Чернухе нельзя было спать, пока мы двигались в океане, так что ей приходилось колоть стимулятор дозу за дозой, чтобы нормально соображать и вести батиплан сложным противоторпедным маневром. Мы же с Ксюшей еще пару раз сменили вахту в стрелковом комплексе. И хотя иногда казалось, что Чернуха загодя способна обойти любую опасность, не вынуждая нас ввязываться в бой, это было не так.

Когда я, сменив Ксюшу, пристегнулся к креслу стрелкового комплекса, все шло как обычно. Но через час ситуация сложилась так, что при очередном повороте Чернуха оставила торпеды с фланга, но при этом прямым курсом перла на минное поле. Если же отказаться от поворота, по курсу оказывались торпеды, и в другую сторону поворачивать тоже было нельзя, потому что оттуда напирали твари. Я понял, что придется стрелять. По известным ему формулам Бодрый высчитал, что в таких ситуациях всегда лучше пробиваться через минное поле, так как одной или двумя тяжелыми турбинными ракетами, угодив ими в минное поле, можно с гарантией вызвать масштабную вторичную детонацию, тогда как торпеды надо выцеливать и уничтожать по одной, на что уходило непозволительно много времени. В океане было много места, по сравнению с морем. С одной стороны это нам давало широкие возможности для маневра, с другой и торпеды пользовались необъятностью океанских просторов, чтобы держаться друг от друга на безопасных при взрыве дистанциях.

Вообще в океане тактика оказалась совершенно иной. Неожиданно иной. И твари другие, с непривычными для нас особенностями, и места больше, и глубины совершенно другие, позволяющие нам активно менять эшелоны, чего в Черном море делать мы не могли, так как там если на прямоточнике нырнешь в сероводородный слой, катализаторы сразу накроются. В этом были свои достоинства, свои недостатки, но все оказалось не так, как мы себе представляли.

Тяжелые турбинные ракеты надо было беречь, так как ввиду размера они занимали много места, их негде было разместить в большом количестве. Но именно они позволяли с огромной эффективностью пробивать проходы в минных полях, не рискуя самим оказаться в зоне поражения многотонных мин. Дело в том, что легкие ракеты имели не очень большой радиус действия, потому что в них не запихнешь много топлива. Ими можно было долбить только по краю минного поля, а если подойти ближе, чтобы шарахнуть внутрь и вызвать вторичные детонации, ближние мины нам самим армагедон бы устроили. Турбинные ракеты били далеко и очень далеко, так как использовали критически забитые водородные ячейки, на гране детонации, для работы реактивных турбин. Такими снарядами, не подходя на опасную дистанцию до минного поля, я мог стрелять в самую глубину, но это требовало сноровки в управлении.

Дело в том, что турбинная ракета не маленькая, размером примерно с боевого пловца, а потому твари воспринимали эти снаряды именно как боевых пловцов в жестких скафандрах с мощными водометами. Конечно, многотонной мине жалко взрываться ради одного боевого пловца, поэтому мощные твари океанских классов, вроде «Берт», способных наедать до тридцати тонн нитрожира, и еще более массивные «Анны», реагировали на подобные цели вяло, взрываясь только при явной опасности разминирования. Чтобы эту опасность снизить, массивные океанские мины имели в своем распоряжении ту же силу, что и платформы – целую армию биотехов ближнего обслуживающегося класса, похожих на крупных кальмаров. Каждая из этих тварей, а их при каждой мине было не менее сотни, выполняла множество функций, включая кормление особенно массивных «Анн», не способных самостоятельно добывать нужное количество пищи. Но, кроме всего, каждый биотех обслуживающего класса нес в брюхе до шести килограммов нитрожира, что позволяло им не только вступать в схватку с боевыми пловцами, но и останавливать глубинные бомбы, не давая снарядам достичь охраняемой мины.

