и пальмы по краю пляжа, и широколистные, похожие на фикусы, деревья джунглей, и удивительное тепло, струящееся ото всюду, такое же пронизывающее, как зимний холод в Крыму. Оно и от ветра струилось, это тепло, и от неба, и от земли.

В сотне метров к востоку, с ружьем у ноги, стоял на возвышении Чучундра, не отводя глаз от прицела.

Я сел на самый край площадки из строительного композита, дальше на запад тянулись лишь непроходимые джунгли, а Чернуха пристроилась рядом, прижалась ко мне крепко-крепко и заплакала. Я растерялся и, не зная, что сказать, принялся молча гладить ее по волосам.

– Поцелуй меня, – попросила она.

Меня не надо было упрашивать, на самом деле и я ощущал необходимость слиться с ней в поцелуе. Мы впились друг в друга губами с такой страстью, словно, распалив ее, могли выжечь в себе зарождающееся отчаяние. Надо признать, что действительно стало легче. Но тут на связь вышла Ксюша.

– Я поняла, почему турбинный генератор периодически останавливается, – сообщила она. – На базе есть еще какой-то источник электропитания, а турбогенератор, похоже, играет лишь вспомогательную функцию, его можно было вообще не запускать. Тут на щите есть система рубильников, ими можно подать питание с основного источника в общую сеть, не включая генератор. Когда он работает, в сеть идет слишком много энергии, и автомат подачи водорода стопорит турбину, чтобы избежать перегрузки.

– Что за источник? – спросил Чучундра, не скрывая удивления. – Солянка?

– В тропиках возможно, солнце тут светит будь здоров, – прикинула Ксюша, но в ее голосе не прозвучало особой уверенности.

– Есть сомнения? – уточнил Чучундра.

– Да. Для соляной станции нужны солнечные концентраторы из зеркал большой площади. Их тут особо негде разместить. База обстреливалась ракетами донных платформ, это очевидно, от наземных построек остались одни лишь фундаменты. Солянку не спрячешь под землю, ей солнце нужно.

– Интересно. Есть соображения? – осторожно спросил Чучундра.

У меня чаще забилось сердце от возникшего подозрения.

– Реликторы! – передал я в эфир. – Возможно, база питается от таких же реликторов, каким оснащен «Толстозадый». Тогда понятно, почему в бухту не пробираются земноводные. Наша ультразвуковая пушка лупит, пока есть энергия, а реликторы вытаскивают энергию из квантового мира, подобно ядерному реактору, превращающему массу квантового масштаба в энергию, доступную нам. Если на базе стоят реликторы, то тут есть и оружие, способное питаться от электричества.

– Ультразвук? – удивленным тоном спросил Чучундра. – Но от него мало толку на воздухе!

Я вспомнил шипение под лазерным скальпелем и запах горелой плоти в операционной.

– Нет, это не ультразвук, – заявил я в полной уверенности. – Скорее всего база защищена автоматическими лазерными пушками.

Мне никто не ответил. Похоже, я всех ошарашил таким предположением. Но в этом определенно была логика. Лазеру не нужны снаряды, лазер может работать от одного лишь электротока, а уж его реликтор способен выработать огромное количество, это мы знали по личному опыту. Если создать батарею лазерных пушек, написать под них боевой профиль, они смогут держать оборону бухты сколько угодно долго, под натиском любого количества земноводных тварей. Наверняка ниже уровня воды были установлены и ультразвуковые орудия, способные автоматически наводиться на радарные метки в случае прорыва стены торпедами. Еще скорее сама стена была защищена установленными под водой ультразвуковыми пушками, что и обеспечивало ее целостность.

Но если так, на базе мог найтись и другой реликт. Вряд ли в виде расчесок, но из него могли быть выполнены какие-то детали ракетных установок, чтобы избежать износа, или какие-то элементы бронирования.

– Это лишь предположения, – осадил меня Чучундра.

– Возможно, Долговязый прав, – поддержала меня Ксюша. – Иначе откуда идет электричество на рубильники, да еще в таком количестве, что турбину вырубает?

– Если Долговязый прав, мы найдем пушки, – прикинула Чернуха. – Очень сомнительно, что реликторы тут стоят, а электрического оружия нет. К тому, же, насколько я понимаю, биотехи за нами в бухту не сунулись. Возможно, платформы по опыту знают, что направлять сюда тварей бессмысленно.

– Да, я смотрю на монитор прицела уже больше часа, – согласился Чучундра. – Ни одна земноводная тварь не решилась пробраться через джунгли и достать нас на берегу бухты. Это странно. С другой стороны, по базе точно долбили биотехнологическими ракетами. Если Долговязый прав, и бухта защищена лазерными батареями, почему они с воздуха не прикрывают?

Вдруг меня такая мысль осенила, что я аж вскочил на ноги и, подав руку Чернухе, потянул ее за собой к ближайшему фундаменту разрушенного здания. Некогда наземная инфраструкутра была обширной, простиралась от пирсовой зоны на запад, но теперь от нее, в буквальном смысле, остались только ровные светлые линии композитных фундаментов. Но если их разрушили ракеты платформ, то где же тогда груды обломков от развалившихся стен? Их должно было разметать взрывами по всей территории базы, но площадки были чистыми. Это могло означать лишь одно – ракеты не били по заброшенной базе, как мы подумали изначально, окинув местность лишь беглым взглядом, а все наоборот, обломки убрали люди, еще до того, как покинули базу. Они тут прибрались после атаки, наладили оборону, и база еще какое-то время функционировала, потом ее спокойно законсервировали, и лишь после этого покинули.

Едва справляясь с охватившими меня чувствами, я принялся излагать свои соображения в эфире.

– База наверняка прикрыта с воздуха, – закончил я. – И если все обстоит подобным образом, это может спасти Бодрого.

– Как проверить? – спросил Чучундра. – Без проверки риск колоссальный. Сбросят десант с врачами, а окажется, что автоматическая оборона базы не более, чем наши выдумки. Земноводные бы сунулись в бухту, сразу бы стало понятно, откроет по ним огонь твоя гипотетическая батарея, или нет.

Но я знал, как проверить свою гипотезу и без вторжения земноводных. Более того, я считал, что земноводные проблему бы не решили, так как удар батареи по наземным, надводным или подводным целям не означал бы гарантии прикрытия с воздуха. Нам же важно было проверить именно способность батареи валить биотехнологические ракеты, выпущенные платформами по воздушным целям, вроде десантного контейнера.

– Погоди, – ответил я. – У меня есть одна идея, надо обмозговать.