Поэтому, выпуская турбинную ракету, мне нужно было не просто навести ее на цель, а гнать по траектории, на которой возможность перехвата сводится к минимуму. Это было не так просто, ведь при каждой мине было по сотне «кальмаров», и они, в случае надобности, еще и приходили на помощь друг другу. Фактически, единственным способом загнать турбинную ракету вглубь минного поля была одновременная работа по управлению ракетой и по прикрытию ее другими огневыми средствами. Ультразвук для этого, к сожалению, не годился, так как позволял бить лишь на пару километров, а это ни о чем, когда твоим противником являются мины с десятками тонн нитрожира. Крайние еще можно поразить, без риска потерять все камеры, датчики и лопатки турбин, но до поддержке ракеты, несущейся в глубине скопления тварей не могло быть речи. Малокалиберные ракеты кассетного заряжания не годились тоже – дальность мала и взрывами можно самим себе навредить. Выходило, что лишь гарпунная пушка позволяла мне выполнить столь сложную огневую задачу.

В общем, чтобы обеспечить «Толстозадому» прорыв сквозь минное поле, мне пришлось сначала выпустить троечку гарпунов заведомо между двумя ближайшими минами, не целя ни в одну из них, затем отключить их от ручки управления, пусть несутся, затем выпустить турбинную ракету, и отсчитав по таймеру три секунды, пустить еще пяток гарпунов, но не со своего пульта, а с Ксюшиного, так как я не мог отключить турбинную ракету от своей ручки. На скорости в сто пятьдесят узлов, на которой мчались мои снаряды, дистанция между ними составляла чуть более двухсот метров. Но и это было не все. Пока они преодолеют почти два километра до начала минного заграждения, пройдет около двадцати секунд, что позволит «кальмарам» сразу и заранее выйти на перехват. Чтобы этого не допустить, я взял контроль над ультразвуковой пушкой и, стоило «кальмарам» выдвинуться, шарахнул по ним боевым лучом, выкосив сразу более полусотни юрких тварей. Дождавшись, когда индикатор заряда снова замерцает изумрудным цветом, я долбанул ультразвуком по ближайшей мине, разорвав ей жабы и, заодно, прикончив еще почти сотню суетившихся вокруг нее «кальмаров».

С учетом того, что расстояние между столь массивными тварями составляло более двух километров, убив одну мину, я обеспечил нам коридор не меньше четырех километров, что вполне достаточно для прорыва. Главное – дальше прорубить так же.

В глубине минного поля моей ракете продвигаться было сложнее, там «кальмаров» было больше, но они были очень медлительны, не могли атаковать ни с тыла, ни с флангов, а могли лишь выставлять заграждения из собственных тел. Заряд нитрожира был у них совсем скромный, рассчитанный на уничтожение глубинной бомбы или боевого пловца, а чтобы поразить турбинную ракету, им нужно было взорваться в непосредственной близости, чему мешали мчащиеся перед ракетой гарпуны с широкими отточенными наконечниками. Они рубили податливую плоть мелких тварей с такой легкостью, что ни на малость не отклонялись от заданной траектории, оставляя позади куски щупалец и кипящие полосы нитрожира, похожие на капли белой краски в воде.

Иногда некоторые «кальмары» все же успевали взорваться, пытаясь уничтожить гарпуны, но это мало действовало, по большей части, в гарпунах нечему было ломаться – титановое древко со стальным наконечником, заполненное химической топливной смесью.

В глубине минного поля группа моих снарядов преодолела расстояние до следующей мины, но она тоже не посчитала приближающуюся цель достойной внимания, не взорвалась. Это была «Анна» с зарядом почти в сотню тонн. Она висела в воде, похожая на огромного кита, привязанного за хвост якорным жгутиком, или на древний стратостат, только не серебристого, а черно-зеленого цвета. Широкие лезвия вскрыли ее полость с ниторожиром, и взорваться она уже не могла, лишь бессильно дергалась, но и гарпуны в гигантской туше застряли, так что мне пришлось пустить ракету в обход, описав дугу, чтобы летящие позади гарпуны обогнали ее и вырвались в арьергард. После маневра она продолжала рваться вперед белой спицей, в коконе создаваемого ею пара, а перед ней, еще более тонкими иглами, неслись уцелевшие гарпуны.

– Протиснемся? – с напряжением в голосе спросила у меня Чернуха по общей связи.

– Не дрейфь, – ответил я. – Жми посередине, на максимальном удалении от мин.

– Там «Анны». Сотни тонн взрывчатки.

– Думаешь, я не знаю? Но если пойдем в обход, нас торпеды точно зажмут. Не хватит нам времени для маневра.

«Толстозадый» промчался между двумя «Бертами» внешнего края минного поля. В сравнении с китообразными «Аннами» они казались не такими уж грозными, хотя в море такую встретишь, не долго и в штаны наложить. Но даже если бы они взорвались, до них было слишком уж далеко, чтобы причинить вред батиплану с броней из реликта.

Между тем торпеды, угрожавшие нам с правого фланга, точнее управлявшая ими донная платформа, разгадала суть нашего маневра и направила все силы прямо сквозь минное поле нам на перехват.

– Чайка на связь! – заорал я в микрофон гарнитуры, понимая, что одному мне не справиться.

– Чего орешь? – раздался в ответ заспанный Ксюшин голос.

– Ты нужна в стрелковом комплексе. Срочно.

Долго ждать не пришлось. Ксюша запрыгнула в свое кресло и, быстро оценив обстановку, взяла на себя управление малокалиберными ракетами кассетного заряжания.

– Чернуха, разбуди Бодрого и Чучундру! – велела она по общей связи. – Бодрого в арсенал, менять отстрелянные кассеты, Чучундру за огневой пульт, будет бить ультразвуком и за акустика.

– Бодрый бы лучше справился за пультом, – ляпнул я.

– Зато Чучундра кассету от палубы не оторвет, – отрезала Ксюша.

Тут она была права, не поспоришь, но и без акустика я воевать не хотел.

– У нас в бункере по пять кассет гарпунов и ракет, – прикинул я. – Когда израсходуем, он и перезарядит.

– Пожалуй, – спокойным голосом согласилась Ксюша и дала Бодрому отбой. – Беру правый фланг. Держи коридор по курсу.

– Принял! – ответил я.

– Я не могу гнать на полной скорости! – сообщила Чернуха. – Вмажемся во что-нибудь. Мин слишком много.

Она была права, скорость было необходимо сбрасывать, иначе нам не хватало времени на принятие решений и согласование действий. За десять секунд мы отмахивали почти километр, тут и парой слов не успеть переброситься.

Но стоило Чернухе скинуть ход до девяноста узлов, началось то, чего я больше всего боялся. Пользуясь тем, что мы находились в широком промежутке между «Бертами» и подыхающей «Анной», и тем, что мы сбросили ход, торпеды с правого фланга ринулись нам на перерез. Ксюша тут же шарахнула по ним ракетами кассетного заряжания, но это помогло мало – тварей было очень уж много.

Волна изумрудных точек сплошным валом приближалась к нам с правого борта, а другие торпеды, пользуясь снижением нашего хода, стали концентрироваться точно по курсу, постепенно все глубже заходя в пределы минного поля.

И тут Чучундра, умница, выкрикнул:

– «Эшелон 1000»!

У меня в животе защекотало, так резко Чернуха завела батиплан в крутое пике, оставляя большинство тварей на доступных им глубинах. Глубже опуститься они не могли. Я бросил взгляд на монитор – он показывал медленное, но неуклонное увеличение дистанции и до мин. Они тоже оставались выше.

– Тут максимальная глубина три тысячи шестьсот метров, – сообщил Бодрый. – У дна мин нет, они все выше отметки в две тысячи. Чернуха, ныряй поглубже и тарань жгутики!

Нет, все же акустик – важная роль в судовом расписании. Особенно хороший и опытный. Это единственный человек, способный воспринимать картину боя целиком, а не в узком масштабе в конкретном секторе прицеливания. Ну, еще командир, но у командира меньше данных со средств обнаружения и контроля, а акустик – это почти стрелок, но не связанный необходимостью вести огонь по конкретным целям.

В общем, мысль была очень дельной. Такие огромные туши, как «Анны» и «Берты» физически не способны быстро сматывать или разматывать якорный жгутик, а значит, менять глубину. При этом на глубине больше двух с половиной километров им попросту нечего делать, только если прятаться от радара, поскольку мины были предназначены для поражения довоенных боевых субмарин, а они не ныряли на такие глубины.

Конечно, таранить жгутики – дикость, но и стрелять по ним неудобно, так как радар засекал только заводские метки, то есть, самих биотехов, а они все были намного выше нас. Жгутики же тонкие, сонар их засекает, но по нему не так просто навести гарпунную пушку, там цель толщиной с руку. Но все же это было лучше, чем таранить корпусом, о чем я и сообщил по общей связи.

– Пробуй, – ответила Чернуха. – Но будешь мазилой, пойду на таран.

Это меня уело. Я попросил Ксюшу поменяться местами, чтобы она продолжила контролировать турбинную ракету, все еще мчащуюся на эшелоне основного размещения мин, а мне хотелось доказать Чернухе, что я не мазила. Заняв Ксюшино место и перещелкнув сонар на приемлемое разрешение, при котором не страдала дальность обнаружения, я слился с рукоятью управления гарпунной пушкой.

Через пятнадцать секунд Чернуха начала выводить батиплан из пике и выровняла его на курс параллельно дну. Глубинные торпеды последовать за нами не могли, а сверхглубинных поблизости не было, но у меня все равно сердце стучало так, что отдавалось в горле. Я боялся мин. Боялся, что одна из «Берт» может спрятаться в скальной щели и рвануть у нас под днищем. Я уже несколько раз нарывался на такой прием биотехов, они к нему были склонны.

Наконец, нервы у меня не выдержали.

– Бей ракетами в дно перед нами, – сказал я Ксюше. – На километр, на полтора.

– Мин боишься? – уточнила она.

– Боюсь, – честно ответил я.

– Перезаряжаться устанем.

– Это лучше, чем получить удар «Бертой» в днище.

– А турбинная ракета? Ей как управлять? Или бросить?

Бросать ее было жалко, поэтому я ничего не ответил. Наведя пушку по сонару, я долбанул тремя гарпунами, и попал – радарная метка мины начала показывать потерю глубины. Тварь, не имея балластных полостей для контроля плавучести, теперь поднималась к поверхности океана, где от нее не будет ни малейшего проку. Со временем, конечно, она отрастит новый захват на жгутике, снова уцепится им за дно и восстановит боеспособность, но это будет через недельку не раньше, если брать в расчет известную скорость регенерации биотехов.

Мое точное попадание избавило Чернуху от еще большего сброса скорости, потому что даже на среднем ходу невозможно маневрировать столь точно, чтобы таранить мышечные тросы мин, уцепившиеся за грунт. Воодушевленный успехом, я принялся колотить во все стороны. Мины с разорванными жгутиками начинали всплывать, уже не в силах причинить нам какой-то вред.

– Долговязый, ракета! – напомнил мне Бодрый.

Ну, как напомнил? Я о ней и не забывал, она мчалась через минное поле, то и дело вздрагивая от близких взрывов «кальмаров», но когда мы начали маневрировать, мне стало немного не до нее – надо было срубать жгутики мин, это было важнее. Но Бодрый, как всегда, был прав – нельзя впустую тратить столь ценный боеприпас, как турбинная ракета.

Я бросил взгляд на Ксюшу, она все поняла без слов и, описав ракетой широкую дугу, прямым попаданием угодила в огромную «Анну», выросшую почти на дальней границе минного поля.

Да сонаре полыхнуло, затем еще и еще. Взрывы мин с массой в сто и более тонн нитрожира оказались столь мощными, что дисплей сонара полностью засвечивался на пару секунд, не давая мне прицелиться. Хорошо, вторичная детонация, вызванная попаданием Ксюши, была от нас, если по прямой, дальше пяти километров. Зато она на своем эшелоне вычистила все от глубинных торпед – подвижных меток вообще не осталось, а тяжелых мин взорвалось не меньше десятка. Это был не слабый успех.

Разделавшись с турбинной ракетой и узрев дело рук своих, Ксюша наконец смогла пробивать нам путь снарядами малого калибра. За пару минут она опустошила почти весь боезапас и попросила Бодрого докинуть кассеты в бункер из арсенала. Судя по показаниям радара нам оставалось преодолеть меньше четверти минного поля.

Чтобы компенсировать засветки сонара, я вывел на монитор ходовую синтетическую проекцию, она в гораздо большей степени отражала происходящее снаружи, так как бортовой вычислитель формировал ее, собирая данные от множества датчиков, включая лобовые камеры. Наводить по ней орудия было немыслимо, поскольку масштаб изображения не соответствовал ни одной из прицельных сеток, но она для этого и не была приспособлена, являясь инструментом ориентирования пилота, а не стрелка.

Картинка была завораживающей. Мы словно мчались через лес, состоящий из якорных жгутиков, между которыми было от пятисот метров до километра. На каждом эшелоне мины располагались намного реже, но лишь потому, что находились не на одной глубине, а на разных. Жгутики же было понатыканы гуще, чем я ожидал.

Если возникала возможность срубить одно из таких волокон, не сильно закладывая виражи, Чернуха ее не упускала, лишая очередную мину всякой возможности маневрировать и выполнять боевую задачу.

Внезапно лес жгутиков поредел. Точнее я не смог разглядеть ни одного на дистанции более километра, и подумал было, что минное поле закончилось, но уже через миг осознал, что это не так. Жгутиков не было потому, что несколько мин смотали их и находились у самого дна, чего я больше всего боялся.

Ксюша среагировала раньше, чем я успел выкрикнуть, шарахнула ракетами вдаль, вызвав вторичные детонации на гораздо большей дистанции, чем если бы мины подпустили нас и взорвались. Но все равно это было чуть более полутора километров – очень мало для столь внушительного калибра.

Такое расстояние ударная волна преодолевает под водой за секунду, и несжимаемая жидкость, без потерь передавая энергию взрыва, шарахнула так, что снесла кокон из пара, позволявший нам двигаться, почти без сопротивления, со скоростью более ста пятидесяти километров в час. И на всей этой скорости мы врубились носом в воду.

Не сказать, что это было равносильно удару носом в куб из строительного композита, но сознание я все же потерял, когда противоперегрузочные ремни впились мне в ребра. Очнулся через пару секунд, глянул на монитор, но сонар не подавал признаков жизни, возможно, накрылся датчик. Зато радар работал исправно, показывая, как стягиваются к нам у самого дна торпеды сверхглубинного класса. Но они были очень далеко. Те, что ближе, все без исключения погибли при взрыве.

– В рубке все целы! – сообщил Чучундра.

– У нас тоже, – ответил я.

Чернуха снова дала полный ход, не давая торпедам взять нас в кольцо, а Ксюша сглотнула и выскочила из кресла. Чернуха теперь не маневрировала, перла на прямик, потому что после столь мощного взрыва на придонном эшелоне ничего не могло остаться, даже жгутики посрывало в радиусе двух километров, то есть, до самого конца минного поля. Опасность представляли лишь СГТ, если зажмут нас в плотное кольцо, но им не хватит на это времени, надо лишь не зевать Чернухе.

– Чучундра! В арсенал с медкомплектом! – услышал я голос Ксюши по общей связи.

И без того было ясно, что Бодрому, не пристегнутому ремнями, пришлось не сладко, но выдумывать, что с ним произошло, я не стал. Лучше узнать самое страшное, чем накручивать себя, пока бой еще не кончился. Хотя, раз Ксюша затребовала медкомплект, Бодрый, по крайней мере, жив.

Все средства обнаружения, кроме сонара, работали, камеры тоже не пострадали, а проверять лопатки турбин не было времени. Мы вырвались из пределов минного поля, не меняя глубины.

– Дай под днищем хотя бы пару километров, – попросил я Чернуху. – Иначе опять нарвемся. Для патрульных там еще слишком глубоко, но по крайней мере мина снова не вышибет нас из парового кокона.

– Выполняю! – ответила Чернуха и подтянула на себя ручку управления.

«Толстозадый» начал пологой «горкой» терять глубину. Это уменьшало нашу линейную скорость относительно дна, но не настолько, чтобы торпеды смогли нас догнать или атаковать с флангов. Впрочем, меток на радаре было не мало, и маневрировать «зигзагом удачи» точно придется. Чуть позже, но придется неминуемо.

– Мне нужна Чернуха в арсенале, – севшим голосом сообщила Ксюша по общей связи. – Я не знаю, как остановить кровь.

Чернуха в поселении слыла неплохим медиком, и даже на операциях ассистировала Дохтеру. Никто, кроме нее, не мог похвастать знаниями в этой области.

– Долговязый, в рубку! – велела Чернуха.

У меня душа ушла в пятки. Я совершенно не был готов вести батиплан на маршевом моторе. Ни морально, ни в плане умений. Но Чучунда готов был еще меньше, а Ксюше придется сменить меня в стрелковом комплексе, иначе мы останемся вообще без огня.

Но делать нечего, я вскочил и протиснулся по коридору в рубку.

– Смотри на глубиномер, – велела Чернуха. – Как покажет три пятьсот, аккуратно отдай ручку и возьми курс параллельно дну. Аккуратно! Я тебе демпфер поставила на максимум, он не позволит резво качать ручку, снизит маневренность но не даст «Толстозадому» вывалиться из парового тоннеля. Не дрейфь.

Она чмокнула меня в уголок губ и скрылась в коридоре. Я занял место в кресле первого пилота и пристегнулся. На табло глубиномера быстро менялись показания. Я попробовал установки демпфера – ручка, действительно, двигалась с большим трудом, видимо, мешали сервоприводы автопилота, о чем позаботилась Чернуха. Рули можно было отклонить на любой угол, но медленно. Я это учел, когда выводил батиплан на траекторию, параллельную дну, и вышло неплохо.

– Чайка, мы без огня, – сообщил я по общей связи.

– Минута. Надо Чернухе помочь.

Минута в наших условиях – бездна времени. Каждые десять секунд мы отмахивали семьсот метров по прямой, а четыре километра – почти половина от эффективной зоны обнаружения локатора. За это время что угодно может измениться, а у меня сложности с маневрированием.

Вернулся Чучундра, занял место у запасного пульта и пристегнулся. Ему там места хватало, но был он белее мела. То ли ему тоже досталось при ударе, то ли Бодрый был настолько плох.

По тому, что Чучундра не сел в кресло второго пилота, я понял – Чернуха с Ксюшей решили перенести Бодрого в рубку и пристегнуть его тут. Вскоре послышались тяжелые шаги в коридоре. Я скосил взгляд и заметил Ксюшу. Она внесла Бодрого на руках, а рядом семенила Чернуха, держа над головой картридж с физраствором, от которого к катетеру на руке Бодрого тянулась прозрачная трубка.

Бодрый был плох. Очень. Лицо его превратилось в месиво из ран и гематом, сильно распухло, нос свернуло набок, глаза заплыли и были закрыты. На левую руку была наложена шина и жгут, а на бедре, кроме шины, были примотаны два хирургических зажима, видимо, сломанная кость разорвала бедерную артерию. Бодрый хрипел, при этом у него что-то в груди отчетливо булькало.

Его пристегнули, поставив картридж с физраствором на пульт, а я невольно глянул на наруч Ксюши, где была спрятана расческа из реликта. Раньше ее нельзя было достать, но теперь, на крайний случай, Вершинский сообщил Ксюше код отпирания. Ксюша перехватила мой взгляд и покачала головой.

– Почему? – напрямик спросил я.

– Малая доза ему не поможет, как не помогла мне, когда я разбилась, – ответила Ксюша. – А если он войдет в цикл, как я…

Я ждал, чем она закончит фразу, боясь, что прозвучит «лучше смерть». Но она не продолжила, просто сообщила:

– Пойду перезаряжу бункер. Бодрый не успел.

– Что с ним? – спросил я Чернуху, когда Ксюша скрылась в коридоре.

– Два открытых перелома. Рука и бедро. Сильная черепно-мозговая травма, ударился лицом в переборку. Не понимаю пока, открытая или закрытая, отек мешает. Несколько ребер сломано и одно, как минимум, пробило легкое.

– Шансы? – сглотнув, уточнил я.

– Без госпиталя равны нулю, – честно ответила Чурнуха. – У нас нет операционного робота, нет запаса крови, только физраствор.

– Реликт?

Чернуха не ответила, но на самом деле тут стоял вопрос, а что бы выбрал сам Бодрый? Предпочел бы он умереть, или дать вогнать в себя демона, как я это сделал с Ксюшей?

Между тем торпеды начали нас зажимать даже на самом выгодном для нас эшелоне. Не было ни малейших сомнений, что ими руководит ближайшая донная платформа, так как чувствовался опыт анализа наших маневров. Если раньше «зигзаг удачи» срабатывал на протяжении большей части пути, то теперь нам не давали его в полной мере использовать, загодя, очень загодя зажимая нас в кольцо. Так вышло с минным полем, когда нам некуда было сворачивать и пришлось прорываться. Теперь складывалась похожая ситуация – радар показывал метки в радиусе десяти километров в виде полукольца. Но и сзади не было чисто. Стоит нам сделать полный разворот кругом, на нашем пути снова встанет минное поле и сверхглубинные торпеды, оставленные позади. Твари учились, и учились быстро. В этом была их сила, кроме числа.

Чернуха глянула на показания радара и мы с ней переглянулись. Говорить не особо хотелось. Уже было ясно, что одними маневрами мы точно не обойдемся. Но даже если ввяжемся в драку, неизвестно, насколько впереди плотно. Нам может банально не хватить боеприпасов или огня, если тварей по курсу окажется слишком много.

И еще у нас был Бодрый. Это в значительной мере все осложняло.

– Сколько нам вообще осталось до острова? – спросил я.

– Шесть часов, – ответил Чучундра севшим голосом.

Похоже, он сдрейфил. Но это была меньшая из наших бед.

Самой большой бедой был соблазн, снедавший меня. Точно такой же, какой побудил два года назад спасти Ксюшу, не дав ей умереть. Я много раз думал, спас ли я ее, или скормил демону, но сейчас, глядя на умирающего Бодрого, я был уверен, что надо поступить так же, как я поступил тогда.

– Сменишь? – я глянул на Чернуху.

– Хочешь поговорить с Чайкой?

– Да.

– Не надо.

– Почему?

– Я сама не хочу, чтобы Бодрый стал, как она. Все-таки он мой, формально, мужчина.

Я заткнулся и выбрался из кресла. Крыть было нечем. Пока Бодрый без сознания, только она могла что-то решить за него.

Я проморгался и протиснулся в коридор, лишь там позволив слезам залить щеки.